Молчи

— Крис… — Виктория, прошу тебя. Мужчина накрыл широкой ладонью её, что безостановочно теребила складку брючной юбки на колене, надеялся, что этот жест, сумеет хоть немного придавить хаос, что метался внутри жены. Сам же Кристофер чувствовал, как тяжело бьётся сердце где-то в горле, но накручивать жену ещё больше он не собирался. — Пишут, что он лучший в своём деле, — добавил он, понижая голос. Виктория стиснула его ладонь обеими руками, подняла глаза и принялась выискивать в тёмной радужке напротив хотя бы тень уверенности. Ей казалось, что без этой поддержки она бы уже свихнулась — ещё в тот самый первый день, когда стало окончательно ясно: с дочерью случилась беда. Виктория выдавила из себя горькое подобие улыбки, лить слёзы сейчас — глупая, непозволительная роскошь. Нужно двигаться, искать дальше. Пробовать всё, что в их силах, возможное и невозможное. Мистер Лонг плавно свернул на парковку и, заглушив мотор, затянул ручник до характерного треска, обернулся к заднему сиденью и потянулся к тонкой кожаной папке — досье, собранное ещё в день исчезновения Изабеллы, вся та скудная бюрократия, в которую превратилась жизнь их девочки. В памяти всплыло утро после выпускного, Виктория тогда места себе не находила — металась по гостиничному номеру туда-сюда, корила себя сотни раз за то, что не взяла номера подруг дочери или хотя бы кого-то из тех ребят, с кем та отправилась на вечеринку. Пыталась успокоиться банальным «Изабелла не маленький ребенок, ей двадцать один, она взрослая». К десяти утра на звонок дочери ответил автоответчик: «Абонент временно недоступен», а уже через полчаса, выбив из сонного методиста группы телефоны, терзала звонками подруг Беллы. — Кристофер, трубки не берут! — Милая, скорее всего, телефоны просто сели, — уговаривал он. — Дети спят после ночных развлечений. Успокойся. Но её было уже не остановить, и, как показало время, материнское сердце не обмануло. Тревога Виктории оказалась не истерикой, а предчувствием, и потом выяснилось, что подруги были уверены: Изабелла давно дома, и спит в своей постели. В ночь выпускного компания то рассыпалась по залу, то снова сбивалась в кучу, но в целом ребята держались друг у друга на виду. Мишель, обнимая Гарри, опрокидывала очередной шот. Эмми до самозабвения выплясывала на танцполе. Именно тогда в общий чат пришло сообщение от Бэль. «Тошнит, перебрала, кажется. Вызвала Uber, еду домой». Пьяные, разгорячённые, они не придали этому должного значения. Никто не вышел проверить, не перезвонил, не удостоверился лично, тогда всё казалось абсолютно нормальным. Толпа знакомых лиц вокруг создавала ложный кокон безопасности, а история с преследованием как-то сама собой отошла на второй план. Минут через двадцать пришло второе сообщение: «Уже дома, буду спать». Никто и подумать не мог, что это писала не Изабелла.

***

Спустя несколько часов, когда пазл начал складываться, подруги — сонные, с трясущимися руками и явным похмельным синдромом приехали в гостиничный ресторан, где остановилась семья Лонг. И полились откровения, к которым родители оказались совершенно не готовы. Каждое слово било наотмашь. Преследования, пугающие сообщения от скрытого номера, угрозы. Пистолет, которым Саймон однажды пугал Изабеллу. Сталкинг, ночные визиты, проколотые шины у машины Марка. Подкуп инспектора в участке, того самого, куда девушка относила телефон с угрозами как улику, телефон, который на следующее утро магическим образом материализовался на её прикроватной тумбочке, хотя должен был быть в отделении на проверке. Апогеем истории стал рассказ о том, как преследователь усыпил Мишель. Белла перебралась к подруге — дома оставаться было невыносимо, и однажды утром Мишель проснулась с чугунной головой и полным провалом в памяти, а Изабелла сидела на краю кровати, белая как простыня. Роберта — которого сталкер называл не иначе как «начальник охраны». Тот самый Роберт, что беспрецедентно заявился прямо на выпускной и при свидетелях вручил Изабелле букет белых роз. Букет, который до сих пор стоял в вазе, вперемешку с остальными цветами. Сомнений в том, что это похищение, не осталось ни на йоту. — Почему? — голос Виктории сорвался на шёпот. — Почему она ничего нам не рассказала? Мишель опустила взгляд в стол. — Она боялась потревожить ваше спокойствие. Не хотела пугать вас, миссис Лонг. Да и была уверена, что сразу после выпускного уедет в Бирмингем, и тогда этот Саймон наконец отстанет. Как только первая волна шока прошла, а истерика сменилась звенящей пустотой, включился разум. Лонги и подруги Изабеллы принялись собирать информацию. Всё, что можно: скриншоты переписок из общего чата, которые Бэль отправляла девочкам, её голосовые сообщения с описанием произошедшего. Итан, сидевший рядом с Эмми и державший её за руку, пока Мишель отпаивала миссис Лонг сердечными каплями, вдруг подал голос: — Если этот Роберт засветился на выпускном, его должно быть видно на фотографиях. Мысль была отличной и она подтвердилась почти сразу — снимок нашёлся у фотографа, снимавшего торжественную часть, — мужчина вручающий Изабелле цветы, пока родители стоят рядом, а еще на случайном кадре, сделанном кем-то из выпускников и выложенном в общий чат. Мистер Лонг мужчина зрелого возраста, удивительно спокойный и рассудительный, вывести его из себя казалось задачей со звездочкой. Примерный семьянин, посвятил жизнь женщине, с которой познакомился еще во время университетской практики, тогда она была совсем юной — выпускницей старшей школы, и разница в возрасте казалась обоим непреодолимой стеной. Они расстались, едва встретившись, но судьба распорядилась иначе: через три года столкнулись в парке и запали друг другу в самое сердце. Так началась их история длиною в двадцать пять лет. Кристофер вел себя как подобает джентльмену: красивые ухаживания, цветы без повода, походы в кино — сначала на первые ряды, а позже на последние, где под прикрытием темноты можно было украсть несколько торопливых поцелуев. Предложение руки и сердца, красивая свадьба, устроенная их родителями, которые всецело одобряли союз, считая обоих прекрасным образцом европейской интеллигенции: дантист и учительница — чем не идеальная пара? Через несколько лет, после огромного количества попыток, тревог и молитв, на свет появилось их долгожданное, безумно желанное дитя. Изабелла. С того дня весь его мир принадлежал двоим: жене и дочери. Спустя годы они с Викторией не раз предпринимали попытки подарить Белле брата или сестру, но этому не суждено было случиться. Осознав, что девочка останется единственным ребенком, Кристофер поставил себе цель стать для нее лучшим отцом. В меру строгим, но внимательным, дать лучшее детство, хорошее образование, и, что важнее всего, — лучший пример того, как должен вести себя мужчина рядом с женщиной. Мужчина не раз задумывался о развитии собственного бизнеса: опыт, накопленные финансы, репутация — всё позволяло расшириться, открыть сеть клиник вместо одного частного кабинета. Но расширяться означало отдаляться от семьи, пропадать и он остановился на малом, делал ставку на то, что Изабелла пойдет по его стопам. Малышка с детства интересовалась медициной: бесконечно расспрашивала отца о том, как устроено тело, почему идет кровь и зачем нужны прививки, а он с удовольствием отвечал, осторожно фильтруя информацию, чтобы не напугать, но и не погасить искру любопытства. Когда пришло время определяться с будущей профессией, она сказала с улыбкой: «Медицина, пап. Только медицина». Он видел, что дочь подготовлена, знает о трудностях и спокойно реагирует на кровь. Всё складывалось идеально. И тем громом среди ясного неба прозвучала новость о смене направления после первого курса. Изабелла объявила, что уезжает в другой город и меняет специальность. Для Кристофера это стало ударом под дых. Непонимание и разочарование плотно засели в груди, никакие аргументы дочери не могли объяснить столь резкой перемены. В тот момент, погруженный в собственные мысли, он не заметил странной смены настроения самой дочери. Отцовское сердце шептало: что-то пошло не так, но он впервые в жизни решил не слушать этот внутренний голос. Возможно, в её упрямстве он видел крушение собственных нереализованных амбиций, а возможно, списал всё на каприз и излишнюю мягкость в их с Викторией воспитании. Изабелла поставила ультиматум: либо они поддерживают её, либо она уезжает сама. Кредит на образование, общежитие, подработка — не проблема. Скрепя сердцем и только после долгих уговоров жены, он согласился на финансовую поддержку. Но внутри еще несколько лет не мог до конца принять её решение, банально традиционный взгляд рухнул. Первое время между ними стоял холод: редкие звонки, попытки переубедить, тяжелые паузы в разговорах и лишь к последнему курсу он сдался окончательно — в конце концов, это единственный ребенок, тратить драгоценное время на обиды идиотская затея. Сейчас, когда случилась беда, он чувствовал остроту упущенных лет почти физически. Время, потраченное на холодность, жгло изнутри сильнее любой ярости. В течение следующих двух дней семья Лонг вместе с Эмми и Мишель развернули настоящий штаб, и первым делом обратились в полицию, изначально заявление принимать отказывались — мало ли, студентка загуляла, — но стоило предоставить факты, указывающие на похищение, как дело сдвинулось с мертвой точки. Они подключили администрацию университета, благотворительные организации, девушки без остановки писали во все возможные СМИ, газеты, локальные группы по поиску пропавших. Рассылали ориентировки знакомым и даже в приюты, куда Изабелла не раз ходила волонтёрить. Оттуда тоже подтянулись ребята, готовые помочь с расклейкой объявлений. Резонанс нарастал: газеты пестрили заголовками о похищении выпускницы, городские паблики дублировали посты с просьбой о помощи — объявления с улыбающимся лицом Изабеллы появились в каждом районе. Но по истечении сорока восьми часов у полиции не было ни единой зацепки, никаких улик. Геометка телефона оборвалась прямо в клубе, переписки подтянули, но вычислить IP-адрес, с которого отправлялись сообщения, оказалось для следствия непосильной задачей. Следы вели в никуда. Просмотр камер наблюдения тоже ничего не дал, последняя запись, где присутствовала Изабелла, — момент, когда она заходит в уборную, а дальше — пустота. Видео продолжалось, но, как выяснилось, это была дистанционная склейка, на что администрация клуба разводила руками: они к этому не причастны. Фотография Роберта не принесла результатов. Следователь заверил, что это отличная улика, и обещал усердно работать, буквально тем же вечером он сообщил, что никаких совпадений по базам пока нет. Самого Саймона снимков не существовало, ни одна из подруг никогда не видела его вживую, фоторобот составлялся исключительно со слов Изабеллы, которыми та делилась с девочками — высокий, в балаклаве, русые волосы, черные глаза. Этого было недостаточно. На третий день стало очевидно: дело застопорилось. Полиция, по их собственным заверениям, активно работала, но Эмми и Мишель, помня о подкупленном инспекторе, не сомневались — либо ищут не усердно, либо кому-то уже заплатили достаточно, чтобы поиски прекратились. Слабую надежду давали только газеты, информация крутилась, лицо Изабеллы мелькало постоянно, ровно до тех пор, пока они не попытались добавить к ориентировке фото Роберта — единственного реального подозреваемого. Фотографию у них приняли, но в печать она так и не вышла ни в одном издании. Напряжение нарастало с каждым часом. Кристофер валился с ног, но продолжал неустанно обзванивать больницы, морги и полицейские участки. Спрашивал о поступлении девушек, подходящих под описание Изабеллы, называл её имя, диктовал приметы. Несколько раз сердце пропускало удар — совпадения были пугающе близкими, но ни одно тело, ни одна найденная пациентка не оказались их дочерью. Он держался ради Виктории, женщина больше не