Молчи

Раскаты грома глухо перекатывались где-то вдали, прерывая тишину комнаты. Летний зной исчез, растворился вместе с первыми каплями дождя, не оставив ни удушливого воздуха, ни жжения солнца на зелёной траве. Тяжёлые облака медленно тянулись над хвойными кронами, застилая всё вокруг плотной тенью. Я не знала, который сейчас час, и знать не хотелось, просто плевать. Воспалённые глаза безразлично следили за каплями, что с силой ударялись о стекло и, оставляя прозрачные дорожки скатывались вниз. Небо плакало, смывая пыль с дорог, копоть с домов, омывая листья и наполняя воздух влажным запахом озона, очищало всё, чтобы потом превратиться в грязь и лужи под ногами. Небо плакало — а я не могла. Единственным утешением с утра было то, что его не оказалось рядом. Ни в тот момент, когда я открыла глаза, ни сейчас. Проснуться рядом с ним — унижение, к которому я не готова. Видеть его и ощущать чужое тело просто невозможно. Тело вдавлено в матрас, гравитация не позволяет шевельнуться, даже повернуть голову кажется непосильным. Пустота стала тяжестью, что не отпускает и от этой тяжести любая эмоция кажется смешной до абсурда. Все тревоги, страхи, ожидания — всё нелепо. Нет мыслей о будущем или о том как случится страшное, нет паники. Нет ничего. Странно ощущать внутри пустоту. Не боль и не страх, а всепоглощающее безразличие, которое не отпускает. Пожалуй, это последствие слишком долгого напряжения, тревога, бессонные ночи, преследования, экзамены, выпускной и это слишком много для одного человека. На фоне этого выгорания разум выключает всё лишнее. Возможно, это апатия или астения, граничащая с нервным истощением, а может, просто шок — психика не способна справиться с произошедшим, не в силах переварить реальность, чтобы не разрушиться окончательно. Она делает единственное, на что способна, — вытесняет. Не принимает случившееся, отказывается переваривать и окрашивать происходящее — просто выключает всё, что могло бы ранить сильнее. Отрицает факт того, что это действительно случилось. — Хватит. Слово глухо срывается с губ, глаза открываются, и передо мной та же обстановка, ничего не изменилось, не появилось волшебной возможности отменить действие. Нет спасительной кнопки и чудо не происходит, его просто не бывает. Хватит думать, гонять по кругу то, что даже не укладывается в мысли. Хватит терзать себя попытками понять, где всё сломалось и почему. Стоит приподняться на постели, как внизу живота откликается тупая, тянущая боль. Кажется, ломит каждую мышцу, каждое сухожилие, будто всё тело отказывается функционировать. Осторожно втягиваю воздух, напрягаю пресс, сжимая зубы, и поднимаюсь на дрожащие ноги. Накидываю одеяло на голое тело, укутываюсь плотнее и делаю шаг к двери. Ни единого взгляда на постель, где ещё остаются смятые простыни после того, что было вчера. Кажется, что иду словно в бреду, движения как у сломанной куклы, ноги которой переломал жестокий ребёнок, а взрослые просто не обращают внимания на игры своего чада. Босые ступни обжигает холод паркета и кожа покрывается мурашками. Серое небо прячет солнце, потому в коридоре темно, и только редкие вспышки молний на мгновение выхватывают из мрака очертания мебели и стен. Дом словно утонул в сумерках. — Мисс Лонг! — голос Марии доносится издалека. Справа лестница ведущая вниз из этого кошмара, но я даже не смотрю, просто плевать. Не ищу взглядом управляющую, даже удивительно, насколько не имеет значения собственный вид, когда рядом человек, который не упускает ни одной складки на одежде. Слышу, как каблуки спешно стучат по ступеням, приближаясь, и этот звук раздражает, но не заставляет ускориться. Хочу горячую ванну, смыть всё, укутаться в тёплую одежду, хочу домой, обнять маму, сидеть с ней на кухне и говорить ни о чём — про школу, про её учеников, посплетничать про роман учителя истории с преподавательницей французского. Она говорила в прошлый раз, что у них всё серьёзно, но прятаться они не умеют. — Мисс Лонг, доброе утро. Мария догоняет меня у двери, когда я тянусь к ручке, ощущаю под пальцами холод металла, и только тогда поворачиваю голову. Её взгляд внимательный, и, кажется, в нём мелькает тревога. Возможно, я себе это придумала. Молча смотрю на неё и на короткий миг строгие черты её лица смягчаются — удивление, беспокойство, потом снова привычная маска сдержанности. Она быстро берёт себя в руки, а я просто стою, всё ещё в одеяле, босиком на холодном полу, и не чувствую ничего, кроме желания послать её подальше. — Изабелла… возможно, вам нужен… врач? — осторожно произносит женщина. Вопрос доходит не сразу. Врач? Мне? Неужели выгляжу настолько плохо? Тело болит, низ живота ноет, но это всё кажется таким фоновым и неважным, всё функционирует — сердце бьётся, дыхание есть, ноги держат. Я могу двигаться, могу говорить, а значит, врач не нужен. — Зачем? Мария на мгновение замирает, губы приоткрываются, а потом снова смыкаются. Её взгляд бегает — от моего лица к шее, ниже, к рукам, сжимающим край одеяла, чтобы не дать ему сползти. — Для осмотра. Осмотр. От одного этого слова едва заметно вздрагиваю, чувствуя, как всё внутри сжимается, знаю я эти «осмотры». — Нет. Не хочу обсуждать ничего, нет ни сил, ни желания разговаривать с ней, отворачиваюсь и делаю шаг внутрь. Комната встречает тишиной и порядком, всё чужое — здесь нет ничего моего, ни одной детали, за которую мог бы зацепиться взгляд. Хочется верить, что это временно, что рано или поздно я сбегу отсюда или меня найдут, и всё это — просто случайность не имеющая ко мне никакого отношения. Но где-то в глубине раздаётся знакомая фраза: «Нет ничего более постоянного, чем временное». И от неё становится по-настоящему не по себе. Но одиночество длится недолго, стоит мне пройти внутрь, как следом входит Мария. — Мисс, завтрак подать здесь или в столовой? Аппетита нет, даже мысли о еде вызывают отвращение. Уверена — стоит вдохнуть аромат завтрака, и меня вывернет. Желудок предательски протестует, тело умоляет — поешь, дай хоть немного сил, позволь восстановиться, хотя бы физически, но разум мгновенно гасит эти сигналы. Не хочется. — Никуда. — Но вам обязательно нужно… — не даю договорить, обрываю сразу, выделяя каждое слово паузой, чтобы не оставалось сомнений и отворачиваюсь: — Я. Не. Голодна. — Хорошо. Когда проголодаетесь или что-то понадобится — я внизу, — произносит она смирившись, но в голосе всё же слышится лёгкое напряжение. Даже не киваю ей вслед, всё так же остаюсь на месте бессмысленно смотря в окно: снаружи вспыхивает яркая молния, разрезающая серое небо над тёмными кронами хвойных деревьев и на мгновение всё пространство наполняется белым светом, и сразу после этого раздаётся глухой, раскатистый гром. Когда-то я боялась грозы, до десяти, может, одиннадцати лет. Всегда пряталась под одеяло, зажимала уши ладонями, считала секунды между молнией и громом, пытаясь угадать, далеко ли буря. Иногда прибегала в спальню родителей, забиралась к ним на кровать и замирала, пока мама гладила меня по волосам, а папа говорил, что всё хорошо. Со временем страх исчез, я выросла, поняла, что молния не убивает, если ты в безопасном месте, что гром не причинит боли, а гроза — это просто явление природы. Но сейчас я чувствую знакомый страх. Вспышки света тревожат, а каждый удар грома заставляет вздрогнуть. Я снова чувствую себя маленькой, беззащитной, как в детстве, когда мир казался слишком большим и шумным. Только теперь рядом нет ни мамы, ни папы, поддержки нет — никто не убедит, что я в безопасности. Никакой защиты больше нет и быть не может. Медленно, словно в замедленной сьемке поворачиваюсь к ванной комнате и неторопливыми шагами направляюсь в пространство где уже подсознательно понимаю случится страшное. Щелчок выключателя, и комната наполняется ослепительным светом, глаза болезненно режет, приходится на мгновение зажмуриться. Несколько секунд стою на месте, сжимая в ладонях тёплую ткань одеяла, не решаясь подойти к зеркалу. И всё же делаю шаг, ещё и подхожу ближе, но стоит увидеть собственное отражение, как всё меняется. Голубые, воспалённые от слёз глаза, под ними тени, алые, покусанные губы. Волосы растрёпаны, тёмные пряди прилипают к щекам, к шее, взгляд цепляется за них, потом опускается ниже. На шее — следы, несколько бордовых пятен — его засосы, как персональные отметки. Пальцы сами разжимаются, и тяжёлое одеяло с мягким шорохом сползает вниз, падает у ног. Холодный воздух касается тела, и я едва вздрагиваю, но не от температуры, просто больше некуда прятаться от правды. На некогда чистой, от грязных чужих рук коже теперь грязь: на ключице и плече небольшие синяки от укусов, я помню, как это происходило, на груди — точечные отпечатки пальцев, он сжимал слишком сильно, даже если я говорила, что больно. Взгляд опускается вниз, на бёдра, кожа в синяках, по бокам — следы от удерживающих рук, он не позволил отодвинуться, не дал и малейшего шанса уйти. Внутренняя сторона бёдер покрыта белёсой засохшей корочкой. Я чувствовала это всё время, просто не позволяла себе осознать. Громкий всхлип срывается внезапно, эхом отскакивает от кафельных стен и всё вокруг становится мутным. Слёзы льются без разрешения, и я не пытаюсь остановить их, просто не могу контролировать.