находила себе места. Первые седые пряди проступили на её висках после того самого выезда в морг на опознание. Для семьи Лонг то утро обернулось чудовищным облегчением — это не он, для другой семьи — непоправимой трагедией. Виктория винила себя во всём, без конца прокручивала в голове последний разговор, искала в нём знаки, которые пропустила, уже тогда материнское сердце кольнуло тревогой. Но она списала всё на преддипломный стресс, экзамены и, возможно, несчастную любовь, в которой Бэль пока не хотела признаваться. Теперь же страшные мысли терзали её безостановочно. Сложно принять тот факт, что твоего ребенка похитили. Тот, кто мог творить с ней что угодно: причинять боль, насиловать, издеваться, а в конце своих извращенных желаний — просто убить. Миссис Лонг гнала эти образы прочь, едва они возникали в воображении, но они возвращались снова и снова, стоило ей остаться наедине. Её утро теперь вырастало из бессонной ночи, начиналось с горсти успокоительных и таблеток от давления, а дальше — бесконечные звонки, письма, ориентировки. Единственное, что удерживало женщину на плаву — чувство что их девочка жива. Администратор встретила их за стойкой. Вежливая улыбка, стандартное приветствие. Уточнив фамилию, девушка указала на массивную дверь из светлого дерева. — Мистер Бомонд ждёт вас. Проходите, пожалуйста. Частный детектив Чарльз Бомонд славился отличной репутацией, по крайней мере, именно так кричали заголовки статей, которые Виктория лихорадочно гуглила ночью, пока муж забывался коротким тревожным сном, проверять, соответствуют ли ожидания реальности, у семьи Лонг времени не было. Они и без того жили с ощущением, будто кто-то поставил их на таймер, и стоит ему прозвенеть — случится непоправимое, мрачная статистика похищений не давала покоя — первые, самые эффективные сорок восемь часов поисков уже прошли. А результатов не было до сих пор. — Мистер Лонг. Интеллигентного вида мужчина в тёмной рубашке с закатанными до локтей рукавами поднялся из-за стола, пожал руку Виктору, затем он перевёл взгляд на Викторию и сдержанно кивнул. — Миссис Лонг. Прошу, присаживайтесь. Чарльз жестом указал на кресла и направился вглубь кабинета. Помещение разительно отличалось от кинематографических шаблонов: никакого полумрака, облаков сигаретного дыма и пустых стаканов из-под виски. Стены выкрашены в спокойный светло-серый оттенок, и всё пространство заливал мягкий утренний свет, проникающий сквозь широкое окно. Слева вдоль стены высился длинный стеллаж, заставленный книгами и архивами, между ними теснились награды, статуэтки и пара фотографий в тонких серебряных рамках — детали, которые придавали кабинету уют. Справа на стене висела большая карта Великобритании, а рядом детальная схема Лондона и окрестностей, с воткнутой в неё несколькими красными флажками. Чуть поодаль стоял флипчарт, наспех вытертый, но хранящий бледные синие разводы от маркера — следы недавней работы. Сам Чарльз опустился в кресло за белым столом, на котором царил хирургический порядок: рабочий ноутбук, кожаный органайзер с канцелярскими принадлежностями и аккуратная стопка чистой бумаги. Кристофер и Виктория заняли места в креслах напротив и началось наконец-то то, ради чего они ехали в самый центр попадая во все возможные пробки утреннего Лондона. — Вы говорили, что собрали предварительную информацию о событиях, которые происходили до исчезновения вашей дочери,— произнёс Чарльз, поочерёдно заглядывая в глаза каждому из супругов. — Похищения, — резко поправила Виктория. Чарльз чуть склонил голову, принимая поправку. — Похищения, — повторил он мягче. — Изабеллы Лонг. Я читал утреннюю новостную сводку. Дело уже на слуху. — Всё так, — кивнул Кристофер, сжимая подлокотник кресла. — Вот только результатов пока никаких. Совсем. Виктория подалась вперёд, не в силах больше выносить эту вежливую, выматывающую прелюдию. Её голос дрогнул, но взгляд остался твёрдым: — Вы можете помочь найти нашу девочку? Она смотрела на мужчину напротив с той отчаянной надеждой, какая бывает только у людей, загнанных в угол. Сама ситуация убивала её изнутри, держать себя в руках, когда твой единственный ребёнок так и не вернулся домой, когда каждая минута кажется вечностью — это выше человеческих сил. — Я сделаю всё возможное. За свою карьеру — сначала в полиции, а затем в частном сыске — он прошёл классический путь профессионального выгорания и стал частником, накопив достаточно опыта. У больше не осталось иллюзий, но сохранилась холодная работоспособность, он прекрасно понимал чувства, с которыми к нему приходят люди: подозрения в неверности, разбитые горем семьи после убийств, которые полиция списала в архив за недостатком улик, или вот как сейчас — пропажа. Пропажа, как он про себя это называл. Родители почти всегда убеждены, что их дитя не могло просто взять и исчезнуть. Уйти по собственной воле. Нет. Их непременно похитили или случилось что-то куда более страшное и непоправимое. Чарльз не раз убеждался, что чаще всего дело заканчивается загулом буйного подростка, которого, если повезёт, находят в одном из дальних районов города или в соседнем графстве. Ситуацию с похищением, о которой так уверенно трубили газеты, он не то чтобы подвергал скептическому сомнению, но, не зная всей картины целиком, не имел права утверждать наверняка. Слишком много раз он видел, как отчаяние дорисовывает в голове убитых горем людей сценарии куда более зловещие, чем те, что происходили на самом деле. — Давайте по порядку, с самого начала.

***

Утро в доме Райли начиналось у каждого по-своему. Саймон проснулся, как всегда, рано, но на этот раз — удивительно отдохнувшим. Частые приступы бессонницы временно отступили, хотя это ещё ни о чём не говорило, мужчина давно привык к цикличности: несколько ночей крепкого, почти мёртвого сна неизменно сменялись неделей кошмаров и отсутствия нормального отдыха. Именно тогда, когда усталость валила с ног, начиналось самое увлекательное — сонные параличи, и существо с пустыми глазницами, до жути напоминающее саму Смерть, бродящее по спальне. Иногда оно присаживалось на край постели, продавливая матрас вполне реальной тяжестью, а иногда проводило ледяной ладонью по его лицу — медленно, почти нежно. В такие моменты сердце натурально вылетало из груди от впрыска адреналина в кровь. Саймон выпрыгивал из постели в холодном поту и понимал: пока не выбьет всю дурь из больной головы, о том, чтобы снова лечь и расслабиться, не могло быть и речи. Он знал, что это галлюцинации, знал, что ничего из этого не реально, но видеть такое — и при этом оставаться полностью беззащитным, не способным не то что дотянуться до оружия, а просто пошевелить пальцем или выдавить хоть слово… К такому привыкнуть невозможно. Впрочем, существовало одно волшебное правило: не спать на спине — работало безотказно. Освежающий душ помог окончательно сбить остатки утренней сонливости, а вместе с ней и лёгкое чувство досады. Он стоял под горячими струями, упираясь ладонями в прохладный кафель, и смотрел вниз. Твёрдый стояк на пару с пробуждением привычное дело, вот только его куколка, хоть уже и находилась в его доме, всё ещё не лежала в его постели. Ситуация была исправима и её можно было решить куда быстрее — прояви он больше грубости и силы в процессе приручения, но каким бы аморальным ублюдком Саймон себя ни считал, пойти против того, что Мария сказала прошлым вечером, оказалось сложнее, чем он ожидал. «Мисс Лонг призналась, что её уже когда-то изнасиловали». Если это правда — паскудно, очень паскудно. Это меняло динамику и замедляло развитие их отношений. — Отношений? — с усмешкой произнёс мужчина, но слова утонули в шуме воды, льющейся из душа. Называть происходящее «отношениями» и пытаться подобрать этому хоть какое-то определение было занятием бессмысленным. Отношения бывают рабочими, дружескими, романтическими, в конце концов, но то, что разворачивалось между ним и этой девушкой, не подходило ни под один из существующих критериев. Скорее нездоровый интерес, подпитываемый личной развращённостью, глубокой испорченностью и тем пьянящим ощущением вседозволенности, которое приходит к мужчине, попробовавшему в этой жизни слишком многое. В большинстве своём — отборного дерьма. И теперь весь этот милый, небольшой багаж оказался направлен на юную, беззащитную студентку, которая, вдобавок ко всему, если говорит правду, была жертвой сексуального насилия в прошлом. Саймон выключил воду и потянулся за полотенцем. С другой стороны, даже если её слова — правда, он никогда не относил себя к тем отморозкам, что обвиняют жертв в том, будто они сами спровоцировали насилие. Спровоцировать человека, конечно, можно, на агрессию — безусловно. На конфликт. На драку. Но то, что происходит дальше, всегда зависит только от самого человека, а не от жертвы. От того, в чьих руках оказывается сила. В голове сами собой всплыли тёмные кадры из прошлого: камера с тусклым освещением, бетонные стены в потёках сырости, пол с бурыми, давно въевшимися разводами крови, и связанный человек на стуле. В такие моменты главное — контроль. Это ведь не просто возможность получить нужную информацию или выпустить пар, зная, что мразь перед тобой положила нескольких твоих сослуживцев и творила в своей жизни такое, от чего у нормального человека кровь застыла бы в жилах. Нет. Это бесценный опыт контроля собственной агрессии, умение прислушиваться к голосу здравого рассудка даже тогда, когда всё внутри дрожит от звериного желания резать, рвать и убивать. Не каждый способен пытать человека, о, далеко не каждый. Для этого нужна железная психика, рука, которая не дрогнет перед новым ударом, и, что куда сложнее, — способность вовремя остановиться, когда адреналин в крови достигает такой концентрации, что собственный голос кажется чужим. Саймон провёл ладонью по влажным волосам, откидывая их назад, и взглянул на своё отражение в запотевшем зеркале. Пока новых заданий не поступало, у него было время. Время, которое он мог скрупулёзно потратить на то, чтобы покопаться в прошлом мисс Лонг и удовлетворить собственный интерес. Выяснить правду самостоятельно, а если не получится сложить два плюс два — что ж, всегда оставался запасной вариант: припереть девчонку к стенке и спросить напрямую, а за каждое уклонение или лживый, на его взгляд, ответ наказывать. Но ведь это слишком просто и скучно. Он давно уже не спецназовец в SAS, не так часто занимается разведывательной деятельностью и сбором данных в полевых условиях. Выяснить всё самому, без грубой силы и прямого давления — это стало для него делом чести. Маленьким личным вызовом. Утро персонала в доме Райли начиналось с привычной, отлаженной до автоматизма рутины. Мария, как всегда, обходила дом с особой внимательностью, повода не было — она всегда так делала. Ни одна задача, даже самая пустяковая, не пускалась на самотёк, именно за эту дотошность, граничащую с одержимостью порядком, её работодатель ценил превыше всего. Горничные наводили лоск в гостиной: взбивали подушки на диванах, протирали мебель от иллюзорной пыли, которая попросту не успевала осесть на полированных поверхностях. Чистота и порядок были для Саймона не прихотью, а принципом, он не педантичный фанат, взрывающийся от одной соринки на полу, — нет, но корни этой потребности уходили куда глубже. В детстве у него не было ни порядка, ни чистоты, совсем ничего, сплошная разруха и хаос, а юность он посвятил армии, где его научили заправлять постель так, чтобы углы были под прямым углом без единой складки на поверхности. И вот чистота и порядок нравились ему куда больше. На улице вовсю заливались птицы, из распахнутых окон в дом вливался свежий воздух с приятной утренней прохладой и насыщенным ароматом хвойного леса. Распылители орошали газон мелкой водяной пылью, и в лучах поднимающегося солнца над травой вспыхивали радужные оттенки. Садовник аккуратно подрезал кусты самшита, не придавая им вычурных форм, последнего Райли терпеть не мог, но ландшафтный дизайнер когда-то настоял на обустройстве территории, и пришлось уступить. Строго, максимально сдержанно, но со вкусом, ярких цветников и альпийских горок здесь не было, зато вечнозелёных кустарников и деревьев было более чем достаточно. На заднем дворе носились Аш и Нокс, затевая свои игры. Два добермана — чёрные пятна среди травы. Будь они недрессированными и разного возраста, один из них наверняка давно загрыз бы другого в борьбе за территорию. Псы крайне агрессивно реагировали на любого нежелательного гостя, но одной короткой команды из уст доверенного человека хватало, чтобы оба послушно уселись на задние лапы, не издав ни звука. Как бы сильно Изабелла ни испугалась при первой встрече, команда «свои» уже была отдана, а это означало, что ни один из доберманов даже не залает в её сторону. Исключением стал бы только случай, если девушка вздумает наброситься на Марию, Роберта или самого хозяина дома. Но страх перед собаками уже сыграл свою роль: на ближайшее время можно было не опасаться попыток побега, впрочем, на улицу её пока и не выпускали. Адаптация должна проходить постепенно. Охранники меняли пост после суточного дежурства. На этот раз докладывали не Роберту, а его заместителю — Лиаму. Славный парень, пусть ему ещё не исполнилось и двадцати шести. Ответственность, с которой он подходил к работе, с лихвой перекрывала недостаток возраста. Мужчины между собой лишь ухмылялись, обсуждая появление новой гостьи и те фокусы, что она устроила в первый же день. Разговоры о сочной попке, которую девушка выставила напоказ, велись вполголоса, с оглядкой — так, чтобы никто лишний не услышал. Иметь неприятности из-за временной девки хотелось в последнюю очередь. Осуждение по поводу того, что она находилась здесь явно не по своей воле, никого не тревожило, деньги закрывали глаза. Да и любовные дела начальника их не касались — девочка попсихует и успокоится. К тому же очаровательные гостьи в этом доме были не в первый раз. И плевать на очевидную разницу в добровольности. Завтрак Саймона прошёл в одиночестве. Он ожидал увидеть Изабеллу к этому времени, но когда Мария сообщила, что девушка всё ещё спит, желания поднимать её насильно не возникло. Её организм и психика несли колоссальный ущерб. Райли прекрасно осознавал, какой стресс причиняет ей самим фактом своего существования и сложившейся ситуацией, а ведь до этого были ещё и экзамены, нервы, недосып. Сон в данном случае лучшее лекарство. К тому же сделка, которую он предложил девушке перед тем, как отправить её в постель, была важной проверкой сразу по нескольким направлениям. Во-первых, семья, оценить, насколько сильно девушка привязана к родителям. Понимает ли она, что в перспективе любое неповиновение может отразиться не только на ней самой? Во-вторых, уровень послушания и строптивости куколки. Хотелось понять, как быстро она выполнит то или иное действие, когда ею движет не страх, а нечто иное. Удовлетворение личного интереса, любопытство или надежда. Если она окажется хорошей девочкой, это станет отличной почвой для дальнейших манипуляций. Хочешь что-то? Будь так любезна, постарайся. И наконец, самое важное: что именно она скажет в разговоре с семьёй. Устроит истерику и выплеснет лишнюю информацию? Или попытается убедить родителей, что с ней всё в полном порядке? Какой бы вариант она ни выбрала, любое её слово обернётся против неё самой. Однако не хотелось, чтобы его имя всплывало где бы то ни было, привлекая ненужное внимание, а особенно внимание военных. Для всего остального мира Саймон Райли был официально мёртв уже очень давно. Убил командира, затем собственную семью, включая племянника Джозефа, во время приступа неконтролируемой агрессии, поджёг дом и сжёг себя вместе с ним к чёрту. Для всех мёртв, для некоторых военных структур — живее всех живых, пусть его имя и числится только в засекреченных файлах, под грифом секретно. Не было секретом и то, что прежние командиры, вероятно, знали, чем на самом деле занимается бывший оперативник, от них скрыть такое практически невозможно. Вопрос заключался в другом: почему они закрывают глаза? Возможно, из-за того, что доказать его причастность к некоторым вещам было чертовски сложно, а возможно — из уважения к прошлым заслугам. Как бы то ни было, даже не имея ясного мотива для бездействия, его пока не трогали. Даже после террористического акта в офисе Джеймса Дуэйна, а это было именно оно — спланированное шумное нападение. Несколько убитых охранников и сотрудников. Сам Дуэйн. О психологических травмах выживших даже речи не шло. Но раз военные не реагируют, даже не пытаются выйти на связь, значит, Гоуст ещё не совершил достаточно чудовищных поступков, чтобы стать целью для бывших братьев по оружию. Если бы они начали копать Стивен уже бы это засёк, но пока было глухо. Саймон отдавал себе отчёт в том, что рано или поздно это случится — он умрёт, очевидно, не своей смертью. Прикончат во время выполнения задания, просто не успеет уклониться, не заметит врага, окажется слишком самоуверен. А возможно, за ним придут, штурм, тот же SAS. Прятаться он не станет, но и без боя не сдастся, кто не рискует — тот не пьет шампанского. Ведь так? Ближе к полудню Фантом скинул информацию, которую удалось нарыть за очередную бессонную ночь. График сна Стивена был, мягко говоря, сомнительным. Парень редко проводил время за чем-то очевидно здоровым — прогулки по парку, упорная работа в зале, нормальная еда. Редко проводил время и с девушками, его откровенно смущало присутствие шлюх, хотя, будучи мужчиной, он явно не отказывал себе в сексе с красавицами. Но искал он совсем другого — здоровых, правильных, почти традиционных отношений. Того, что никак не вязалось с его образом жизни и родом деятельности. Можно было бесконечно травить шутки и глумиться над парнем, как это делал Бутчер, но Саймону было его даже жаль. Иметь всё — деньги, власть, информацию, возможности, — и не иметь той единственной вещи, которая принесла бы искреннюю отдушину. Это тяжело. Он не желал Стивену душевной пустоты или боли, просто мыслил исходя из того опыта, что получил в этой жизни. Пройдёт время, и парень осознает: никакой любви, приправленной ванильными специями, не существует. Её нет. Миф. Всё пройдёт и он успокоится. Ближе к полудню проснулась и сама Изабелла, Мария доложила об этом почти сразу, но Саймон не спешил покидать кабинет. Ни чтобы зайти к девушке, ни чтобы появиться за обеденным столом. Он давал ей пространство, возможность проявить то самое послушание и — чем чёрт не шутит — инициативу, которой он от неё ждал. Сейчас куда сильнее его сейчас занимал анализ полученных данных. Стивен: «Не знаю, что конкретно ты ищешь, но закономерность есть. Смотри сам». Исходя из того, что предоставил Фантом, Изабелла была достаточно активной на первом курсе в Бирмингеме и точно так же она не думала отключать ни геолокатор, ни сам телефон, привязанный к оператору сотовой связи. Когда знаешь как, подтянуть историю перемещений не составляет труда. Саймон не знал, а вот Стивен плавал в этом информационном поле как рыба в воде. Только не обычная рыба, а самая настоящая косатка — с виду безобидная, как игрушка, по факту один из самых опасных хищников в своей среде. Маршрут Изабеллы был предсказуем: дом-университет, где она проводила львиную долю времени, затем кафе или прогулки, с кем именно гадать не пришлось. Поднять её прежние контакты не составило для хакера ни малейшего труда. Фантом достал целый месяц передвижений, две недели активного курсирования по центральной части Бирмингема: торгово-развлекательные центры, кафе, парки, продуктовые магазины, частные дома подруг, клиника отца. Было бы интересно посмотреть, как она жила раньше, до всего этого, но определённая картина уже вырисовывалась — девушка вела социально активный образ жизни, не любила сидеть на месте и постоянно находилась в движении. Если так было всегда, то её передвижения за последние два месяца кардинально отличались от прежней нормы. Раньше застать её дома в выходные было практически невозможно. Возможно, дело было в том, что в крови ещё гуляла юность — пережиток школьных лет, который не успел выветриться из светлой головы, а сейчас она просто повзрослела, решив сменить шумные прогулки на волонтёрские центры, обретя осознание важности помощи другим. Всё могло быть именно так, легко и весьма логично. Но. Карта передвижений резко менялась после ночи с тридцатого на тридцать первое мая. Точка на схеме ясно указывала местонахождение: за Бирмингемом, неподалёку от парка Кинсбери Уотер, в одном из арендованных коттеджей. Свежий воздух, деревья, Ривер Там поблизости — отличное место для отдыха и уединения с природой или для студенческой вечеринки. Изабелла пробыла там с девятнадцати пятидесяти пяти тридцатого мая до двух ноль пяти тридцать первого и покинула вечеринку, заказав Uber, очевидно, не буянила в пьяном угаре, потому что водитель поставил ей пять звёзд за поездку. И вот после этого вечера маршруты изменились радикально. Четыре дня точка Изабеллы не перемещалась никуда дальше родительского дома. На пятый день — короткий визит в университет, день, когда она забрала документы, продуктовый магазин рядом с домом и всё. Неделя упорного заточения в четырёх стенах, а после — автомобильная поездка в Лондон, в Эгаму, где она и жила всё это время. Точка. Конец маршрута. Было очевидно: в ту ночь произошло нечто, что кардинально повлияло на поведение Изабеллы. Если это и было изнасилование, о котором девушка рассказала Марии, то, вероятнее всего, оно случилось именно тогда. Для Саймона это стало настоящим мозговым штурмом, он прокручивал варианты один за другим. Изнасилование? Возможно, а может, и нет. Могла произойти любая казусная ситуация. Перепила и опозорилась? Вляпалась в другую неприятную историю? Стала жертвой травли и предпочла скрываться за стенами родительского дома, а после и вовсе сбежала подальше? Могло случиться что угодно, что способно ранить девочку семнадцати лет. Но если это было именно то, о чём она говорила, — то перед ним двойное преступление: изнасилование, да ещё и в адрес несовершеннолетней. Райли всегда проводил чёткую грань между ребёнком и подростком, но для него любой человек, не достигший совершеннолетия, воспринимался на уровне ребёнка. Даже если девушка в шестнадцать выглядела на все двадцать пять, ни о каком сексе или любом другом действии в её адрес не могло идти и речи. Откровенная мерзость. Он творил разные страшные вещи, но в адрес детей категорически нет. Ещё со времён своего тяжелого детства, а после и службы он усвоил одну важную истину: дети, какого бы возраста они ни были, остаются самой незащищённой частью населения, те, кого нужно оберегать, чтобы из них не выросли такие же моральные уроды, как он сам. Травмированные люди, подвергавшиеся насилию со стороны взрослых, а позже, осознав собственную силу и возможности во взрослой жизни, творящие преступления или сводящие счёты, поступая так, как когда-то поступали с ними. В своё время от этой скользкой дорожки его спасла армия, место, где можно было сбросить всю накопившуюся агрессию, научиться контролю и базовой справедливости. Ровно до тех пор, пока сам окончательно не потерялся в полном отсутствии той самой справедливости, которую так отчаянно искал сам. Серая мораль не имеет однозначного деления на добро и зло. Саймон: «Закономерность есть. Мне нужны идентифицированные контакты всех, кто был в том доме с тридцатого по тридцать первое». Сообщение улетело Стивену и отложив распечатки, мужчина устало потёр глаза, голова гудела от непрекращающегося мыслительного потока, который отказывался затихать. Аналитическое мышление настойчиво тыкало пальцем в этот день, в эту точку на карте — там что-то произошло. Люди не ведут себя так, если всё хорошо, они продолжают жить свою жизнь. Это не случайность.