Он. Меня. Изнасиловал.

И в этот момент всё вокруг — стены, свет, отражение — теряет форму. Мир будто замирает, позволяя этой правде окончательно осесть, врезаться в сознание.

Он сделал это.

Изнасиловал, воспользовался бессилием, подсыпал что-то в еду, заставил ощутить беспомощность, а потом просто взял тело, не спрашивая, не останавливаясь, игнорируя боль, слёзы, любые попытки сопротивления. Совершил самое страшное преступление мужчины против женщины. Он использовал, превратил в куклу для удовлетворения своих грязных желаний. Он меня изнасиловал. Он изнасиловал. Изнасиловал.

Изнасиловал.

Колени подгибаются, я медленно оседаю на кафель, обхватывая дрожащие ноги руками, прижимая их к груди, пытаясь хоть как-то собрать себя обратно. Кожа ноет от соприкосновения с плиткой, холод проходит внутрь, но я не реагирую. Слёзы текут по щекам беззвучно, губы дрожат, а я до боли вгрызаюсь в них, лишь бы не разразиться истерическим криком, не дать этому отчаянию вырваться наружу. Пальцы судорожно сжимают волосы у корней, натягивают до боли, но даже эта боль не приносит облегчения, не даёт забыться ни на секунду. — Почему… снова так… — почти шёпотом, одними губами, если сказать их громко — я не выдержу. Нужно смыть с себя его прикосновения, стереть его запах, избавиться от ощущения липкой влаги между ног, спермы, что он оставил внутри и снаружи. Руки скользят по телу, ищут спасения, хватаются за плечи, царапают кожу и я резко одергиваю их, замечаю засохшую кровь, виднеющуюся под ногтями. Не моя — его кровь. Я пыталась отбиваться, пыталась царапать, сопротивляться, спасти себя, но он не позволил, не дал ни шанса, только сильнее сжимал, держал так крепко, что даже на запястьях остались следы — фиолетовые и болезненные. Резким движением поднимаюсь с пола и мир на мгновение расплывается, но я заставляю себя удержаться. Пальцы дрожат, дыхание сбивается, и, не давая себе времени на раздумья, я почти бегом вхожу в душевую. Щелчок крана и поток холодной воды срывается сверху, ударяет по коже, заставляя тело содрогнуться. От холода сводит челюсть, зубы сжимаются до боли, но я стою под ледяными струями, пока резкая дрожь не начинает переходить в тупое онемение. Затем, не глядя, поворачиваю ручку крана, и вода становится горячей, почти обжигающей. Пальцы нащупывают мочалку, выдавливают на неё слишком много геля, втираю её в кожу до боли, до покраснения, в отчаянной попытке смыть всё, двигаюсь механически, яростно, не разбирая силу, начиная с бёдер и промежности. Тру, пока кожа не горит, пока не кажется, что сходит верхний слой, но ощущение грязи всё равно остаётся, глубоко внутри. Громкий, почти детский плач глушит поток, соленые дорожки смешиваются с водой, а истерика приходит естественным чередом. — Почему!? За что!? Почему я!? — слова выходят криком и каждое из них причиняет боль. Отчаяние. Непонимание. Стыд. Разочарование. Почему снова? Почему так? За что? Почему не было никого, кто мог бы защитить? Что я делаю не так? Почему привлекаю такое внимание, почему не заслуживаю нормальности? Почему со мной снова поступили так? Мочалка проходит по телу, грубо, движения становятся судорожными, почти неконтролируемыми. Красные пятна выступают на коже, но боль будто не ощущается. Есть только навязчивое желание очиститься, избавиться, стереть себя до основания, лишь бы не чувствовать. Когда руки больше не слушаются, я отпускаю губку, она падает на кафель, оставляя мыльные следы. Я тяжело опускаюсь вниз, прижимаю колени к груди, обхватываю себя руками. Глаза закрываются, поток воды грохочет, заглушая звуки рыданий, и кажется, будто весь мир сузился до этой кабины. Время растворяется, боль становится цикличной — накатывает, отступает, возвращается снова, захватывает разум, душит, заставляет задыхаться. Когда дыхание сбивается и сердце начинает биться так часто, что в груди ощущается не ритм, а гул, я наконец осознаю — нужно остановиться. Мир расплывается и я, с усилием поднимаюсь, тело ватное, ноги не слушаются, руки дрожат. Кран поворачивается, поток воды стихает, и только тогда я понимаю, насколько тяжело дышу. Пар клубится над плиткой, перед глазами плавают черные точки, пространство плывёт, будто стены медленно вращаются вокруг. Я хватаюсь за край тумбы, пальцы скользят по запотевшему мрамору, но всё же удерживаюсь, не позволяя себе упасть. В голове вспыхивает дикая, почти животная мысль — если потеряю сознание, если ударюсь головой при падении — всё закончится именно так. Умру похищенная, обнаженная, изнасилованная, никто никогда не узнает, где я, не найдёт тело. Дрожащими руками включаю кран у раковины и вода бьёт по ладоням. Обжигающий холод врезается в кожу, умываюсь, позволяя ледяным потокам стекать по лицу и шее. Брызги попадают на зеркало, на пол, вода возвращает ощущение реальности. Когда головокружение немного отпускает хватаю полотенце и кутаюсь в него. Возвращаюсь в комнату, и падаю на постель, чувствуя, как волна тошноты медленно подступает к горлу. Глаза закрываются сами собой. Я перегрелась, может быть поднялось давление или наоборот упало, так делать нельзя, нужно держаться, иначе всё закончится быстро и тихо. Через несколько минут, когда пульс опускается и выравнивается, я поднимаюсь, открываю шкаф скептически осматривая содержимое — всё слишком открытое, среди аккуратно разложенных вещей нахожу бельё, потом пижаму — топ и шорты, короткие, но всё же шорты. Волосы остаются влажными и спутанными, собираю их в косу, чтобы не липли к коже, и забираюсь под одеяло, прячась с головой. Подушка мгновенно намокает, но это уже не имеет значения. Всё безразлично — боль в висках, тяжесть в теле, глухое жжение внизу живота. Ничего не хочется. Он меня изнасиловал. Подмешал что-то в ужин, дождался, пока я ослабну и сделал это, раздел прямо там, в гостиной и... Стыд накрывает волной, как и разочарование в себе. Самое отвратительное в том, что он заставил меня испытать оргазм и это унижает сильнее всего. Пусть он использовал препараты, но факт остаётся фактом — я чувствовала, как мышцы сводит от ощущения, которое не принадлежало мне. Всё внутри переворачивается, когда это вспоминаю. В голове всплывают звуки, его тяжёлое дыхание, мои приглушённые стоны, в которых не всегда слышится страх, а что-то иное, смесь боли и удовольствия. Грязь, которой я испачкана с головы до пят. Как будто я участвовала в этом. Как будто хотела. И именно это сводит с ума. Делает ли использование афродозиака лучше положение жертвы? С точки зрения физиологии это объяснимо, без него не было бы никакой реакции и отклика. Я помню, каково это — боль, сухость, раздражение, с Томасом было именно так. Первый раз достаточно болезненный даже если это делать с желанием и доверием к партнёру. Но Митчелл не был нежным, не пытался понять, не ждал. Я помню резь внутри, тогда единственным источником влаги была кровь от лишения девственности и предэакулянт. Вчера же было всё иначе. Было слишком много влаги, слишком много тепла внутри. Неестественно, так не бывает, не может быть. Такого не было во время самоудовлетворения, сомневаюсь, что при естественном сексе всё должно быть прямо так. Это было действие препарата, всё просто: химия, реакция, манипуляция. Но легче ли от этого? Ни на йоту. Но делает ли это ситуацию лучше с психологической точки зрения? Если физиология способна оправдать телесные реакции, то психика этого не прощает. Каждое воспоминание, каждый кадр, всплывающий в памяти, изуродован этим. Всё выглядит так, будто я была актрисой дешёвого порно, где женщина изображает сопротивление, а сама чуть ли не садится на член «насильника». Воспоминания становятся невыносимыми, я чувствую, как дрожь возвращается, как будто сейчас он снова рядом, наклоняется, прижимает, шепчет мерзкое «ты же хотела». Я знаю, что услышу это, знаю, что когда он появится, обязательно скажет что-то подобное. Скажет с той самой мерзкой ухмылкой, с тем выражением лица, которое не выйдет из головы: «Так стонала, была вся мокрая. Не говори, что не хотела». От этого хочется выть. Он — насильник, который питается слабостью и беззащитностью жертвы. Он будет заставлять меня чувствовать себя грязной, виноватой, не раз будет смешивать с дерьмом. Он не признает того, что это было изнасилование — он будет травить меня ядом чтобы сравнять достоинство и гордость с мусором. Страшно представить, сколько раз он будет кормить меня всякой гадостью. Сколько раз подставит здоровье под удар? Мысль о том, что он может быть действительно психически болен, вызывает страх. Что, если однажды он пойдёт дальше — подсыплет наркотики, превратит в зависимую, чтобы управлять полностью? Чтобы сделать из меня послушную, безвольную, готовую на всё ради дозы и мгновенного облегчения? Я знаю, к чему это ведёт. Аддитивные люди, ставшие рабами зависимости, перестают быть людьми. Они теряют личность, границы, себя, их тела живут, но душа гниет под веществом. Если он решит пойти по этому пути — я не позволю. Не дам возможности довести до состояния, где останется только животное желание не страдать от ломки. Лучше умереть, чем позволить себе опуститься настолько, что исчезнет смысл сопротивления. Если придётся, я сделаю это сама, найду любой способ, но сделаю. От страшных мыслей по телу проходит волна, кожа реагирует мгновенно, покрывается мурашками, болезненно отзываясь в тех местах, где его руки оставили синяки. На искусанных губах появляется горькая улыбка — каждый из них теперь будет напоминанием, фиолетовые, затем желтые, зелёные