***

Руки то и дело сжимались в кулаки пока я смотрю на собственное отражение в зеркале с обидой и жгучей, почти удушающей ненавистью. Отвращение подкатывало к горлу. Платье, которое подсунула Мария, пришлось принять без возражений, и сейчас оно плотно облегало грудь, неприятно прилипая к телу, словно вторая кожа, от которой хотелось избавиться. Содрать и надеть горнолыжный костюм, балахон, паранджу, да что угодно — лишь бы скрыть открытые участки кожи. Приличную часть прошедшей ночи я провела без сна, в лихорадочных размышлениях. Что делать дальше? Пойти на поводу? Сделать вид, что всё в порядке? Мило улыбаться, глядя в глаза мужчине, который несколько месяцев преследовал меня, похитил, а затем… Зажмуриваюсь и делаю несколько глубоких вдохов, если сейчас расплачусь — потечёт макияж, который пришлось нанести ещё в обед. Он сказал чётко: приведёшь себя в порядок, никаких голодовок, будешь вести себя «хорошо» — получишь звонок родителям. Всё ведь просто. Обед прошёл в одиночестве, и этому я была несказанно рада. Видеть его не хотелось. После того, что он сделал, в душе осталась огромная, зияющая рана, которая теперь активно кровоточила. Невозможно об этом не думать. Не вспоминать. Не ощущать на себе его руки снова и снова. Стоит закрыть глаза — воспоминания оживают, мучительные и яркие картины собственного падения. Только вот ненависть к нему так же же сильна, как и ненависть к самой себе. Реакцию собственного тела невозможно забыть, не получается вычеркнуть из памяти. Мерзко от самой себя, от того, как я реагировала, от того, что в какие-то моменты это… это было не тем, чего ожидаешь от прямого насилия. От насилия ждёшь только боли, ужаса и унижения. Я не могу сказать, что это было приятно — даже думать о таком мерзко, — но отрицать телесную реакцию невозможно, и от этого хочется рыдать в голос и рвать на себе волосы. Он знал, что делал, знал, какое замешательство это вызовет, знал, что я буду тонуть в этом, захлёбываться, и сделал это специально. Мария сообщила, что ужин будет через десять минут, и в этот раз он будет присутствовать. Страшно даже думать о том, что он может повторить. Подсыпать афродизиак или наркотики, не могу быть уверена, что в прошлый раз он не смешал всё вместе. Точно так же страшно представить, что он решит не заморачиваться. Что можно сделать это просто так, причиняя ещё больше боли своими действиями. Страшно подумать, что он может сделать всё намного хуже, намного больнее, если сам того захочет. Страшно, что может поднять руку и ударить, стоит мне ослушаться или начать истерить. Слишком много страшно, и ничего не безопасно. Он — опасность. Рядом с ним каждая клетка тела кричит об одном: нужно либо бежать, спасаться, спрятаться так, чтобы никогда не нашёл, либо драться до последнего вдоха. И пробовала отталкивать, вырываться, бить — всё безуспешно. Пощёчина, которую я ему отвесила, была встречена лишь снисходительной улыбкой, той самой, за которой слишком явно читалась угроза: повторишь этот фокус ещё раз — и последствия будут куда серьёзнее. Физическая боль, настоящее насилие, а не то, что он уже сделал. Убегать? Куда? Убегать можно было раньше, пока я не оказалась заперта, а убегать от него сейчас — всё равно что дразнить хищника, распаляя его интерес и разжигая аппетит. Коты, прежде чем съесть пойманную мышь, играют с ней, мучают до смерти. Только роли здесь распределены чётко: я — мышь, а этот ублюдок — огромный кот, которому доставит извращённое удовольствие поиграть в смертельные игры. Я боюсь представить, что это действительно может закончиться для меня смертью. Я не знаю, что у него в голове, не знаю, насколько он эмоционально нестабилен. Насколько душевно болен, раз решился похитить человека, удерживать и насиловать. Замереть? Абстрагироваться от собственной участи, это ведь единственное, что остаётся. Но возможно ли спокойно принять свою судьбу, наблюдая, как из тебя делают куклу для удовлетворения извращённых желаний? Под страхом смерти и физической боли — работает. Мозг отчаянно выбрасывает в кровь щедрые порции гормонов стресса, пытаясь заставить тело спасаться, сопротивляться и бежать, пока не поймёт, что проще отключиться и принять. Проще не делать лишних движений, если исход от них — только боль и страдания. Я боюсь этого человека. Боюсь до самой глубины души, до дрожи в кончиках пальцев. Раньше я не воспринимала угрозу настолько серьёзно. Не могла в полной мере оценить исходящую от него опасность, искренне надеялась, что этого не произойдёт. Он не сможет, не станет похищать да и зачем? Не будет насиловать. Но теперь, глядя на условия, в которые он меня поместил, я осознаю: у этого человека достаточно власти, ресурсов и возможностей совершать подобные преступления без страха наказания. Он решил, что может это сделать и сделал — я здесь. Он захотел тело, секс — он изнасиловал. Где гарантия, что, когда он наиграется и получит всё, что хотел, он не убьёт меня? Чтобы я не трепалась об этом в полиции, не кричала на всех углах, тыча пальцем в его сторону: «Саймон Райли — насильник и психопат». Мёртвые не говорят, они не дают показаний. — Мисс Лонг, время ужина, — доносится сквозь дверь ванной голос Марии. Я тут же сжимаюсь, втягивая голову в плечи. — Мистер Райли уже вас ждёт. — Да, — выдыхаю я неуверенно и тут же поправляюсь, стараясь придать голосу хоть каплю твёрдости. — Да, минута. Шаги Марии удаляются и когда я остаюсь одна, обнимаю себя за плечи, готовясь не к ужину, а к самой настоящей экзекуции. Я не верю ему, боюсь его. Он мне отвратителен, противен. Он пугает. Он делает больно. Он опасен. Каблуки стучат в такт моим медленным, почти нерешительным шагам, пока я направляюсь в сторону столовой, осматриваясь вокруг, впитывая каждую деталь коридора. Мария не идёт следом, не провожает подобно надзирателю, и это хороший знак. Хороший и одновременно пугающий. Мы останемся наедине. Только он и я. И никого, кто мог бы остановить этого человека, если он решит, что ужин — не единственное, что ему нужно. Хотя кого я обманываю? Будь Мария рядом, она бы вряд ли что-то изменила. Скорее тактично промолчала бы и покинула комнату, освобождая его от своего присутствия и лишая меня последней надежды на чью-либо помощь. Сердце ускоряется с каждым шагом, а тошнота подкатывает к горлу. Если вчера я была опустошена, лишена сил, отстранённо переваривала последствия произошедшего, то сегодня — другое. Сегодня я наполнена тревогой до самых краёв, до дрожи в пальцах. На кону звонок родителям, возможность услышать их голоса, вернуть себе хотя бы крошечную веру в то, что выбраться отсюда возможно. Дать им услышать мой голос — что я жива. — Не ожидал, что ты придёшь без капризов. Хриплый голос разрезает пространство столовой, едва я делаю несколько шагов внутрь. Я лишь молча киваю и продолжаю движение, направляясь к месту, подготовленному для меня. Саймон поднимается из-за стола и идёт навстречу. Челюсть сжимается до боли, и я замираю на месте, ожидая очередной гадости, но он лишь галантно отодвигает стул и жестом указывает сесть. «Какая учтивость, ублюдок», — хочется плюнуть ему в лицо этими словами, но правила игры установлены: подобный выпад будет означать поражение. — Благодарю, — выдавливаю сквозь зубы, не в силах изобразить даже намёк на дружелюбный тон. Он возвращается на своё место и расстояние в десяток футов позволяет вдохнуть полной грудью. Перевожу взгляд на тарелку, где красиво разложена еда — это выглядит вкусно. — Как прошёл день? Вопрос звучит до абсурда обыденно. Естественно. Так спрашивают за ужином члены семьи, подруги, даже малознакомые люди, пытаясь завязать непринуждённую беседу, поделиться впечатлениями, обсудить радости или трудности. База. Основы человеческого общения, но слышать это от него — противоестественно. — Разве ты не знаешь? — перевожу на него тяжёлый взгляд наблюдая как мужчина разрезает мясо ножом. — Думала, Мария тебе всё докладывает. — Язвишь? — скептически вскидывает бровь Саймон. Пальцы под столом нервно сжимаются в кулак. Я воспринимаю это как первое предупреждение. Чёрт. Нельзя всё испортить. — Изви… Но он перебивает меня, не дав закончить жалкое извинение. — Это её работа, куколка, — усмешка трогает его губы, и шрам на скуле двигается вслед за ней, — Мария специфична, но ты привыкнешь к её вниманию. Киваю и снова опускаю взгляд. Он прав в одном: работа Марии наверняка подразумевает контроль и «заботу», но насчёт её специфичности он ошибается. Специфичен здесь только он сам. Человек без стыда, совести и морали. — Начнём снова, — произносит он, и его голос звучит почти мягко. — Как прошёл день? Ублюдок даёт шанс исправить начало нашего диалога и было бы глупо этим не воспользоваться. Сказать «отвратительно» — не оценит. Сказать «хорошо»? Даже звучит бредово. Здесь нет и не может быть ничего хорошего. — Нормально, — выдыхаю я спустя несколько затяжных секунд, стараясь не смотреть на него. Может он хочет чтобы я поинтересовалась у него? Как же жаль, что это неинтересно. «Мистер» Райли продолжает есть, а мой взгляд падает на нож возле тарелки, такой же, как у него в руках. С треугольными острыми зубцами. И в голове запускается необратимый, лихорадочный процесс присчитывания вероятностей. В левую руку — столовая вилка, в правую — рукоять ножа. Какова вероятность, что я смогу напасть? Нанести один удар? Несколько? Свалить с ног мужчину таких габаритов непросто, нужно быть как минимум физически сильным человеком. Я поднимаю глаза и осматриваю его фигуру, детали которой намертво въелись в память. Он сильный. Очень. У него хватало сил легко удерживать меня одной рукой, а второй делать всё, что вздумается. Даже сейчас, сквозь плотно прилегающую ткань чёрной футболки, я вижу, как движутся мышцы. Его одна рука — как несколько моих. Он выше. Крупнее. Тяжелее. Единственным моим преимуществом могла бы стать ловкость, но ключевое слово здесь — могла бы. Если он активно занимается спортом, а судя по фигуре он явно не сидит часами с банкой пива перед телевизором, то шансы на эту ловкость стремительно падают. До сотых долей. — Так пристально рассматриваешь. О чём думаешь? Вопрос резко выдёргивает из оцепенения. Замечаю, что замерла с каменным лицом, разглядывая его и крепко сжимая в руке нож. Несложно догадаться, о чём я сейчас думаю — это написано на лице. — Что именно на моей тарелке отравлено? — выпаливаю первый вопрос, который возник в голове ещё тогда, когда Мария сообщила об ужине в его компании. — Или это напиток? — Отравлено? — с усмешкой переспрашивает он. Я понимаю, что не съем ни кусочка из того, что сейчас передо мной, ни глотка не сделаю — слишком свежа память. — Ты нужна мне живой и здоровой, а не свернувшейся в три погибели. — Хочешь сказать, в прошлый раз ты меня не отравил? — Кукла, — он откладывает приборы и подаётся чуть вперёд, — всё есть яд, и всё есть лекарство, зависит от дозировки. Тебе ли не знать? Я уверена на все сто процентов: у этого ублюдка фетиш на полуобморочное состояние. Не важно, от страха оно или от смеси наркотических веществ. Откладываю приборы и опускаю руки на колени, отказываясь есть что-либо. Если у него есть хоть толика эмоционального интеллекта — он поймёт причину. Саймон несколько секунд молча смотрит на меня. Затем криво и понимающе усмехается: — Если ты думаешь, что я дурак, чтобы каждый раз подливать тебе афродизиак, — подумай лучше. Это была одноразовая акция. Он делает паузу, и его усмешка становится шире. — К твоему сожалению, прошу заметить. К моему сожалению? Он правда уверен, что я должна сожалеть о том, что меня не накачают какой-то дрянью, чтобы насильно затащить в постель? Мне нечего ответить на столь гадкий, пропитанный самодовольством комментарий. Проще отвернуть голову к окну и разглядывать улицу. Запоминать каждую деталь. Надеяться, что рано или поздно эта наблюдательность поможет мне выбраться отсюда. — Бери приборы и ужинай. Если не доверяешь — можем поменяться местами. Продолжаю сидеть, не двигаясь, понимаю, что это может его разозлить. Что игра в молчанку и неповиновение — опасная тактика. Но ничего не могу с собой поделать, с того момента, как он появился в моей жизни, он уже трижды