пятна на коже будут распускаться, и я буду видеть их в зеркале, на плечах, на бёдрах, на шее, и каждый раз во мне будет подниматься смесь ненависти к нему и жалости к себе. Не замечаю, в какой момент сон подступает ближе и уводит туда, где нет боли, только пустота и тишина — бесцветное пространство, в котором можно перестать существовать. Я тону в нём, позволяя телу раствориться в неге. Но и этот покой длится недолго, осторожное прикосновение к плечу вытаскивает обратно в жестокую реальность. — Мисс Лонг, вам нужно поесть. Уже время обеда, — тихо произносит Мария. Глаза еле открываются, тело налито свинцовой тяжестью, хочется снова провалиться обратно в сон. — Мария, оставьте меня, — произношу хриплым после сна голосом, и искренне надеюсь, что она просто оставит меня в покое. — Но вам нужно пое… — Уходите. — Прерываю женщину, не желая слышать и слова. Натягиваю одеяло целиком, и снова прячусь под ним, но присутствие Марии ощущается даже сквозь ткань, этот её внимательный и холодный взгляд, синие глаза, в которых нет ни тепла, ни сочувствия. Жалость в её лице выглядит скорее как жестокость. Она знала, с самого начала знала зачем я здесь, знала, что меня удерживают против воли, знала, что он сделает. Видела следы на теле, слышала крики, знала, что я не хотела — и всё равно молчала, не помогла, даже не попыталась. Исполняла свои обязанности, как будто ничего не происходит. Она соучастник преступления, она не лучше чем он, она — враг. — Мистер Райли настоял, чтобы… — начинает она, но не успевает договорить. Я резко откидываю одеяло, поднимаюсь на локтях, всё внутри кипит от ярости. Она не может не понимать, что делает, когда произносит эту проклятую фамилию. Она видела меня утром, она, или кто-то из горничных, убирал мою одежду из гостиной, наводили порядок в его спальне, она же знает и всё равно произносит его фамилию. Произносит спокойно, как будто речь идёт о чём-то обыденном, будто он не чудовище. — Убирайся прочь! Ты и твой мистер Райли! — Мисс Лонг, прекратите… —Убирайся! Уходи! — Прошу вас, успокойтесь! — отчаянно произносит женщина пытаясь схватить за плечи, но я тут же отталкиваю её руки. — Я сказала прочь! Громкие крики доносятся до первого этажа, заставляя охранника у входа насторожиться. Мужчина тут же поднимается наверх быстрыми шагами, в коридоре раздаётся топот его тяжёлых ботинок, и вот он уже появляется на пороге, наблюдая, как Мария тщетно пытается меня успокоить, умоляет перестать кричать, пытается обнять, но я, захлёбываясь слезами, сбрасываю её руки, защищаясь от любого прикосновения. — Не трогай меня! Ненавижу! Уходи! — Миссис Хэйвуд, нужна помощь? Высокий мужчина, что стоит в проходе, не решается вмешиваться, не позволяет себе нарушить границы без разрешения. Его взгляд оценивает обстановку, но в глазах читается осторожность: он хорошо помнит инструкцию — чтобы не было ни царапины, ни синяков, чтобы никто не посмел причинить вред, но с другой стороны он видит, что происходит, однако всё это остается за пределами его компетенции. Он не психолог, не специалист поддержки в кризисных ситуациях. Его задача — охрана, а не поддержка. — Скажи доктору Уэст, пусть подготовит что-то успокоительное, — спокойно обращается Мария к мужчине, словно это просто форс-мажорная ситуация во время уборки или внезапное ЧП в доме. — Я не буду пить таблетки! — Это просто успокоительное, — заверяет управляющая, но я не слушаю. — Нет! Не позволю! Я отталкиваю Марию и бессильно опускаюсь на постель, проваливаюсь в подушки, не в силах унять дрожь в теле. Дыхание сбивается, сердце бьётся в бешеном ритме, пальцы судорожно сжимают край покрывала. — Прошу, успокойтесь... — Просто уйди… оставь меня в покое… — Мисс Лонг, вам нужно отдохнуть, — прерывает, но я продолжаю: — Вы все… оставьте меня! — Изабелла… — Кажется, она не знает, что сказать и я уверена, что вид страдающей жертвы для неё не трагедия, а неудобство, с которым хочется справиться поскорее, избавиться, чтобы дом вновь наполнился привычным порядком и тишиной. — Сейчас вам дадут успокоительного, и всё пройдёт, вы поспите и станет легче... — Не хочу никакого успокоительного, — тихо произношу, но Мария слышит каждое слово. — Я хочу домой… просто домой. Она молчит, и я не жду от неё слов, не хочу ничего слышать, ведь её голос не способен принести облегчения или поддержать. Мне не нужны пустые обещания, не нужны бессмысленные фразы — ни одна из них не приблизит меня к спасению. Я отворачиваюсь, прячу лицо в теплой подушке, стараясь успокоить истерику, но рыдания всё равно срываются короткими, судорожными всхлипами смешиваясь с тарабанящим дождем на фоне. Дверь открывается, Мария быстро встаёт, делает несколько шагов навстречу вошедшим. В комнату заходит гинеколог — та самая женщина, что проводила осмотр, в её руках белый пластиковый лоток с подготовленным шприцем, рядом ватные тампоны, пропитанные спиртом, а следом за ней тот самый охранник. Женщина выглядит спокойной, лицо закрыто маской профессионального равнодушия, взгляд бегло оценивает обстановку, а голос звучит формально. — Гарри всё объяснил, я приготовила сибазон, чтобы мисс Лонг смогла поспать, — говорит она, разъясняя свои намерения. Нет даже попытки спросить разрешения. Страх, скорее даже животный ужас, накатывает с новой силой, всё внутри дрожит, а в голове одна мысль: они собираются ввести что-то против воли, накачать очередной порцией дряни, лишить даже возможности выбора. — Нет! — Панический крик вырывается из горла пока взгляд метается с белого халата поверх темного костюма, на шприц с неизвестным содержимым. — Мисс Лонг, это… — начинает Уэст, но я даже не слушаю: — Не нужно мне ничего колоть! Я резко поднимаюсь с постели, отступаю назад, прижимаясь к стене, как можно дальше от них, готова вырываться если потребуется. Никто из них не понимает, каково это — оказаться в ловушке, чувствовать себя объектом для манипуляций, не человеком, а телом, над которым принимают решения. — Не переживайте, Изабелла, это просто успокоительное, вы очень взволнованы, оно поможет расслабиться… — Нет! Пожалуйста, нет! — слова вырываются спонтанно, голос срывается и дрожит, но никто даже не пытается услышать. Мария и доктор Уэст по очереди твердят одно и то же, убеждают, уверяют, что мне станет легче, что всё это для моего же блага, что нужно довериться им, позволить уколоть препарат, который поможет уснуть, расслабиться, перестать плакать и кричать. Их доводы проходят мимо, ничто не способно переубедить меня и заставить успокоиться хотя бы на мгновение. Страх превращается в отчаяние и разочарование в людях. Сколько нужно заплатить, чтобы купить такую покорность? Как дорого стоит лояльность, равнодушие, возможность игнорировать горе другого человека? Сколько стоит позволить себе закрыть глаза на крики, на очевидное насилие, сделать вид, что этого не существует? Сколько стоит убедить себя, что ты ни при чём, что это не твоя ответственность? Я не знаю и сомневаюсь, что когда-либо они позволят узнать даже примерную стоимость такого «удовольствия». Разговоры заканчиваются быстро, Гарри — тот самый охранник, который всё это время стоял в стороне и ждал, когда дадут команду — по знаку Марии приближается, его крупные руки неожиданно хватают за плечи и скручивают, он укладывают лицом в подушку. Отбиваюсь, кричу, но я бессильна против его веса и силы. Чужие руки удерживают так, что нет возможности ни повернуться, ни вырваться. Доктор быстро подходит и пока Гарри держит, она стягивает шорты, обнажая ягодицы, обрабатывает кожу ваткой со спиртом. В этот момент что-то внутри ломается окончательно. Вспоминаю, как Саймон называл меня куклой, и он был прав. Неодушевленный предмет, не имеющий права на голос, ни выбора. Вещь. Кукла, а куклы сделаны для одной задачи — развлекать. И сопротивление прекращается, оно не имеет никакого смысла, руки опускаются сами собой. Когда всё заканчивается, Гарри уходит, за ним следует и доктор, в комнате остаётся только Мария. Она присаживается на край кровати, заботливо укрывает одеялом, пока я лежу в той же позе, бессилие обволакивает всё внутри. Женщина вдруг медленно проводит ладонью по спине, почти ласково, как будто хочет подарить хоть крупицу тепла, а затем снова и снова. Глаза вновь наполняются предательской влагой, но я держусь. — Изабелла, — её голос прозвучал иначе, лишённый прежней холодности и отрешённости, с которой она обычно общалась со мной. В нём появилась мягкость, искренность, будто вдруг рухнули все стены, отделяющие её мир от моего. — Мне сложно представить, что вы сейчас чувствуете, и я искренне вам сочувствую. Если бы могла что-то сделать, я бы отпустила вас, но боюсь, вам это не поможет, а мне такое решение обойдётся слишком дорого. Она продолжает гладить по спине, не прерывая этот жест, в котором ощущается материнская забота. Я поворачиваю голову в её сторону и встречаюсь с ней взглядом, в котором нет ни силы, ни жизни, только усталость и боль. Самое тяжёлое даже не в том, что она не пытается помочь, а в том, что её слова правдивы. Она не лжёт. Я не знаю, насколько страшна ситуация, в которую попала, и даже не представляю, что творится в голове у того, кто держит мою жизнь в своих руках, играя судьбой, как игрушкой. Он сам решает, что будет дальше, а я не могу ни предугадать, ни изменить этого. Постепенно на душе становится настолько тяжело, что сопротивляться больше невозможно. Я начинаю судорожно вдыхать воздух, сдерживая рыдания, но в какой-то момент слёзы вновь прорываются наружу, текут по щекам, пропитывая подушку и волосы. Пальцы вцепляются в одеяло, я пытаюсь спрятаться в нём, будто оно может защитить от боли. Внутри всё горит и ноет, хочется исчезнуть, чтобы никто не видел меня такой жалкой и беззащитной, не слышал этих всхлипов. — Почему всё так? — так тихо, почти шёпотом. — Если бы я знала, мисс Лонг, — так же тихо в ответ произносит женщина. — Так больно, я боюсь, что не справлюсь… Управляющая поправляет прядь волос с моего лица, открывая его полностью, в её синих глазах нет ни капли насмешки — бесконечная жалость. — Будьте сильными, рано или поздно всё закончится — ему надоест и он сам вас отпустит. Хочется верить в её слова, но нет сил ждать этого рано или поздно, по-человечески страшно, я боюсь его, боюсь того, что он ещё может со мной сделать. — Почему это всё происходит со мной снова? Что я сделала не так? Чем заслужила это? — Снова? О чём вы, мисс? — Мария наклоняется ближе, смотрит внимательно, ожидая ответа, который, возможно, откроет ей больше, чем мне бы хотелось. Чувствую, как укол постепенно размывает сознание, мысли становятся мутными, всё внутри будто растворяется в усталости. Не хочу засыпать, не хочу уходить в сон, пока не скажу хотя бы что-то, пока не выговорюсь. Эта минутная близость, странная ниточка между мной и Марией. И я говорю, говорю не думая о том, к чему это приведёт, не задумываясь о последствиях. — Я… меня… Всхлип срывается сам собой и мне нужно сделать глубокий вдох чтобы выровнять дыхание что сбивается. Глаза закрываются, хочется хоть немного скрыться от жгучего стыда и боли. — Такое уже было… несколько лет назад, со мной… Меня однажды изнасиловали. Я тогда думала, что он хочет просто поговорить, что можно доверять… а он… — слова обрываются, и на их место приходит неконтролируемый плач, сотрясающий всё тело. Лёжа в полумраке комнаты, в которой за последние сутки погибло столько надежд, я чувствую, как пронзает мысль: может, это не случайность? Может, это закономерность, судьба, которой невозможно избежать. А что если дело на самом деле во мне? Может, я сама притягиваю такое внимание, сама подаю знаки, которых не осознаю? Второй раз — это не просто стечение обстоятельств, а закономерность? Значит, вина на мне? — Он тогда… — голос становится тише и уходит в хриплый шёпот. — Я испугалась, не знала, что делать. Мне было так страшно, и… и больно. Я не могла даже закричать. Всё внутри будто застыло, я лежала, как не живая, не могла позвать на помощь. Не смогла защитить себя! Пальцы судорожно сжимают одеяло, пытаюсь найти в нём опору, но мышцы не слушаются, тело становится вялым, будто из него ушли все силы. — А теперь снова… Снова всё это повторяется. Я ничего не делала. Я не хотела, я не виновата, правда… Это не я виновата! Управляющая не задаёт лишних вопросов, не требует объяснений, просто молча гладит по спине, словно этими движениями хочет заглушить ужас. В её молчании нет безразличия, только спокойное присутствие, и, кажется, понимание. Слезы всё ещё катятся по щекам, но плач понемногу утихает, дыхание выравнивается. Сердце сбивается с бешеного ритма, тело тяжелеет, а руки слабеют и бессильно опускаются на подушку. Под одеялом становится тепло, кожа ощущает мягкое прикосновение, и в этом коконе я наконец отпускаю себя, позволив провалиться в глубокий, тяжёлый сон, в котором не будет страха, стыда и боли, а будет лишь долгожданная тишина, похожая на спасение.

***

Саймон Райли не исчез из жизни после службы, не стал жертвой саморазрушения и не выбрал путь суицида, хотя, быть может, такие мысли не раз посещали его в периоды абсолютной тишины. Он оказался под негласным надзором, о чём прекрасно знал — каждый шаг тщательно отслеживался. И ступая на опасную дорожку он знал — будет тяжело, особенно когда понимаешь, что одно неверное движение и ты уже под трибуналом. Первое время приходилось разбираться во всём в одиночку, быстро учиться, работать головой, брать на себя ответственность за каждый поступок. Дни уходили на бесконечные размышления, анализ и перестройку планов, ведь шаг влево или вправо мог обернуться катастрофой. Самый острый вопрос стоял в поиске первых клиентов. Изначально задача казалась сложной, но реальность быстро показала обратное: стоило только войти в нужные круги, как перед ним открылись двери даркнета, где предлагалось всё — от абсурдных фантазий извращенцев, детского порно, рассуждений на тему как совершить убийство, до сложных схем с огромными суммами. Мир оказался куда более грязным и жадным, чем он предполагал. Первая эйфория сменилась разочарованием — неудачные сделки, опасные связи, попытки обмана. Саймон не скрывал, что несколько раз ошибался в выборе заданий и людей, имел дело с настоящими отморозками и мошенниками. Каждый подобный опыт оплачивался не только деньгами, но и временем, нервами и иногда кровью. Однако именно этот этап стал основой его будущей стратегии — с каждым новым провалом он учился, укреплял интуицию, оттачивал навыки выживания. Со временем появилось понимание: на этом рынке выживает тот, кто способен просчитывать не на шаг, а на десятки ходов вперёд. Постепенно стало ясно, что одиночка в этом мире — лишь лёгкая добыча. Требовалась команда, причём не просто профессиональная, а такая, где каждый участник был готов исчезнуть, если потребуется, не оставляя за собой ни следа, ни намёка на причастность. Слишком часто информация становилась оружием, и он быстро осознал: нужен человек, который способен очистить за собой пространство, контролировать информационные потоки, работать там, где сам Райли не имел достаточных знаний. Поиск хакера оказался куда сложнее, чем казалось на первый взгляд. Здесь не помогали ни деньги, ни связи, ни даже репутация. Он с удивлением обнаружил, что в теневых сообществах существуют свои «биржи труда», где такие специалисты выкладывают анонимные резюме, тщательно шифруя свою личность и историю. Первый помощник — Крис — был именно таким человеком: ускользающий, недоверчивый, мастер маскировки. Многочасовые разговоры, взаимные проверки, демонстрация навыков и раз за разом возникающее ощущение, что кто-то из них вот-вот попытается обмануть. Однако работа шла отлично: Крис закрывал все вопросы, связанные с кибербезопасностью, помогал очищать следы, налаживать новые каналы связи. Полгода они работали почти идеально, пока Саймон не почувствовал угрозу — предательство витало в воздухе, и он решил действовать первым. Крис исчез бесследно, его тела никогда не найдут. Лесная романтика. После этого опыта подход стал иным. Больше не было иллюзий по поводу людей и их лояльности. Каждый новый кандидат проходил через сито недоверия, дотошных проверок, а сам Райли перестал допускать к себе кого-либо, кто не соответствовал его стандартам. Именно поэтому появление Стивена Рейнольдса — Фантома — стало поворотным моментом. Стивен был другим: остроумный, технически подкованный, он с первых дней показал себя надёжным и способным не только выполнять работу, но и предлагать решения, которые могли спасти всех от провала. Они быстро нашли общий язык, даже поддерживали «дружеские» отношения, насколько это вообще возможно, но доверие приходило медленно, шаг за шагом. Даже после месяцев совместной работы, после проверок, после совместных операций Саймон не позволял себе расслабиться: слишком хорошо знал, что этот мир не прощает ошибок и не даёт второй попытки. Доверие здесь строилось не на дружбе, а на понимании общей цели, на опыте пережитых опасностей, на уважении к тому, что каждый из них умеет держать удар и не подвести в критической ситуации. Вопрос финансов всегда стоял остро — слишком много деталей требовало внимания, слишком высока была цена за ошибку. Держать крупные суммы на собственной банковской карте — верх наивности, который мог позволить себе только последний идиот. Принимать деньги от заказчиков напрямую было почти невозможным — большинство предпочитало сохранять анонимность, избегать любых встреч, а вопрос расстояния делал личные передачи средств редкостью. Самые осторожные и богатые заказчики оплачивали работу в криптовалюте — биткоины, эфиры, цифровые активы, переводимые через анонимные кошельки. Оставалось только найти теневой обменник, вывести средства в наличные — за вычетом комиссии и постоянного риска наткнуться на мошенников или спецслужбы. Иногда расплачивались слитками, коллекционными монетами, предметами искусства, которые можно было незаметно реализовать на чёрном рынке. Один раз среди оплаты оказался старинный браслет эпохи королевы Виктории — сам факт этой сделки казался Саймону тогда почти абсурдным, но очень быстро он понял, что экзотика в этом мире — обычное дело. Со временем денежный поток вырос настолько, что встал вопрос: как не только сохранить, но и приумножить капитал, не привлекая лишнего внимания? Ответ пришёл вместе со Стивеном, который, в отличие от других, мыслил системно и умел предлагать решения, работающие в долгую. Фантом разработал целую схему легализации, чтобы каждое движение средств выглядело идеально чисто. Офшорные юрисдикции, холдинговые структуры, запутанные цепочки компаний — всё это стало для Саймона новым языком бизнеса, где каждый документ мог быть ключом к свободе или билетом в тюрьму. В Лондоне была зарегистрирована фирма, на первый взгляд — самый обыкновенный консалтинговый бизнес, работающий с компаниями и частными клиентами. В офисе — рабочие телефоны, компьютеры, отдел продаж, сайт с продуманным дизайном, бухгалтерия, штат сотрудников, готовых