совершал эту мерзость. Сначала с Мишель и уже дважды со мной. Чувствую на себе его тяжёлый карий взгляд, но продолжаю смотреть в сторону, лишь бы не встречаться с ним глазами. Банально боюсь, боюсь, что стоит заглянуть в его зрачки — и я увижу там все круги ада, которые он для меня приготовил. Проходит несколько минут тишины, а затем я слышу, как он откладывает вилку и нож — звук металла о фарфор. Стул отодвигается и медленные, тяжёлые шаги. Дёргаюсь и моментально перевожу взгляд на него, пока сердце падает в пятки. — Прости, — выпаливаю резко. — Я не голодна, правда… Он игнорирует слова, продолжает приближаться. Вжимаюсь в спинку стула, чувствуя, как дерево давит на позвоночник. Мысль о том, чтобы схватить нож и защищаться, пока он безоружен, вспыхивает в голове яркой, отчаянной вспышкой. И я хватаюсь за неё. Пальцы смыкаются на рукояти. Я не уверена, что смогу это сделать — осознанно причинить вред другому человеку. Даже ему. Но инстинкт самосохранения работает на опережение. Саймон, конечно же, это замечает, взгляд скользит по ножу в моей руке, но это не останавливает его. — Не делай глупостей. Одна ошибка — и максимум, что тебе дадут, это ложку. И ту десертную. Мысли исчезают, оставляя только белый звенящий в ушах шум, заполняющий собой всё пространство черепной коробки. От выброса адреналина кружится голова и дрожит каждая клетка тела, я чувствую, как силы перетекают в правую руку, костяшки которой побелели от мёртвой хватки на деревянной рукояти. Шаг в мою сторону. Глубокий вдох. Ещё один его шаг — и рука отрывается от стола. Всё происходит настолько быстро, что сознание не успевает за телом, и возможно, это похоже на аффективное состояние: я прекрасно понимаю, что делаю, но контролировать не могу ничего. Он совсем близко — я пытаюсь подняться со стула, замахнуться для удара, но он действует первым — тяжёлая ладонь с силой опускается на плечо, вдавливая обратно в стул с глухим грохотом, а вторая рука резко перехватывает запястье с ножом и припечатывает его к столу, так что дрожит фарфор. От боли, пронзившей руку при ударе о твёрдую поверхность, из горла вырывается жалкий, сдавленный всхлип, и пальцы разжимаются сами собой — нож выскальзывает и падает на скатерть. Мужчина отрицательно качает головой, что-то говорит, но писк в ушах стоит такой, что кроме него и собственного сердцебиения, сорвавшегося в галоп, я не различаю ни звука. Кажется, не могу даже дышать — страх сковывает лёгкие тисками, и мы оба понимаем, что я хотела сделать. Будь я быстрее, смелее, отчаяннее — могла бы причинить ему невероятную боль, может быть, даже убить, оставив истекать кровью на этом самом полу. И прямо сейчас я умираю от ужаса осознания того, что последует за этой попыткой. Саймон убирает руку с плеча и тянется за ножом, подносит его к моему лицу, медленно поворачивая и демонстрируя острые зубья, затем наклоняется ближе. Чувствую, как кровь отливает от лица, превращая меня в белую скатерть под моими же пальцами, и я готова потерять сознание. Его голова заслоняет свет, отчего глаза из карих становятся практически чёрными — две бездонные воронки, и я быстро моргаю, переводя взгляд с его зрачков на лезвие и обратно. — Острый. Можно пораниться. Слова отрезвляют, но легче не становится. Тело напряжено до предела, единственное, что я могу, — поверхностно и часто дышать, хватая воздух мелкими жадными глотками. Уверена, наказанием за этот проступок станет рана, и страшно даже представить, куда именно он решит ударить, чтобы было больнее всего. Мужчина отстраняется, и только когда его пальцы разжимаются на запястье, я осознаю, насколько крепкой была хватка — синяки от его пальцев останутся на коже на несколько дней. Он заходит за спину, и я чувствую, как руки ложатся на спинку стула. Наклоняется снова — теперь уже сзади, и горячее дыхание касается уха, шеи, отчего по позвоночнику, от поясницы до самых щёк, ледяным табуном проносится стадо мурашек. Я жду боли, удара, пореза — чего угодно, но вместо этого он тянется вперёд, берёт вилку, отрезает кусочек стейка с моей тарелки и отправляет в свой рот, затем — немного салата. Жуёт спокойно, размеренно, показывая то ли правильное применение ножа, то ли то, что еда абсолютно безопасна, а может, и то и другое сразу. Следующий кусочек он подносит к моим губам. — Открой рот. Немного приоткрываю рот, чувствуя холодную сталь вилки на языке, и под его пристальным, не моргающим взглядом быстро пережёвываю мясо, практически глотая его целиком. Специи почти не ощущаются — во рту стоит горький вкус страха, приправленный тревогой, и он перебивает всё остальное. — Жуй, а не глотай. Мужчина тянется за бокалом с соком и, демонстративно сделав несколько глотков, подносит стакан к моим губам, чтобы я могла запить еду, которая сейчас комом стоит в горле и отказывается проходить дальше. Послушно делаю глоток, чувствуя, как холодная жидкость скользит по пищеводу, проталкивая еду. Уверена, сейчас я сделаю всё что угодно, лишь бы он не причинил мне боль, лишь бы нож в его руках не оказался воткнутым в моё тело. — Молодец, дальше сама. Если раньше в его голосе можно было услышать нечто похожее на человеческие, в некоторой степени тёплые оттенки, то сейчас это сплошная сталь, лишённая даже капли его излюбленной снисходительности, и это пугает куда сильнее любых угроз. Мужчина вкладывает приборы в мои ослабевшие пальцы и возвращается на своё место, а я продолжаю сжиматься в плечах, не веря в то, что осталась цела и невредима. Только сейчас замечаю, что на щеках ощущается влага — слёзы ужаса и одновременного облегчения текут беззвучно, оставляя на коже прохладные дорожки. Ужин проходит в полной тишине. Я стараюсь даже не поднимать головы, глядя исключительно на тарелку перед собой, тщательно пережёвывая каждый кусок, что подношу ко рту дрожащей рукой, лишь издалека ощущая его вкус. Аппетит так и не пришёл, но противоречить ему сейчас — всё равно что подписать себе приговор. Бесконечно корю себя за этот несдержанный порыв, за эту глупую, отчаянную попытку. Я сама, сама, лишила себя возможности связаться с родными, сбросить с их плеч тяжёлый груз неизвестности. Всё можно было обыграть иначе: просто закрыть рот, не дерзить ему, не провоцировать, не пытаться броситься с ножом. Можно было просто сделать то, что он хочет, не превращать ужин в очередную сцену и не испытывать нервы этого ублюдка. «Когда же ты поумнеешь, Белла? Когда прекратишь играть с ним в кошки-мышки? Когда перестанешь нарываться? Он ведь сказал вести себя хорошо». Мысли хаотично бродят в голове, и я не в состоянии прекратить этот поток обвинений и самокопания. Понимаю, что не виновата в том, что со мной происходит, но в этих условиях, в этой ситуации я сама всё испортила, сама плюнула в колодец, из которого теперь приходится пить. Если я хочу выбраться отсюда живой и целой, нужно действовать иначе, нужно правда поумнеть. Но как это сделать, когда ты заперта в доме психопата? Как это сделать, когда вся власть находится в его руках? Как это сделать, когда он может творить что угодно, а я не могу даже банально защитить себя? — Пошли, — произносит мужчина, даже не глядя на меня, и поднимается с места. Я тут же откладываю приборы и встаю, следуя за ним. Хочется задать элементарный вопрос — куда? зачем? — но вновь оживший страх образовывает в горле тугой ком, отчего даже языком пошевелить сложно, не то чтобы сказать хоть слово. Исподлобья смотрю на широкую спину впереди идущего мужчины, панически соображая, что меня ждёт: наказание за проявленную смелость, гневная тирада или снова изнасилование. Мысль о том, что он всё-таки позволит связаться с родными, умерла ещё за столом — не послушалась, а судя по всему, этот ублюдок не даёт поблажек тем, кто нарушает его правила. Сердце замирает в груди, пропуская сильный удар, стоит нам подняться на второй этаж. Он поворачивает не направо, в направлении «моей» комнаты, а налево, туда, где его спальня. Останавливаюсь, не зная, что делать дальше, стоит мужчине услышать отсутствие стука каблуков за спиной, как он замирает и через плечо бросает на меня тяжёлый, непроницаемый взгляд. — Я сказал, идём. Быстро киваю и немедленно следую за ним, чувствуя, как ноги с каждым шагом становятся словно ватными и совершенно непослушными. Наверное, то же самое испытывали люди, когда их вели на виселицу или гильотину, — страх и отчаяние, невозможность изменить судьбу, вернуться в прошлое, туда, где ты оступился и совершил ошибку. Саймон открывает дверь и подаёт жест рукой, пропуская вперёд, и я готова расплакаться прямо здесь, перед лицом неизвестности, что ждёт меня за этим порогом. Стоит сделать пару шагов в тёмную комнату, как он заходит следом, включает основной свет и закрывает за нами дверь. Рабочий кабинет, судя по обстановке, удивляет преобладанием белых и серых оттенков: нейтрально, не загружает глаза. Но осмотреться толком не успеваю — мужчина проходит мимо, обходит стол и вальяжно опускается в кресло, откидываясь на спинку и глядя на меня с тем самым изучающим выражением, от которого хочется провалиться сквозь землю. — Сегодня мистер и миссис Лонг обратились к детективу Бомонду, — произносит он неожиданно, не сводя с меня глаз. Я замираю на месте, с трудом сдерживая улыбку, что рвётся наружу против воли. Они не опускают руки. Я знала. Знала, что отец сделает всё возможное и невозможное, чтобы вернуть меня домой. Они с мамой будут землю руками рыть, лишь бы найти меня и вырвать из лап этого ублюдка. В груди на мгновение становится тепло — так тепло, как не было уже несколько дней. — Как думаешь, он им поможет? Говорят, весьма неплохой в своём деле специалист. Мне хочется верить, что детектив Бомонд — профи. Что мне не придётся долго ждать спасения, что он докопается до истины, выйдет на след и вытащит меня отсюда. А даже если не с их помощью — я сама выберусь, чего бы это ни стоило. Я смогу. Я справлюсь. Я… — Вижу, новость обрадовала, — усмехается мужчина, прерывая поток воодушевляющих мыслей. — Посмотрим, как далеко он сможет продвинуться. Мне хочется радоваться, искренне радоваться, но… что, если он будет мешать расследованию? Что, если просто заплатит кому нужно, и никто в действительности не станет искать? Я отчётливо слышала в его голосе сарказм, а это говорит лишь о том, что он не позволит делу продвинуться дальше, чем это напрямую коснётся его самого. Уголки губ опускаются, и вместе с ними всё хорошее, что только успело зародиться в груди, летит в бездонную яму отчаяния. — Не грусти, — он сразу отмечает перемену на лице, и я моментально пытаюсь придать ему максимально нейтральное выражение. Не хочу доставлять ему удовольствия видеть, как я расстраиваюсь. — Я не собираюсь в это вмешиваться. Пожелаем ему удачи? За эту снисходительную манеру речи хочется закатить глаза и фыркнуть, но я держусь из последних сил. Он не воспринимает меня всерьёз, не видит во мне зрелую женщину, не признаёт во мне личность. Куколка — не более. — Есть за что тебя наказать, — спокойно произносит мужчина, и внутри всё сжимается в тугой, болезненный узел. Вот оно, то, чего я так боялась. Саймон открывает выдвижной ящик стола и достаёт оттуда мой мобильный. В груди мгновенно расцветает яркая, почти обжигающая надежда — неужели он всё-таки даст мне позвонить? Неужели в нём осталось хоть что-то человеческое? Но если он достал телефон лишь для того, чтобы продемонстрировать возможность и тут же её отнять, или вовсе сломать его у меня на глазах, — это будет, пожалуй, более жестоко, чем всё, что он делал до этого. Это как вырвать у утопающего последнюю соломинку, за которую он цепляется в надежде выбраться из стремительного потока. — Считай это авансом, — произносит он, и его пальцы лениво прокручивают устройство. — У тебя ровно минута. Мужчина протягивает телефон, и я не могу в это поверить. Неуверенно делаю первый шаг в его сторону, затем второй, и, подойдя вплотную к столу, протягиваю ладонь, чтобы забрать мобильный, но он резко хватает меня за и без того пострадавшее запястье и тянет на себя. Я задерживаю дыхание, чувствуя, как пальцы смыкаются на коже. Он слегка приподнимает голову, так, чтобы наши глаза оказались на одном уровне, и я готова поклясться: угроза в его взгляде настолько реальна, что не нужны слова. — Я не скажу ничего, клянусь! — выкрикиваю быстрее, чем он успевает проронить хоть звук. Плевать, что изначальный план был другим. Я слишком боюсь его, чтобы геройствовать. — Умница. Одно слово и хватка исчезает. Я быстро отстраняюсь, увеличивая расстояние, и беру телефон в руки. Он выключен, логично. Но логично и другое: звонки можно отследить по геолокации, включённое устройство можно засечь, запросить у оператора сотовой связи, к какой вышке подключался аппарат, и это сузит пространство поиска. При условии, что там установлена моя сим-карта. Но у меня включено гео на телефоне, а это уже очень даже хорошо. Заставка телефона загорается на экране, и дрожащими пальцами я ввожу пароль, всё ещё не веря, что этот ублюдок настолько глуп, чтобы действительно пойти на такое. Но нет — сим-карта на месте. Входящие сообщения сыплются одно за другим, заполняя экран уведомлениями за всё то время, что я была вне зоны доступа, и сердце болезненно сжимается от осознания, сколько раз до меня пытались дозвониться. Всё вокруг исчезает. Даже Саймон, не смотрю на него, плевать. Всё, что меня сейчас интересует — возможность услышать голос мамы, папы, сказать им, что я жива и что мне нужна помощь. Набираю контакт мамы, пульс бьёт в виски тяжёлыми, частыми ударами, и подношу телефон к уху, наблюдая краем глаза, как мужчина поднимается со своего места. Но всё перестаёт существовать, стоит мне услышать родной голос после первого же гудка. — Белла! Детка! — голос мамы пробивается сквозь шум в голове, и на глаза тут же наворачиваются слёзы. — Мама… — Что случилось? Где ты? С тобой всё в порядке? Он ведь вчера сказал, что я могу говорить всё что угодно, могу прямо сказать, что случилось — он этого не боится. Единственное, что не могу озвучить, так это его имя. Безмолвный приказ, который я не смею нарушить, потому что это действительно может обернуться страшными последствиями. — Я… Меня… — не узнаю собственный голос из-за дрожи, но время утекает сквозь пальцы, — мама, я не знаю, где я… Меня… я недалеко от Лондона, заберите меня… пожалуйста… Из горла вырывается плач, сложно соображать, дышать еще сложнее. Всё, чего я хочу сейчас — оказаться рядом с ней, в тёплых и надёжных родительских объятиях, зная, что они не позволят случиться страшному. Рядом с ними никто меня не тронет. На фоне раздаётся постоянная телефонная трель входящих вызовов, но я стараюсь игнорировать её, сосредоточиться лишь на мамином голосе, представить, что ничего этого нет. — Детка, — голос матери дрожит, я слышу, что она напугана не меньше меня, но старается звучать как можно увереннее, — детка, ты знаешь это место? Ты знаешь, кто тебя держит? Я перевожу взгляд на Саймона, он у стеллажа с лёгкой подсветкой, стоит ко мне спиной, кажется, совершенно расслабленный и не интересующийся разговором. Сердце колотится в груди как сумасшедшее. Сказать или промолчать? Страшно настолько, что я замолкаю, не в силах выдавить ни звука. — Белла! — голос отца в динамике заставляет всхлипнуть ещё громче. — Папа, я не знаю ничего, — быстро говорю, осознавая, что время на исходе, — пожалуйста, я хочу домой. — Это тот же человек, что преследовал тебя? Тот, что появился на выпускном? Белла, это он? — Са… — но я обрываюсь на полуслове, не успев произнести заветное имя, как что-то острое надавливает на шею сбоку. — Плохая девочка. Глаза расширяются от ужаса, слишком поздно понимаю, что упустила его из виду. Не заметила, как он обошёл сзади, как приблизился вплотную, как оказался за спиной. Горячее дыхание обжигает ухо, а холодное и острое лезвие ножа упирается в кожу шеи, туда, где бешено бьётся пульс. — Доченька, скажи хоть что-нибудь, это он? Ты цела? Он причинил тебе боль?! — Да… Папа, помоги мне, пожалуйста. Слёзы дорожками катятся вниз по щекам, попадают на губы, опускаются по изгибам, и я дрожу, ощущая, как он сзади прижимается вплотную, зажимая меня между своим телом и рукой, держащей нож у горла. Одно неправильное слово, одно неосторожное движение — и он без сомнения пустит кровь или прикончит меня на месте. В любом случае я не останусь без последствий. — Белла, детка, мы достанем тебя, — я не узнаю голос отца. В нём смешалось всё: небывалая решимость, радость от того, что я жива, и одновременное отчаяние. — Я сделаю всё, чтобы вернуть тебя домой… — Папа, я тебя очень люблю… — перебиваю его и сквозь слёзы выдавливаю слова, что звучат настолько криво, что разобрать сложно, — и маму тоже очень люблю… Всё будет хорошо. — Тик-так… Мужчина надавливает ножом, заставляя задрать голову и повернуться в его сторону. Я смотрю в эти тёмные глаза и чувствую, как внутри всё леденеет. Если в жизни и существуют чудовища, то это не безобразные существа из сказок. Это он. Он — самое настоящее чудовище в человеческом обличии. Отец продолжает говорить в трубку, обещая защиту, уверяя, что всё будет хорошо, что они достанут меня даже из-под земли, где бы меня ни держали и как бы далеко ни прятали, убеждает не бояться. Но пока я смотрю в эти глаза, пока ощущаю его собственной кожей, пока вдыхаю его запах — ничто из этого не звучит убедительно. Саймон кивает — время вышло. — Папа, мама, я люблю вас. Он ослабляет давление на шее, и я наконец могу опустить голову. За пеленой влаги практически ничего не видно, но сейчас это настолько несущественно, что всё теряет значимость, кроме чувств внутри. Никогда ещё настолько тёплые слова не звучали настолько обречённо. Саймон берёт телефон из моих рук и завершает разговор. Следом тут же поступает новый звонок, но он выключает устройство и суёт его в карман брюк — время закончилось. — Кому из вас стало легче? После небольшой паузы, прерываемой лишь моими всхлипами, мужчина наконец заговаривает, всё так же удерживая нож возле кожи, и я действительно не знаю, что на это ответить. Стало ли мне легче? Стало? Правда? — Откровенная ложь. Я чувствую себя настолько опустошённой, настолько жалкой и беззащитной, что хочется просто исчезнуть, раствориться в воздухе, перестать существовать. Своими слезами и отчаянными просьбами о помощи я могла только сильнее их накрутить, расстроить, заставить нервничать, рисовать в воображении ужасы от реального осознания того, что твоего ребёнка действительно похитили, что его насильно удерживают в неизвестном месте и могут сделать с ним буквально всё, что душе угодно. Но стало ли от этого легче им? Давай же, Белла, ответь честно самой себе. Услышать напуганный голос дочери, умоляющей о спасении, и осознавать невозможность избавить своё дитя от угрозы здесь и сейчас — стало ли им легче? Стало ли легче от того, что мои признания в любви звучали как прощание, окончательное и бесповоротное? Этот разговор для всех нас стал переломной точкой, моментом, где надежды на быстрый и благоприятный исход рассыпались, словно карточный дом от порыва ветра. Теперь они знают: я не вернусь завтра, а я знаю, что сегодня мне никто не поможет, не освободит, не отпустит. Но я уверена в другом: я избавила их от мучительного сомнения, жива ли я, и дала огромный стимул искать меня дальше. Искать и найти. Да. Им стало легче. — Им… — хриплым, срывающимся голосом произношу я, отвечая на его вопрос, прочищаю горло и повторяю уже твёрже: — Им стало легче. Мужчина хмыкает и отстраняет нож, позволяя мне сделать глубокий, судорожный вдох, и я в этот момент осознаю, что всё это время не могла нормально дышать — воздух застревал где-то на полпути, не доходя до лёгких. Но счастье длится недолго. Крепкая хватка на плече, резкий рывок — и он разворачивает меня лицом к себе, заставляя смотреть прямо на него. — А тебе? — Да, — тихо отвечаю я и тут же ловлю глазами то, что заставляет всё внутри сжаться в ледяной комок, а кровь — застыть в жилах. — Правда? Боевой нож в его правой руке направлен на меня. Тёмное матовое лезвие с острым, как бритва, светлым краем ловит отблески лампы и мерцает холодной, бездушной сталью. Это прямая угроза. Расплата за все те представления, что я устраивала накануне. Страх обвивает тело тугими лентами, блокируя любые движения, и я могу только смотреть на оружие, не в силах отвести взгляд. Хочется бежать, кричать во всё горло, выбить эту бездушную сталь из рук такого же бездушного человека, но я не могу даже пошевелиться. — Нож — отличная вещь, куколка, но требует навыков обращения с ним. Добродушный голос мужчины эхом звучит в моей голове, и от этого контраста — спокойный тон и холодная сталь в дюйме от кожи — рассудок буквально плавится. Невозможно направлять оружие на человека и говорить так доброжелательно. Невозможно быть настолько расслабленным, когда напротив тебя стоит до боли запуганный, дрожащий человек. Саймон наклоняет голову влево, и от его ухмылки меня парализует полностью, до кончиков пальцев. — Пожалуйста, — едва шевеля онемевшим языком произношу я. — А ты, очевидно, последними не обладаешь. — Не нужно… — Когда хочешь ударить человека, — продолжает мужчина, запуская свободную руку в мои волосы и до боли сжимая их у самого затылка, — важно просчитывать шаги наперёд. Заострённое лезвие блестит, когда он подносит его выше и скользит плоской стороной по моей щеке — медленно, почти ласково. Я безвольно стою на месте, боясь даже пошевелиться, и не в силах отвести взгляд от его глаз, в которых нет ничего человеческого — одна лишь холодная сосредоточенность на движении ножа по коже. — Дистанция. Хотела, чтобы я подошёл ближе? Дыхание учащается, когда нож опускается ниже, на линию шеи, и рукой, заплетённой в волосах, он наклоняет мою голову вбок, открывая больше пространства. Слёзы катятся по щекам из расширенных от ужаса глаз и щиплют кожу, но это последний повод для беспокойства. Саймон склоняет голову из-за разницы в росте, и чем ближе он ко мне, тем ниже опускается лезвие — очерчивает линию ключицы, скользит по открытой линии груди, едва касаясь ткани платья. — Выбрала место? — шёпотом произносит мужчина, заглядывая в глаза. Писк в ушах достигает апогея, и я перестаю внятно соображать. Тело предательски отключается, перестаёт реагировать на любые раздражители, кроме острия ножа. Даже его слова доходят с трудом, пробиваясь сквозь ватную пелену. Всё замирает — инстинкты, заложенные в нас при рождении, не дают поступить иначе, чем замереть и надеяться, что хищник потеряет интерес. Нож медленно опускается ниже, и я перестаю дышать, пока он проходит по рёбрам, словно пересчитывая каждое, затем плавно очерчивает изгибы талии, едва касаясь. — Я… не хотела, — не узнаю собственный голос. — Тш-ш-ш… — шепчет мужчина, опаляя дыханием ухо, и от этого звука по телу прокатывается новая волна дрожи. — Не делай мне больно… Он замирает на мгновение, и я чувствую, как его губы почти касаются моего виска. Нож останавливается на изгибе бедра. — Убеди меня. Мозг хаотично перебирает возможные варианты, пока его рука с ножом — постоянная фоновая угроза насилия — скользит всё ниже, поддевая край платья и опускаясь под него. Стоит холодному лезвию коснуться кожи бедра, как все остатки чести и достоинства исчезают без следа. Он хочет наказать за попытку, и наказание будет соразмерно его представлениям о справедливости. Тёплая рукоятка ножа ложится на ягодицы, а его ладонь сжимает кожу до боли, прижимая меня к своим бёдрам и давая почувствовать тяжёлое возбуждение. Больно потянув за волосы отчего я зажмуриваюсь, Саймон поворачивает моё лицо к себе. Его взгляд скользит по губам, и я прекрасно понимаю, что ничего хорошего меня не ждёт. — Поцелуй. Сама. Внутри всё предательски сжимается. Что бы я сейчас ни выбрала, вечер закончится одинаково плохо — в каждом варианте по-разному, но одинаково невыносимо. В выборе между ножевым ранением и изнасилованием нет правильного ответа. Он предлагает пойти по пути наименьшего сопротивления, но даже этот путь ведёт в ад. — Не надо, прошу тебя… — шепчу я практически в губы мужчине, нависающему надо мной. — Я так не думаю. Горячие губы прижимаются в требовательном поцелуе, и я отрицательно мычу в ответ, не открывая рот навстречу, не пуская его внутрь. Я не хочу этого. Не хочу. Не так, не с ним, не снова. Но, кажется, Высшие силы