ответить на любой звонок. Договоры и инвойсы, оформленные на лондонских юрлиц, подтверждали происхождение средств: якобы услуги по сопровождению сделок, оценке активов, инвестиционному консалтингу. Вся витрина выглядела безупречно — в налоговой инспекции не возникало вопросов, отчёты проверялись, документы соответствовали всем стандартам. За этим фасадом скрывалась холдинговая компания, зарегистрированная на Британских Виргинских островах. Прибыль аккуратно распределялась: часть оформлялась как лицензионные платежи за некие якобы ценные патенты, часть — как инвестиции, часть — как дивиденды, которые перечислялись по цепочке дальше. Деньги перемещались между счетами, меняли владельцев, растворялись в структуре из десятков подставных фирм, чтобы в итоге выйти на личный счёт Саймона уже в виде официального дохода. Параллельно отмывались другие суммы через покупку недвижимости — сдача в аренду квартир, что со временем приобретались и были действительно оправданным вложением, и офисных помещений, сеть кофеен, открытых в разных уголках Лондона, даже парочка спортзалов, оформленных на независимых управляющих. Бумажки был чисты, любая проверка заканчивалась ничем: адвокат собирал все документы, приносил их в налоговую, где пачки папок пролистывались, подписывались и отправлялись в архив. Для всех внешних наблюдателей Саймон Райли был примерным гражданином, бывшим военнослужащим, героем и ветераном, владельцем белого бизнеса, человеком с идеальной репутацией. Оставалось только одно «но» — за этой гладкой ширмой прятался настоящий ад. Стоило кому-то копнуть глубже — и открывалась бездна: счета, договоры, чеки, за которыми скрывались сделки с оружием, шантаж, заказные убийства, подкуп чиновников, торговля информацией. Легальные деньги вплетались в огромную сеть теневых потоков, где на каждом уровне кто-то зарабатывал, кто-то исчезал, а кто-то, возможно, ждал часа расплаты. Столько грязи, что не хватит одной жизни отмыть грехи. Формирование собственной команды для Саймона Райли оказалось задачей куда более сложной, чем организация финансовых потоков или поиск первых клиентов. Он прекрасно знал, что ставит на карту не просто деньги, а собственную жизнь, а потому не мог позволить себе ни малейшей ошибки в выборе людей. Здесь не было места случайным знакомым или «рекомендованным» со стороны — только те, кто мог вытащить из огня и встать спиной к спине в любой ситуации. Он понимал, что ищет профессионалов, и совершенно чётко осознавал: ему нужны бывшие военные с настоящим боевым опытом, люди, чьи нервы проверены огнём, а решения отточены в стрессовых ситуациях. Наемники отпадали сразу — он прекрасно знает — у таких в голове одни деньги. Поиск начинался с вскрытия и изучения военных баз данных, архивов, личных дел тех, кто был вынужден уйти по надуманным или слишком громким причинам. Его не интересовали те, кто покинул строй по состоянию здоровья, семейным обстоятельствам или занимался хуетой в виде сексуального принуждения и превышения полномочий не там, где его бы это интересовало — нужны были бойцы, которым пришлось заплатить высокую цену за свою принципиальность, жестокость, преданность делу или нарушение границ дозволенного. Лишние фанатики и нестабильные психопаты тоже отсекались — Саймон хорошо знал, что подобные элементы разрушают любые связи и в конечном итоге ведут к провалу. Он искал тех, у кого за плечами опыт войны, но кто сохранил внутренний стержень, не скатился в полное безумие, кого не сломали обстоятельства, а лишь закалили. Долгие недели — если не месяцы — ушли на то, чтобы пробить засекреченных архивов, перелопатить личные дела, отсеять десятки сомнительных кандидатов, вычленить тех, кто подходил по всем параметрам. Первый результат не заставил себя ждать: где-то в закрытых архивах MI6 всплыло досье Марка Уилсона, известного как Рипер. Хладнокровный снайпер, человек-пружина, вечно напряжённый и собранный до предела. Он прославился не только идеальной меткостью, но и тем, что однажды ошибся и не попытался оправдаться, взял всю ответственность на себя. В результате — не тюрьма, но полная изоляция и вынужденное увольнение. Таких редко встречаешь на свободе, и уж точно не оставляешь без внимания. Марк оказался именно тем, кого Саймон искал — безупречно точный, педантичный, способный хранить молчание и убирать следы. Следующим в команду вошёл Дерек Хейл, известный в прошлом как Бутчер. Бывший спецназовец Королевской морской пехоты, человек с тяжёлым взглядом и настолько развитым инстинктом охотника, что даже среди своих считался слишком жёстким. Его методы были на грани дозволенного, а часто выходили далеко за неё — за что и поплатился карьерой, вылетев из армии с формулировкой «несоответствие образу военного». В реальности Дерек был идеальным исполнителем для задач, где требовалась сила, решительность и полное отсутствие сантиментов. Его не волновали моральные дилеммы, он не задавал лишних вопросов, а главное — умел подчиняться, не теряя собственной опасной харизмы. В итоге команда сложилась идеальная для задач, которые мужчины ставил перед собой. Райли собрал вокруг себя людей, каждый из которых был специалистом своего дела, прошёл через огонь и воду, но не потерял способности работать в коллективе, уважать иерархию и держать язык за зубами. Из всех них только Стивен Рейнольдс — Фантом — казался наиболее обычным: моложе других, внешне ничем не примечательный, с лёгкой ухмылкой на губах. День начался так, как он того хотел: в его постели, на простынях, спала обнажённая Изабелла. Она даже не пыталась сопротивляться сну, отключилась мгновенно, растеряв остатки сил сразу, как только он притянул её к себе в руки. Куколка не могла даже дойти до душа, не говоря уже о том, чтобы привести себя в порядок — столько стресса, столько новой для неё грязи, которую он впустил в её жизнь. Был ли стыд? Сожаление? Не было и тени раскаяния, он даже не допускал мысли о том, что сделал что-то неправильно. Чувство вины для других, он изначально знал, что то, что произошло прошлой ночью, не имело ничего общего с любовью и доверием. Любовь? Смешно даже. Но это и не было целью, он хотел её — и взял, не спрашивая, не сомневаясь, не давая ни малейшего шанса отказаться. Наоборот, для него особенное удовольствие было именно в том, чтобы сломать эту хрупкую невинность, чистоту, что раздражала своей белизной. Он не был из тех, кто получает удовольствие от криков боли или истерик, не из тех, кто мечтает о жертве, плачущей от ужаса. Напротив, его возбуждали настоящие слёзы, но он не хотел видеть изломанное, безжизненное бревно, в котором нет огня. Поэтому сделал всё, чтобы избавить её от лишней боли: чтобы, когда член входил в неё, внутри была только влажность и жар. Он даже не считал всё произошедшее изнасилованием — для него это слово не имело смысла. Моральные вопросы, в этом конкретном случае, не тревожили его ни на секунду. Он даже позволил себе по-настоящему насладиться этим — её телом, её слабостью, тем, как она стонала под ним, как дрожала, как пыталась отвернуться, но всё равно не могла остановить реакции собственного тела. Красивое зрелище: Белла, раздвинувшая бёдра, тугая, влажная киска, неуклюже покорная, но по-своему вызывающая. Он был уверен, что такие девушки в сексе куда ярче и откровеннее любой продажной шлюхи: стоит только надавить сильнее, и они кричат, стонут, вырываются, а потом цепенеют от оргазма, который сами же и ненавидят. Бутчер был прав — в этом правда что-то есть. Афродизиак сработал идеально, это было нужно — для первого раза, чтобы обойти ненужные сцены, чтобы она не могла ни орать, ни биться по-настоящему, чтобы её тело сдалось быстрее, чем разум. Но и Саймон был далеко не дурак: не собирался делать это привычкой, использовать препараты на постоянной основе, превращать секс в механическое насилие. Хотелось, чтобы со временем она сама стала мокнуть при одном его взгляде, чтобы её тело подчинялось не химии, а его власти, силе, голосу и желаниям. Всё это непременно повторится, если пройдена эта черта, пути назад не осталось. За окном Лондон вновь утопал в нескончаемом дожде, небеса были размыты в стальных тонах и ни одна травма не забывалась в такую погоду — всё, что собиралось годами на теле, от сломанных конечностей и застарелых вывихов до шрамов, что разрывали кожу, отзывалось глухой, ноющей болью. Некоторые шрамы напоминали о детстве и его отце, другие — об штурмах зданий и рёв вертолётов, третьи — о предательстве, которое изменило всю его суть. Порой с трудом верил, что вообще может жить с таким набором травм, а если судьба однажды подарит возможность состариться, кости будут ныть настолько сильно, что у него просто поедет крыша. Но Саймон не строил иллюзий: смерть — скорее логичная перспектива, в его мире долго не живут, не создают семей и не читают внукам сказки о прекрасных принцессах и героях-рыцарях. Любое напоминание о смерти отступало на второй план, когда глаза скользили по обнажённому телу рядом. Хрупкая спина, плечи, белая кожа, на которой красовались следы страсти и неконтролируемого желания. Спутанные, темные волосы растекались по подушке словно черное золото, по которым сложно было не провести пальцами. Её тело крошечное на фоне его массивной фигуры, требовало бережного обращения, вся эта женская уязвимость, отсутствие явной физической силы, изящество каждого изгиба сводили с ума, будили первобытное, жёсткое желание прижать крепче, сжать сильнее, оставить метки, чтобы кожа днями напоминала ей о том, для чего она была создана. Он вспоминал, как во время службы его совершенно не тянуло к амазонкам с накачанными мышцами и стальным взглядом. Женщина — это кожа, волосы, изгибы тела, осторожность движения и слабость. В нём не просыпался ни малейший отклик на суровых девиц, затянутых в разгрузку, не вставал от вида выбритых затылков, сильных бёдер и прокачанных плеч. Девушки-медики, юные курсантки — вот что возбуждало по-настоящему. В памяти всплывает одна из старых ночей, когда они с Вашингтоном и Спарксом напивались в мотеле перед вылетом. Спаркс, пьяный и довольный, подтрунивал над ним, озвучивая в лицо мысли: — Да ты эстет, Райли. Любишь этих куколок, маленькие сиськи, упругие попки, тонкие ножки. Что, прям заводит? Он тогда ответил без раздумий, держа в руках бокал дешёвого бурбона, даже не улыбнувшись: — Я реалист. Или ты правда хочешь, чтобы тебя отжарила в жопу твоя тестостероновая подруга? Вашингтон рассмеялся так громко, что привлек внимание мужчин из соседнего столика, а Спаркс подмигнул: — Нет-нет, пусть эти радости достаются их мальчикам. Я по старинке. Он никогда не забудет, как Спаркс предал их всех ради выгоды, сдал команду, уничтожил всю его семью, даже крошечного Джозефа, которого Саймон так обожал. Предатель, который умер как собака — с разорванной глоткой, захлёбываясь собственной кровью на полу заброшенного склада в собственной моче. Райли мучал его медленно и методично, чтобы каждый вдох был наполнен болью, а глаза затоплены мольбой. Это была не просто месть — это был акт очищения. Только после этой ночи он позволил себе впервые за много месяцев вдохнуть полной грудью и ощутить то самое чувство свободы и возвращения контроля над собственной жизнью. Утро продолжилось с рутины, которая спасала разум лучше любых таблеток. Разминка, силовая тренировка, быстрый разогрев, доза адреналина, всё это поддерживало тело, и позволяло заглушить собственных демонов, изгоняло лишние мысли, сбрасывало вонючий балласт прошлого. Привык к жизни с кошмарами и незаживающими внутренними ранами, принял свой личный ад как неотъемлемую часть себя. Всё, через что он прошёл, прилипло намертво, и можно было месяцами не вспоминать детали, но стоило чему-то всплыть — накрывало по накатанной, и он глотал этот яд, вспоминал, как вырывался из могилы, где был похоронен заживо и каждый раз доказывал себе: никакой жалости, только голая выносливость и злость на обстоятельства. ПТСР стал почти привычным спутником — не мешал, просто периодически проявлялся, заёбывал флешбэками, в которых прошлое становилось реальнее, чем здесь и сейчас. Снаружи оставался спокойным, ни одна мышца не дрогнет, но внутри крушились стены, по спине бежал ледяной пот, пока он не выгонял это всё из себя через физическую усталость. Психологи и мозгоправы? Бессмысленно, пробовал после Мексики — несколько раз рассказывал чужому человеку то, что никогда не стоило проговаривать даже себе. Ни одного толку, только ощущение пустоты и липкого стыда за собственную беспомощность. С годами научился относиться проще: если не сошёл с ума тогда, значит, выдержал и выдержит снова. Быстрый душ, классический английский завтрак с крепким чаем, затем уже рабочие моменты — Стивен закидывает ему новости: Изабелла Лонг числится пропавшей, полиция рассылает запросы, родители и подруги хлопочут, одна строчка отчёта — ироничный смайлик Фантома: «Надо бы почистить хвосты, убрать лишние зацепки, чтобы след привёл в тупик.» Не имеет смысла заминать — пусть пусть ищут, важно только одно: Роберт. Его имя, любые детали, а уж тем более фотографии не должны всплыть ни при каких обстоятельствах. Остальное неважно, лишь шум, который не влияет на главное — девочку найдут только тогда, когда он наиграется и больше не интересно. Никакие её истерики, ни мольбы не ускорят этот момент. День обещал быть утомительным, требовать концентрации и абсолютного контроля. Гражданская рутина раздражала: бесконечные встречи, разговоры, необходимость быть вежливым, играть в правила чужого мира, где нельзя выстрелить или ударить, где решают не только деньги, а ещё связи, репутация, возможность правильно улыбнуться и вовремя промолчать. Саймон никогда не любил социальную сторону этого бизнеса — тянуло в поле, где всё ясно: друг или враг, цель или пустота. Но если хочешь сохранить власть и деньги, приходится учиться подстраиваться. Иногда, чтобы решить проблему, мало сунуть пачку купюр. Нужно знать, кому сунуть, что пообещать, кому улыбнуться, чью руку пожать, а кого — при случае вычеркнуть из списка живых. Полезные знакомства — это не привилегия, а вопрос выживания. Он умел меняться, учился быстро и жёстко, как только появлялась новая задача. Если надо — становился идеальным гражданином, ухоженным владельцем успешной компании, человеком в дорогом костюме, который всегда говорит ровно столько, сколько нужно. А внутри всё так же клокотало: адреналин, голод, злость и холодное равнодушие ко всему, что не вписывается в его собственные правила. Сегодняшний день был расписан по минутам, и оба дела требовали особого внимания. Сначала деловая встреча с миссис Марли — женщиной, которая знала цену телу, деньгам и женской красоте, а после — разговор с Тайлером Рэем, владельцем обширной сети ночных клубов и стриптиз-баров, человеком с безупречным чутьём на прибыль и редким талантом выживать там, где другие загибались в первый год. Тайлер был персонажем без иллюзий: начинал с грязных закоулков, теперь же контролировал едва ли не половину ночной жизни восточного Лондона, от элитных заведений до дешёвых нор, где за пять фунтов можно было утопить себя в разбавленном алкоголе и чужих руках. Рэй ненавидел наркоманов, громко презирал наркотики, но сам держал каналы сбыта и зарабатывал на этом, не краснея — лицемерие как оно есть, но такие люди и держат этот город на коротком поводке. Саймон не строил иллюзий относительно Рэя — знал его слабости, его жёсткость, его привычки платить только за то, что действительно приносит выгоду. Но с ним было легко, если не лезть с пустыми обещаниями и соблюдать условия игры. В их отношениях не было ложной дружбы — взаимный интерес, обмен услугами, редкие жесты уважения и обязательные меры предосторожности. Для Рэя Саймон был не только источником информации, но и человеком, который умел решать самые грязные вопросы тихо и без следов. Вторая половина дня отводилась под разговор со Стефани Марли — женщиной, в которой удивительно уживались цинизм, холодная расчётливость и умение завораживать мужчин. Она когда-то сама стояла у витрины — содержанка, элитная проститутка, набирающая связи и капитал с умением хищника. Вырвавшись из этого круга, Стефани открыла модельное агентство, и довольно быстро поняла, что красивые девушки — ресурс, который можно продавать куда дороже, чем просто как лица для рекламы или глянца. Она умела делать из моделей эскортниц, тонко уговаривала их перейти из сферы съёмок в сферу «персонального обслуживания», связывала их с богатыми клиентами, подыскивала нужные знакомства, а иногда просто выставляла их на аукцион для тех, кто хотел не просто трахнуть красивую девочку, а получить всё обслуживание «под ключ» — от игры в настоящую любовь до редких фетишей и многочасовых развлечений на яхтах и в дорогих отелях. Организацией борделей она не занималась официально, но любой, кто был в теме, знал — у Стефани на случай особых пожеланий всегда был список самых откровенных предложений, включая экзотику на любой вкус: юные, извращённые, дисциплинированные, даже совсем неопытные. Звонили ей ради эксклюзива, заказывали девочек для вечеринок, снимали на ночь — формально всё проходило через агентство, на деле же это была сеть элитной проституции, где каждый знал правила: никаких скандалов, никакой огласки, деньги вперёд, безопасность и репутация дороже жизни. Саймон не собирался влезать в организацию этого бизнеса — у него не было ни желания, ни интереса марать руки посредничеством между телом и деньгами. Пользоваться — да, организовывать — нет. И не из ложной морали, а из банальной расчётливости: в этом бизнесе слишком много грязи, риска, шантажа, слишком много женских слёз и трупов, которые нужно прятать, когда что-то идёт не по плану. Но со Стефани у них сложились особые отношения: он знал, что она не просто выживает в мужском мире, а сама стала акулой среди акул. Именно она, увидев в нём не только постоянного клиента, но и надёжного посредника, просила помочь ей наладить отношения с Тайлером Рэем. Их конфликт был почти анекдотичен: одна из её девочек обчистила Рэя, после чего та быстро исчезла, а репутация Марли едва не рухнула. С тех пор доступ её агентства ко многим площадкам Рэя был закрыт, а Стефани несколько лет пыталась вернуть себе прежние возможности. Она не стеснялась быть откровенной, умела просить, умела предлагать: процент за решение вопроса, дополнительные услуги, даже некоторых из своих самых дорогих девочек — безусловно, на особых условиях, в знак признательности и долгосрочного сотрудничества. Саймон согласился не сразу, но предложение было выгодным: ночные клубы Рэя — идеальная площадка для работы эскорта, обмена клиентами, внедрения новых схем, и всё это открывало двери не только к деньгам, но и к новой информации, которую нельзя купить за наличные. Он держал этот контакт уже несколько лет, периодически сталкиваясь с откровенной жестокостью и трещинами на фасаде красивого бизнеса. Девушки исчезали, кто‑то уезжал «на отдых», кто‑то больше не отвечал на звонки, но