сегодня глухи и немы к мольбам. Там, где появляется этот ублюдок, любая удача покидает меня — словно сам Ангел-Хранитель покидает свой пост, оставляя меня с Дьяволом наедине. Рука, удерживающая волосы на затылке, отпускает их, и я тут же отклоняюсь назад, насколько позволяет его хватка на ягодицах и острое лезвие, скользящее вдоль кожи. Мужчина кусает губы, оттягивая их по очереди, и только когда боль от укуса яркой вспышкой проходит по нервам, я не выдерживаю и издаю болезненный стон. — Ай! Стоит немного приоткрыть рот, как мужчина хватает за челюсть и пальцами нажимает на щёки, заставляя открыться полностью. Его язык по-хозяйски скользит внутрь и сталкивается с моим, подавляя любое сопротивление. В попытке отступить пытаюсь сделать шаг назад, и, на удивление, он позволяет, но тут же повторяет движение, а затем и вовсе ведёт меня спиной вперёд, по ходу собирая подол платья в районе поясницы. Бёдра натыкаются на холодную поверхность стола, но Райли не останавливается и продолжает напирать, вклинивая колено между ног, раздвигая их и располагаясь между ними. Саймон отстраняется от губ, которые уже начинают гореть от поцелуев, больше похожих на укусы, и похоть, плещущаяся в его глазах, обжигает и пугает одновременно. — Какая же всё-таки непослушная, — медленно произносит он хриплым голосом, и его взгляд скользит ниже, туда, где грудь вздымается от частого, рваного дыхания. Пытаюсь оттолкнуть его, упираясь ладонями в крепкую грудь, но в ответ слышу лишь усмешку. Саймон отрицательно качает головой, словно глядя на маленького ребёнка, сотворившего очередную глупость, и нож снова оказывается в поле зрения. Замираю, пока лезвие плашмя приближается к щеке, медленно очерчивает линию скулы и поднимается выше, к виску, а затем аккуратно отодвигает прядь волос, заправляя её за ухо. — Не вынуждай применять силу. — Ты чудовище. Одними губами произношу я, пока слёзы вновь начинают щипать глаза солёной влагой. Кажется, пока я здесь, они не закончатся никогда — он каждый раз будет находить способ заставить меня рыдать, ломать, унижать, и это никогда не прекратится. — Красавица и Чудовище, не так ли, Белла? Впервые за вечер он произносит моё имя, и сравнение звучит настолько жестоко, что передёргивает. Чудовище из сказки было проклятым принцем, пленившим несчастную девушку, но там всё закончилось хорошо: Белла полюбила Чудовище, смогла снять мучившее его проклятие, и жили они долго и счастливо. Но жизнь — далеко не сказка с предсказуемым хэппи-эндом. Этого Чудовища не спасёт любовь и тысячи прекрасных и невинных Красавиц. Он обречён прожить жизнь с душой, что будет разлагаться заживо с каждым его отвратительным поступком, и никакое волшебство этого не изменит. — Не дёргайся. Нож опускается, проходит по губам, затем вниз по шее, опускается на грудь. Если в прошлый раз он просто играл на нервах, то сейчас всё иначе. Свободной рукой он оттягивает ткань платья на груди, и треск разрезаемой материи разрывает пространство своим плотным, отвратительным звуком. Рот раскрывается, глаза расширяются — он всё-таки решил это повторить. Не двигаюсь, чувствуя, как близко к коже движется лезвие, и поднимаю глаза вверх, стараясь не смотреть на то, каким варварским способом он обнажает моё тело. Смотрю на его лицо, пока он полностью сосредоточен на платье. Тёмно-русые волосы спадают на глаза из-за опущенной головы, и я могу разглядеть шрамы на лице и шеи. Каждый шрам, каждый след на своей коже он получил по заслугам, я уверена. Каждая капля боли, которую он когда-либо ощутил, была не просто так, и какой бы эмпатичной я ни была, этот человек не заслуживает и толики жалости или сострадания. Грубые руки стаскивают остатки платья с моего тела, и наши глаза встречаются, мои — полные страха и ненависти, его — тёмные, невозмутимые, но похотливый блеск не скрыть за наигранным холодом. Слышу, как он отбрасывает нож в сторону, и тот с глухим стуком падает на мягкую поверхность стула. Только в этот момент окоченевшее тело оживает — руки, что до этого безвольно висели вдоль тела, начинают подрагивать. Мужчина наклоняется ближе, кладёт ладони на талию, и они плавно поднимаются выше, неспешно изучая обнажённую кожу. Он не торопится, уверен в том, что я достаточно испугана, чтобы предпринять малейшую попытку к сопротивлению. И в этом заключается его ошибка. Нет никакого чёткого плана — лишь отчаянная, лихорадочная импровизация. Немного отклоняюсь назад и смотрю ему прямо в глаза, а затем медленно поворачиваю голову в сторону, открывая доступ к шее. Этот жест вызывает на лице Саймона довольную улыбку — он думает, что я сдалась, что ещё немного, и я сама начну прогибаться под него. От горячего дыхания кожа на шее тут же покрывается мурашками, его губы накрывают чувствительный участок, оставляя невесомые поцелуи, которые с каждым разом становятся всё настойчивее и требовательнее. Руки мужчины подхватывают под ягодицы, и он меня усаживает на стол, удобно располагаясь между разведённых ног, а его ладони уже собственнически проходятся по внутренней поверхности бёдер. Дыхание учащается, но не от возбуждения — от адреналина, что начинает затапливать кровь горячими волнами. Я судорожно собираюсь с силами, выжидая момент для самого результативного сопротивления. Не позволю ему. Нет. Разговор с родителями, их голоса, их обещания найти меня и вытащить отсюда — всё это поселило в сердце надежду, которую он не в силах раздавить, сколько бы ни пытался. Его мнимая «доброта», за которую он ожидает благодарности, его самоуверенность и уверенность в моей покорности — всё это обернётся для него обратной стороной. Зубы резко погружаются в его шею, чуть выше воротника футболки, и я кусаю что есть силы, чувствуя, как тёплая солоноватая влага касается языка. Длинные ногти одновременно впиваются в кожу его предплечий, оставляя кровавые борозды, и я толкаю его прочь с нечеловеческой, откуда-то взявшейся силой. Временный буст — мышцы работают на пределе, инстинкты кричат: беги, спасайся, выбирайся. Плевать, что будет дальше, плевать на последствия — главное сейчас вырваться, добежать до двери, до коридора, до любого выхода из этого проклятого дома. Мужчина отшатывается на несколько шагов назад, явно не ожидавший такой яростной атаки, и я, воспользовавшись секундным замешательством, соскакиваю со стола и несусь в сторону двери. — Сука. Одно слово, произнесённое чем-то похожим на приглушённое рычание, и сердце ускоряет ритм, колотится как сумасшедшее. Всё тело превращается в комок оголённых нервов, движимых желанием спастись. Рука ложится на ручку, опускает её вниз, но двери не суждено открыться. Крик вырывается из груди одновременно с ударом его ладони о дверное полотно прямо перед моим лицом. — Нет! Резкий рывок за волосы такой силы, что в уголках глаз брызгают слёзы боли. Толчок — и тело с размаху впечатывается в стену. Вспышка острой боли проходится по затылку и позвоночнику, выбивающая остатки воздуха из лёгких. Ноги становятся ватными, мир вокруг начинает двоиться, сознание на несколько секунд меркнет, пока я сползаю по стене вниз безвольной куклой, не способной даже поднять руки для защиты. — Я мог быть мягче, — грубый голос доносится откуда-то сверху, пока зрение медленно фокусируется на мужских ботинках напротив. Отец Саймона был ужасным человеком — жестоким, агрессивным, с венами, в которых алкоголя и наркоты плескалось больше, чем крови. Но в одном он был действительно прав, и эта истина, вбитая в детстве кулаками и ремнём, впечаталась в подкорку намертво: иногда, чтобы подчинить суку, её нужно просто избить. Он пытается сохранять спокойствие. Контролировать себя, чтобы не причинить больший вред, чем уже нанёс. Не набрасывается сразу, дает время прийти в себя, — иначе это закончиться куда хуже. Даёт ей время, чтобы осознать ошибочность своих действий, бесполезность сопротивления, всю глубину паскудного положения. Мужчина присаживается на корточки и крепко удерживает мою челюсть, заставляя поднять голову, чтобы наши глаза оказались на одном уровне. Его глаза — в них нет ничего хорошего, ничего человеческого, тёмные, словно дно заброшенного колодца, вода в котором высохла давным-давно, оставив лишь мрачную пустоту. Нахмуренные брови выражают недовольство, но голос остаётся абсолютно непроницаемым: — Нравится меня провоцировать? — ладонь на челюсти сжимается сильнее, и я издаю болезненный стон, не в силах сдержаться. — Или так хочешь, чтобы выебал пожестче? Рука смещается вниз и обхватывает горло, перекрывая дыхание, а затем тянет вверх. Инстинктивно хватаюсь за его предплечье, пытаясь ослабить хватку, но пальцы лишь скользят по влажной от крови коже. Он поднимается, и вместе с ним поднимаюсь я, словно марионетка, послушная каждому его движению. Выбор прост и жесток: либо задохнусь, либо сделаю так, как он хочет. Поднимаюсь на цыпочки, потому что он тянет выше, чем я могу спокойно стоять, и перед глазами начинают плыть тёмные круги. Как бы сильно я ни пыталась отцепить его руку, хватка не становится слабее ни на мгновение. — Продолжай. Серьёзно. Дай мне еще один повод, — зло бросает Саймон и отпускает шею. Воздух обжигает лёгкие, и я захожусь в кашле, судорожно пытаясь восстановить дыхание, игнорируя боль, что пульсирует во всём теле — в затылке, в спине, в саднящем горле. Он внимательно наблюдает за каждым движением, и от этого взгляда хочется сжаться в стену, исчезнуть, перестать существовать. — Прости… прошу, прости… — хрипло, сквозь слёзы выдавливаю я, не узнавая собственный голос. Если раньше мне казалось, что он чудовище, монстр, то теперь я понимаю — нет, это не так. Монстр и чудовище — слова, не подходящие для человека, творящего зло осознанно и хладнокровно. Для него нужны другие определения, куда более страшные. Нелюдь — вот самое точное слово. Оно отнимает у него право называться человеком, подчёркивая, что внутри нет ничего, кроме пустоты и чего-то чужеродного, враждебного всему живому. Монстр или чудовище — сказочные существа, придуманные, чтобы пугать детей, и их боятся, да. Но нелюдь — это то, что выглядит как человек, но действует хуже любого вымышленного монстра. Осознанно. С полным пониманием того, что именно он делает и какую боль причиняет. Саймон ничего не отвечает. Игнорирует мольбы, хватает за запястье и тащит обратно к столу. Ноги, что и без того едва держат меня на этих проклятых каблуках, в которые заставила обуться Мария, заплетаются и едва поспевают за его широкими, уверенными шагами. Толчок — и я приземляюсь грудью на холодную деревянную поверхность стола, едва успевая выставить ладони вперёд, чтобы избежать удара лицом. — Саймон, умоляю… — со всхлипом вырывается из груди, но у него на это совсем другой взгляд. — Я тебя предупреждал? Обжигающий шлепок звонко ложится на ягодицу, и я вздрагиваю всем телом, впиваясь ногтями в полированную поверхность стола. — Говорил не играть с огнём? Треск ткани нижнего белья разрывает тишину кабинета, и я вскрикиваю, пытаясь руками прикрыть внезапно открывшиеся участки тела. Но он перехватывает запястья и заводит их за спину, фиксируя в одной своей широкой ладони, мои пальцы беспомощно сжимаются в кулаки, но вырваться невозможно — его хватка словно стальной капкан. — И если ты, сука, не понимаешь по-хорошему… Колено вклинивается между ног, а носок его ботинка постукивает по щиколоткам, раздвигая их в стороны. Я пытаюсь свести бёдра, но он фиксирует ноги в нужном ему положении, не позволяя даже сомкнуть их, лишая последней иллюзии контроля над собственным телом. — Объясню по-плохому. От металлического звука пряжки ремня, а следом и ширинки к горлу подступает тошнота. Желудок сжимается в тугой комок, и я сглатываю вязкую слюну, стараясь не думать о том, что сейчас произойдёт. От отчаяния и абсолютной, всепоглощающей беззащитности хочется закричать, орать во всё горло, умолять о помощи, сорвать голос — но это ничего не даст. Никто не придёт. Никто не услышит. И от этого осознания напряжённые до предела плечи вдруг расслабляются, словно тело принимает неизбежное раньше, чем разум успевает с этим смириться. Поворачиваю голову в сторону и смотрю в окно. Там, за стеклом, открывается вид на густой хвойный