всё это было частью привычного цикла, где человеческая жизнь — лишь инструмент для чьей‑то выгоды. Райли не строил иллюзий: вся эта роскошь, глянец, элитные вечеринки — лишь ширма, за которой всё по‑прежнему решают власть, страх и умение быть первым, кто нажмёт на курок, если запахнет жареным. Хорошие отношения с обеими сторонами приносили ему стабильную выгоду и давали полный доступ к нужным ресурсам. Он умел ловко балансировать между интересами, подбрасывать подходящие слова и намёки, чтобы ни у кого не возникало желания пересмотреть договорённости или разорвать контакт. В мире, где все строится на деньгах, сексе и возможности получить больше за меньшую цену, Райли был профессионалом. Марли оценивала его хладнокровие — не только как клиента, но и как связующего звена, который может договориться даже с теми, кто не слушает женщин. Она была прагматичной сукой, способной за деньги продать даже собственные принципы, а за крупную сумму — и остатки чести. Когда-то именно она познакомила его с Анной — миниатюрной блондинкой, бывшей моделью, у которой тело было точёным, а лицо словно создано для того, чтобы нравиться мужчинам, независимо от их вкусов. Девочка быстро усвоила правила: рай для клиента строится на гибкости, готовности к экспериментам и умении улыбаться, когда на душе хочется плакать. Она умела подстраиваться под желания, быстро вникала в предпочтения и при этом сохраняла ту особую невинность, которую Райли иногда любил в женщинах. Но её роль в его жизни была определена с самого начала — развлечь член, но не сердце. Секс с Анной всегда был просто телом, набором приятных ощущений, иногда — способом разрядки, не более. Сегодня в его планах было заехать к Стефани, сообщить, что пока в услугах нет необходимости, а Анне дать понять: пора искать себе новое место или, если Марли не позволит, так и остаться вечной куклой, которую держат под рукой ради красивой картинки. В этом бизнесе женщины редко получают свободу — особенно такие, как Анна, зависимые от хозяйки, которая сама решает, с кем и как они спят, сколько стоят и куда поедут дальше. Её красота давно стала валютой, а сама она — товаром, которому не дают шанса быть кем-то ещё. Для Райли это было удобно: захотел — позвонил, захотел — отправил обратно, никаких обязательств, никаких истерик. Но пока дома Изабелла, блондинка не нужна. После короткой остановки у Марли — где всё было более сдержано, пусть и не официально, с минимумом эмоций — к Рэю, в тот самый клуб, где под звуки басов и алкоголь обсуждались интересные вопросы, где кто-то развлекался, кто-то нюхал порошок в туалете или заказывал у дилера увеселительную таблетку, танцевал или просто искал приключений на ночь. Здесь всё было проще: виски, пара колких шуток, деловой разговор, старые связи требовали подпитки, и стоит только ослабить хватку, то тебя быстро съедят. Вернувшись домой ближе к восьми вечера, мужчина долго сидел в салоне тёмного внедорожника напряжённо потирая переносицу. Не хотелось выходить сразу — он прекрасно представлял, что ждёт внутри. Саймон прекрасно понимал что его ждёт, очень уж были велики сомнения, что Белла спокойно воспримет произошедшее — слишком уж эмоциональной и правильной была девочкой. Но это даже к лучшему, эмоции — это вещь с которой можно играть. Вот только в этой игре все козыри были у него, в то время как у нее не было ни одной даже крупной карты. — Мистер Райли, добрый вечер. Ужин? — Мария вышла в холл практически бесшумно, стоило ему войти в дом. Мария была женщиной из породы тех, кто растворяется в служении, теряет собственные желания и мечты, чтобы стать частью чужого мира. В доме Саймона она стала тенью — незаметной, но абсолютно незаменимой. Ни разу за всё время работы она не позволила себе лишнего вопроса, не пыталась заглянуть глубже, чем было положено. Её не интересовало количество оружия в доме, не удивляли закрытые зоны и странные гости, которых иногда приводил хозяин. Любопытство было начисто выжжено её прошлым, рано поняла, что человеческая жизнь — дешевле хорошей мебели. Её ничто не трогало — ни кровь, ни женские крики за закрытой дверью, ни переговоры в кабинете, ни выстрелы из подвала, когда там занимались отработкой техники. Все её чувства были закопаны под коркой, которая с годами только крепла. Саймон старался выбирать именно таких — без привязанностей, без семьи, без лишней сентиментальности, и, проверяя её досье был спокоен, Стивен докопался до деталей — авария, тяжёлое детство, невозможность иметь детей. Одиночество Марии было совершенным, а из родственников — только младший брат, связь с которым давно прервалась, они оба были безразличны друг другу. Ей не нужно было объяснять, что Изабелла здесь не просто гостья. Указания были чёткими: ни телефона, ни выхода на улицу без его прямого на то разрешения и никаких лишних разговоров. Всё, что требовалось — порядок, чистота, выполнение поручений и абсолютная лояльность. Она не была слепой, понимала, что происходит между ним и девушкой, но осталась холодной. — Нет, — отрезал он, чуть хмурясь, показывая, что ужин ему не нужен. — Меня интересует Изабелла. Саймон прошёл в гостиную и опустился на диван, расслабленно раскинувшись, наблюдая, как Мария бесшумно движется следом, останавливаясь у противоположной стороны стола. — Вернулась к себе ближе к одиннадцати, предложение завтрака отклонила. Позже предложила обед, но Мисс Лонг отреагировала достаточно… — управляющая запнулась, подбирая слово, называть произошедшее нервным срывом, унижая тем самым несчастную она не хотела, — резко. — Резко? — Карие глаза скользнули по лицу женщины. — Достаточно резко, чтобы поднялся Гарри. Услышал крик, зашёл в комнату… — Дальше знаю, — перебил он спокойно, — Уэст отписала — ввели сибазон, без Гарри не обошлось. Мария только кивнула — обсуждать подробности она считала лишним, всё равно мужчина спрашивал только факты. Если потребуется, расскажет подробно, со всеми деталями, но сейчас его вряд ли интересовали детали женской истерики. — Заходила к мисс Лонг минут пятнадцать назад, — продолжила она после короткой паузы, — лекарство выпила. Я еще не проверяла, поужинала она или нет. Если желаете, могу сейчас посмотреть. — Нет, я сам, — коротко бросил Саймон, вставая с дивана. Хэйвуд привыкла не лезть туда, куда не просят, особенно когда речь шла о мужчинах такого калибра, но всё, что она услышала сегодня от Изабеллы, не отпускало. Вся эта ситуация с тем, как с ней обошлись в прошлом и… снова так, её смущала. С одной стороны понимание того, что это абсолютно не её дело, и скорее всего историю об изнасиловании, которое та упоминала, он знает и без нее, а с другой стороны — если бы он знал, стал бы так поступать? Саймон уже сделал шаг в сторону лестницы, но женщина остановила его. — Мистер Райли, — осуждать бы не стала, но для нее это была та самая проверка на испорченность, деньги и власть развращают и портят и естественный человеческий интерес — проверить насколько, — было еще кое-что. Саймон обернулся, взгляд стал внимательнее, а в голосе проступила тень раздражения: — Говори. — Мисс Лонг, она сказала, что её когда-то изнасиловали. Я не знала, стоит ли об этом говорить, но решила всё же сообщить. Лицо Саймона оставалось непроницаемым, но в глазах промелькнул лёд, от которого по коже управляющей прошёл едва заметный озноб. Внутри скользнуло короткое облегчение — если бы он уже знал, на лице не было бы ни одной эмоции. Либо знает и злится, что она сунулась туда, куда не следовало, либо сейчас впервые услышал то, что ему не понравилось. В его же голове закрутилось сразу слишком многое. Это — чистая неожиданность. Ни одного намёка в её прошлом, никаких жалоб, ни одной медицинской справки от гинеколога о факте совершенного насилия, обращений в полицию и судебных разбирательств — Стивен прорабатывал всё. И ничего подобного, он бы нашёл. Если не было данных, значит, либо она лжёт и играет на жалость, либо просто молчала, как молчат тысячи. Тридцать процентов обращений из сотни по делам изнасилований — вот и вся статистика. Но теперь Саймон чётко осознавал, что не допустит таких слепых зон — никаких секретов, никакой информации, которая так важна. Блядь, да будь ему с самого начала это известно — не полез бы, он не ангел, но и не отбитый ублюдок, чтобы повторять тот же сценарий с невиновным человеком, с жертвой насилия — это банально уже вопрос границ и принципов. В его голове есть черта, за которую переступать не хочется, даже если вся эта «принципиальность» вызывает насмешку. Никакой жалости или сочувствия, нет, только злость. Не на неё, а на сам факт: её трогали грязными руками. Секс по глупой юности или девчачьей влюбленности — да пожалуйста, у всех бывает, он и глазом не моргнул на это, плевать, наоборот — удивился будь она девственницей в 21. Но насилие, грязь, унижение — вот что заставляет внутри клокотать от ярости. Не важно, сколько прошло времени, не важно, что это было до него. Факт осквернения не стирается, и теперь собственные поступки кажутся отвратительными. Он брал, не подозревая, что повторяет чужой сценарий, и от этого становилось мерзко. — Детали. — Несколько лет назад, не назвала ни имени, ни подробностей. Только обмолвилась, что доверилась человеку, думала, он хочет поговорить. В итоге — изнасилование. Судя по всему, мисс Лонг опасается, что ей не поверят, боится обвинений во лжи, — Мария говорила спокойно, но внутри была настороже, под давлением его взгляда. — Почему так считаешь? Саймон привычным движением