лес, темнеющее небо и первые, ещё тусклые звёзды, зарождающиеся на горизонте. — Оближи. Приказ доносится словно сквозь толстый слой ваты. Перевожу взгляд на его пальцы, что нагло проталкивают в рот требуя подчинения. Приоткрываю рот и обильно смачиваю кожу слюной, даже не пытаясь укусить — сил на сопротивление больше нет, да и смысла тоже. Выполнив требуемое продолжаю смотреть на небо, на звёзды, на что угодно, лишь бы не на это всё. Вздрагиваю всем телом, когда ощущаю, как его влажные пальцы проходятся по половым губам, размазывая слюну по чувствительной коже. — Это всё ты делаешь со мной, понимаешь? Слова доходят мутно, словно сквозь толщу воды. Нет смысла думать о том, что происходит в его больной голове, нет смысла пытаться понять логику нелюдя. Горячая, твёрдая плоть касается промежности, и я закусываю нижнюю губу до боли, пытаясь подготовиться к тому, что сейчас произойдёт. Его пальцы сжимают бедро, разводя ноги шире, и я чувствую, как головка члена упирается во вход. Громкий вскрик срывается с губ, когда он одним резким движением проталкивается внутрь и вжимает меня между столом и своими бёдрами. Тело прогибается само собой, ногти впиваются в ладони, а из глаз брызгают слёзы — не только от боли, но и от унижения, от осознания того, насколько я беспомощна перед ним. — Вот так… Слёзы застилают глаза мутной пеленой, и мир вокруг превращается в размытое пятно из теней и приглушённого света. Ощущаю, как внутри всё сжимается и жжётся от резкого, грубого проникновения — мышцы влагалища спазмируются, пытаясь вытолкнуть его, но лишь плотнее обхватывают плоть. Мужчина задерживается внутри, давая нам обоим привыкнуть. Растяжению, боли, ощущению абсолютной заполненности, от которой хочется выть. Его пальцы на бёдрах впиваются в кожу от напряжения, сдерживая желание немедленно начать двигаться, и я чувствую, как внутри меня пульсирует его твёрдый член. А затем он медленно, почти мучительно медленно выскальзывает, оставляя внутри лишь самую головку, растягивающую вход, и я успеваю сделать судорожный вдох, прежде чем он с силой подаётся вперёд, вбиваясь на этот раз до самого упора. Внутренности словно пронзает раскалённым прутом, и с губ срывается новый вскрик, за которым следует жалкий, приглушённый скулёж. Его бёдра плотно прижимаются к моим ягодицам, и он замирает так на несколько бесконечных секунд, позволяя мне в полной мере прочувствовать глубину его проникновения. — Нравится вот так, да? Я зажмуриваю глаза с такой силой, что перед внутренним взором вспыхивают белые искры, и пытаюсь отключиться, умереть на месте, исчезнуть, провалиться сквозь землю — куда угодно, лишь бы не здесь, не под ним, не в этом положении. Но следующий толчок возвращает обратно на стол — бёдра с глухим стуком ударяются о край деревянной столешницы, и боль от ушиба добавляется к общему страданию. Новая фрикция — и нижняя губа прокушивается зубами до крови, металлический вкус, но я не замечаю боли. Тело вздрагивает от каждого его движения, мышечные спазмы влагалища плотно сжимают его член, и от этого непроизвольного сопротивления мужчина издаёт низкие, утробные звуки, похожие на довольное рычание. Ему нравится. Волосы елозят по полированной поверхности стола, то и дело попадая в глаза, заслоняя обзор, но я даже не замечаю этого, игнорирую раздражитель, сосредоточившись лишь на одном — пережить, вытерпеть, дождаться, когда это закончится. Поначалу были крики — громкие, отчаянные, полные боли и мольбы. Затем жалкие стоны, срывающиеся с искусанных губ. Теперь же комнату наполняют лишь ритмичные, влажные звуки ударов его бёдер о ягодицы, его тяжёлое дыхание и тихие всхлипы на пару со сдавленными стонами, что вырываются помимо воли. Саймон отбрасывает мешающие пряди волос с лица, и я чувствую его пальцы на щеке — почти нежно, если бы не контекст происходящего. Он хочет видеть. Хочет лицезреть каждую эмоцию. Периодически он похлопывает по щеке, не больно, но унизительно, когда замечает, что взгляд стекленеет, а сознание грозится абстрагироваться от происходящего. — Никуда не денешься. Самый страшный наркотик для человека — это надежда. Кто-то надеется на успешную сдачу экзаменов и поступление в престижный университет, кто-то — на одобрение кредита для покупки автомобиля. У кого-то, возможно, чёрная полоса в жизни, череда неудач, болезней и неприятностей, настигающих на каждом шагу, и он надеется на то, что она вот-вот закончится. В каждом из нас живёт надежда — вера в будущее, поддерживающая человека в трудностях и действующая как маяк, освещающий путь во тьме. Но надежда в руках такого человека, как Саймон, становится изощрённым орудием пытки. — На меня смотри. Хриплый голос выдёргивает из вязких мыслей, и я встречаюсь с его взглядом — тёмным, наполненным животным удовольствием и неприкрытой похотью. Его бёдра подаются вперёд до упора, член входит на всю глубину, растягивая и заполняя до болезненного предела, и из моих губ вырывается несдержанный, сдавленный стон. Брови сводятся в жалкой гримасе, отражающей всю смесь ощущений. Саймон наклоняется ближе, и его член давит на шейку матки с силой, от которой по низу живота разливается тупая, ноющая боль, а мышцы влагалища непроизвольно спазмируются вокруг него. Свободной рукой он подхватывает подбородок, поворачивает лицо к себе и накрывает губы требовательным, грубым поцелуем, не терпящим возражений. Его язык проникает в рот, проходится по линии зубов, поддевает мой язык и атакует с грубым напором, подавляя любое сопротивление. Пальцы смещаются и зарываются в волосы, которые он уже наверняка превратил в спутанный ком, — и тянут ближе, заставляя выгнуться ещё сильнее. Райли отрывается от губ, оставляя их горящими и опухшими, и носом проходится по солёной влаге на щеке, пока не останавливается у самого уха. — Ты научишься себя хорошо вести, — хриплый шёпот обжигает чувствительную кожу, и я ощущаю, как его губы почти касаются мочки, — хочешь ты того или нет. Давление внутри спадает — член выходит почти полностью, оставляя после себя ноющую пустоту и чувство болезненного растяжения, а затем — резкий, сильный толчок, входящий внутрь до самого предела, вбивающийся с силой, что перед глазами вспыхивают белые искры. Я резко дёргаюсь всем телом и не могу сдержать громкий вскрик, но в ответ слышу лишь короткий, довольный низкий смешок пропитанный превосходством прямо в ухо: — Не услышал ответа. — Я буду! Буду! — дрожащим голосом выкрикиваю в надежде прекратить это, закончить наказание, вымолить пощаду. — Пожалуйста! — Будешь что? — его зубы смыкаются на мочке уха, и я взвизгиваю от неожиданной боли. — Я буду… — он прижимается бёдрами вплотную, вдавливая меня в стол так, что рёбра ноют от давления, и я жмурюсь, кусая внутреннюю сторону щеки — буду вести себя хорошо! Я буду! Буду! Пожалуйста… я буду… — Не сложно, правда? Мужчина отстраняется и возвращает мою голову на твёрдую поверхность стола, даже не потрудившись убрать пряди волос, что закрывают часть лица. Очевидно, что дальше моё состояние его не особо интересует — он получил то, что хотел. С каждой следующей фрикцией обороты лишь нарастают, движения становятся резче, глубже и безжалостнее. Сквозь мутную пелену слёз я смотрю на ночное небо за окном — звёзды сияют ярко и холодно, равнодушные к тому, что происходит в этом кабинете, но отличить их от бликов в глазах практически невозможно. Стол отзывается на каждое его движение глухим стуком. Уверена, на онемевших от крепкой хватки запястьях останутся следы — яркие синяки, что, словно браслеты, будут красоваться на руках ещё не один день. Бёдра, что каждый раз болезненно встречаются с краем стола, ноют от непроходящих, пульсирующих ударов, и я знаю — там тоже расцветут тёмные следы. Голос, давно севший и охрипший от криков и стонов, звучит словно чужой. Голова кружится, не в силах вынести весь ужас этого вечера. Толчки ускоряются, становятся рваными, хаотичными, и очередной шлепок прилетает на уже покрасневшие, горящие ягодицы, отзываясь новой огня оставляя новый яркий след от ладони. Несколько беспорядочных, глубоких движений — и мужчина толкается до самого упора, вжимаясь бёдрами в ягодицы с глухим, влажным звуком. Горячий поток пульсирующего семени обжигает стенки изнутри, заполняя до краёв. Я скулю, не в силах сдержать горечь, что поднимается из самой глубины души, и спазмы от чувства загрязнения, осквернения, проходятся по телу мелкой дрожью. Жжение разгорается внутри, превращаясь в неконтролируемый лесной пожар, уничтожающий последние остатки достоинства. Он уничтожил и без того нарушенное чувство безопасности. Растоптал личные границы. Использована, словно хозяйская вещь, которую можно брать когда вздумается, не спрашивая разрешения. Осквернена вандалом. Уничтожена узурпатором. Сперма медленно течёт по внутренней поверхности бёдер, и от этого ощущения хочется избавиться любой ценой, стереть кожу до крови, соскрести с себя всё, чего он касался. Затёкшие плечи от резкого притока крови колют тысячей мелких игл и отдают белым шумом до самых кончиков пальцев, стоит ему наконец освободить мои запястья из стальной хватки. Я не могу подняться — нет ни сил, ни желания. Каждая клеточка тела болит и ноет, мышцы дрожат от перенапряжения, а душа расколота на мелкие, острые осколки, которые мне ещё предстоит собирать — разрезая пальцы в кровь, пытаясь сложить себя заново из того, что осталось. — Вытри слёзы, — произносит мужчина, всё ещё пытаясь восстановить дыхание и застёгивая ремень на брюках. — У всего есть последствия. Глаза закрываются сами собой, и смертельная усталость накатывает тяжёлой, удушливой волной, утягивая на дно. Адреналин схлынул, страх отступил, оставляя за собой лишь звенящую пустоту и растоптанное состояние, в котором нет места гневу и отчаянию. Уроки Саймона Райли слишком дорого стоят, чтобы просить его повторить снова. Слёзы не топят лёд, сопротивление провоцирует на агрессию, мольбы доставляют лишь удовольствие и разжигают желание продолжать. Я предполагаю, что он сам когда-то получил несколько «хороших» уроков, преисполнился в этой философии и теперь преподаёт её другим. Ноги становятся ватными, туфли давно отброшены прочь и валяются где-то под столом, а босые ступни не чувствуют холода паркета. Кожа больше не покрывается мурашками от вечерней прохлады, проникающей сквозь открытое окно. Всё уходит далеко на задний план, теряет очертания, звуки, смысл — словно кошмар, от которого я просто ещё не проснулась. Я пребываю в странном, пограничном состоянии между сном и явью, не в силах окончательно пробудиться и не в силах больше провалиться в спасительное забытьё. Это был просто кошмар. Да. Страшный сон, и ничего больше. Ничего страшного на самом деле не случилось. Нужно просто снова уснуть, и утром всё будет хорошо. — Долго ещё думаешь отдыхать на столе? — лёгкий, почти игривый шлепок приземляется на всё ещё горящую, саднящую ягодицу, и я вздрагиваю, но даже не открываю глаз. — Хочу спать, — собственный голос звучит на удивление спокойно, пусть и до сих пор немного хрипит. — Пойдем тогда спать, куколка. Мужчина подхватывает тело с той же пугающей лёгкостью, словно оно ничего не весит — пустая оболочка, кукла, марионетка с оборванными нитями. Он поднимает меня, устраивая у себя на руках, и голова безвольно клонится вбок, лицом упираясь в плотную ткань его футболки. Чувствую тепло его тела сквозь хлопок, слышу размеренное биение сердца где-то под ухом — абсолютно не соответствующее тому чудовищу. Мне абсолютно плевать, куда мы сейчас идём. Плевать, видит ли это кто-то ещё — Мария, охранники, весь этот проклятый дом. Усталость тянет вниз, убаюкивает, нашёптывает обещания сладкого забвения и покоя, стоит только закрыть глаза и окончательно уснуть. Происходящее было кошмаром, от которого я не проснулась полностью. Такое бывает, когда просыпаешься глубокой ночью и не можешь понять, что с тобой происходит, где ты, реальность вокруг или всё ещё сон. Но стоит снова попытаться расслабиться и провалиться в дрёму, как наутро все воспоминания о дурном сне сотрутся начисто, растворятся в первых лучах солнца. Нужно просто снова уснуть. Просто закрыть глаза и позволить себе снова уснуть.