сунул руки в карманы, достал пачку сигарет, вытащил одну и щёлкнул зажигалкой. Табачный дым поднимался вверх, рассеиваясь от первой затяжки. — Она несколько раз повторяла, что не виновата и что не хотела — говорила весьма искренне. По сути, это всё, что она сказала, прежде чем уснуть. Я решила не давить. — Хорошо. Об этом разговоров быть не должно, понятно? — короткий взгляд, в котором было ясное предупреждение и Мария кивнула: — Понятно. Ещё распоряжения будут? Проверка на лояльность завершена и внутри стало легче — по реакции было очевидно: он не знал, это для него новость, но жалости ждать не стоило. Саймон просто кивнул в сторону, разрешая уходить. Управляющая развернулась и двинулась к дому для персонала, вечером никому здесь нет места кроме самого хозяина дома, после ужина весь персонал может отдыхать у себя. Мария, уже на выходе, бросила последний взгляд на закрытые двери — ей предстояло решить, когда отправить горничную, чтобы убрать из комнаты скорее всего нетронутый поднос с едой. Она знала наперёд: после такого вряд ли Изабелла сможет заставить себя проглотить хоть кусок. Но если Райли сказал, что зайдёт сам — никто не посмеет появиться раньше, чем через час. Слишком опасно маячить на фоне его раздражения, тем более когда в доме витает то напряжение, которое не пройдёт само собой. Мужчина так и остался в гостиной, медленно вдыхая дым, который обжигал лёгкие и разгонял мысли. Свет не включал — полумрак сгустился из-за затянувшего небо дождя, ложился по всему дому вязкой темнотой в которой было проще сосредоточится. Мысли кружились и кусались, как злые псы, мозговой штурм, внутренний дискомфорт — всё накатывало и накатывало, загоняя в ловушку собственных решений. Он невольно прокручивал всю цепочку — от первых переписок с ней, когда было ощущение, что она не просто недоверчива, а будто выдрессирована сторониться, чуть что — сразу в оборону. Стивен не нашёл ни малейшего намёка на романтические отношения в соцсетях, личных чатах, не было даже банальных переписок с намёками на секс, что для её возраста казалось аномалией. Подруги в чатах периодически шутили, когда у Беллы «наконец появится парень», но сама она реагировала либо сухими ответами, либо пыталась отшутится. Теперь многое становилось очевиднее: та замкнутость, излишняя осторожность в личном, болезненная реакция на прикосновения и вторжение в границы — с его стороны понятно, но даже тот пацан не залез к ней под юбку спустя полтора месяца их «отношений». Её, очевидно, не привлекал флирт, не интересовали случайные связи — наоборот, внимание с мужской стороны превращалось для неё в возможную угрозу. Именно это сейчас злило Саймона до дрожи: он был уверен, что читает людей на раз-два, но упустил этот фундаментальный пласт. И теперь он сам стал для неё не просто врагом, а повторением самого страшного, что с ней случилось. Пиздец. Сизый дым лениво поднялся вверх, растворяясь в полумраке комнаты, а мысли продолжали выстраиваться в логическую цепь. Несколько лет назад — насколько давно? Студенчество? Первый курс? Вряд ли раньше, школа отпадает. Второе — это не случайный ублюдок, не пьяное животное из подворотни — она сама сказала: «думала, он хочет поговорить». Значит, кто-то из своего круга, значит, доверяла, значит, знала. Друг? Однокурсник? Кто-то, кто сумел внушить доверие, а потом перешёл грань. И если она боялась, что её сочтут виноватой, значит, он был старше, сильнее, авторитетнее. Кто-то, перед кем она чувствовала себя обязанной или зависимой. Ублюдок, который точно знал, как ей заткнуть рот. Переезд смущал, в её родном городе достаточно учебных заведений где она могла бы продолжить обучение, там её семья, дом и хотела бы пташка вырваться из под опеки родителей — упорхнула бы сразу после окончания школы. А если просто хотела сменить профиль, то в Университете Бирменгема есть факультет психологии. Бегство. Переехала, чтобы забыть, чтобы начать заново, а значит, всё случилось там, в Бирмингеме, скорее всего на первом курсе, когда она ещё не понимала, что мир полон мразей. Кто это был? Одногруппник? Старший студент? Преподаватель, у которого встаёт на молоденьких студенток? Вариантов масса, но факт остаётся один — кто-то из своих. Саймон не верил в случайности, если она не заявила, если полиция не вела дело — значит, урод спокойно живёт своей жизнью, пьёт кофе по утрам, ебёт кого-то ещё и не испытывает ни грамма вины. А она таскает это дерьмо в себе годами, молча, пока кто-то вроде него не выковыривает всё наружу. Это не про ревность, не про то, что кто-то был до него. Это про владение. Территория, к которой кто-то уже прикоснулся грязными руками, оставил след. Это неприемлемо и это нужно исправить. У него самого было много грехов, но одно он делал всегда — возвращал баланс. Если кто-то позволил себе тронуть то, что сейчас принадлежит ему, даже задолго до него, этот кто-то заплатит. Не потому что должен, а потому что так будет правильно. Саймон не скрывал, что понятие справедливости у него своё. Закон? Полиция? Суд? Смешно — это не справедливость, он убивал и за меньшее. Убивал за предательство, за неуважение, за наглость, а тот, кто изнасиловал её — это уже личное. Вариантов, кто это мог быть, чертовски много. Преподаватели, студенты, какие-то старые знакомые — круг широкий, а как проверить каждого, хрен его знает. Можно, конечно, подключить Стивена и поднять весь университет, каждого мужика, кто хоть раз светился рядом с ней. Но толку? Просто список имён, цифры, пустая статистика, из этого не вытащишь правду. Спросить прямо? Жёсткий, но действенный вариант. Только вот оставит он его на случай, когда уже будет список — имена и конкретика. Когда можно будет поставить перед ней фотографии и просто смотреть в глаза, увидеть, на ком она застынет. Изабелла может молчать, но тело выдаст правду. Отправная точка — момент, когда она забрала документы. Саймон изначально не поверил в пустой трёп про то, что ей стало дурно от вида крови, что не выдержала напряжения, что врачебное дело не её путь. В этом пиздеже есть дыра — дочь дантиста не будет шарахаться медицины, отец наверняка готовил её, объяснял, с чем столкнётся, как справляться. Такие семьи не действуют импульсивно. Что-то было, что-то выбило её из колеи, либо сломалась, либо испугалась, либо случилось то самое. И если это всё не связано, если он просто накручивает себя, тогда все годы, потраченные на аналитику в разведке, не стоят ни хуя. Телефон загорается в руках, пока он быстро тушит сигарету, глядит на тлеющий фильтр и набирает сообщение. «Мне нужна информация.» Ответ приходит почти сразу, Стивен, как всегда, онлайн. Этот ублюдок не спит, живёт на кофеине и энергетиках, и Саймон надеется, что он не откинется раньше времени. «конкретно.» «Всё, что происходило за неделю до того, как Изабелла забрала документы из Бирмингемского университета. С кем встречалась, где была, клубы, вечеринки, любые передвижения. Если гео было включено — выгрузи локации и подтяни маршруты.» «понял. у неё всегда локатор включён, не проблема. ищешь причину перевода?» «Частично.» «странные у тебя развлечения, но окей.» «мне всё равно делать нехуй. посмотрю, что там было, если были вечеринки или компания, вытащу. отправлю, как найду.» Саймон не ищет справедливости, просто наводит порядок на своей территории. И если это всё не ложь, не блеф кто-то однажды дотронулся до неё без разрешения — его жизнь уже закончилась, просто он об этом ещё не знает.

***

Глаза бесцельно смотрят на бесконечно моросящий дождь и темнеющее небо за окном, одеяло плотно закрывает тело почти с головой, оно бы и согрело, если бы внутри было что греть. Слёзы прекратились давно — их просто нет, кажется, словно я выплакала их все. Беспомощность, тотальная беззащитность и безразличие накатывают волнами, не хочется ничего, не есть, ни пить, ни даже говорить, пустота заполняется всё пространство в голове и сердце. С тех пор как я проснулась после того укола, максимум на что хватило — сходить в уборную, зажечь лампу, стоящую на прикроватной тумбе, и лежать как неживая до тех пор, пока не зашла Мария, с подносом еды и противозачаточным, скромно лежащим на аккуратно сложенной салфетке. Будь настроение или положение другим — я бы бросила эту таблетку ей в лицо, но страх возможной беременности от насильника намного сильнее, чем униженное достоинство и растоптанная честь. Таблетка и несколько глотков воды на пустой желудок явно не полезно, но аппетита нет и подавно, гарантии что и в эту еду не запихнули какую-то гадость просто нет. А даже если бы и была — это не меняет сути, он делает что хочет и помешать я ему не могу. В какой-то момент доносятся шаги, громкие и слишком решительные для одной из женщин, что обслуживают этот дом, а ни один из охранников не решился бы зайти без приказа — это только он. Сердце не замирает, не ускоряется, просто сжимается внутри, я не верю, что он пришёл поговорить или посочувствовать, его интересуют только свои потребности. Саймон открывает дверь почти бесшумно, каждый его шаг давит на нервы и я закрываю глаза боясь худшего. Он садится рядом на край кровати и несколько минут проходит в гробовой тишине, где единственным звуком остаётся глухой стук дождя по окну и громкие удары сердца ушах. В голове застряли его возможные мерзкие и колкие слова — жду, что он начнёт глумиться, будет отпускать шутки про вчерашнее, про то, как мне «понравилось», про то, какая я была послушная, как хорошо стонала под ним. Всё это я уже сто раз слышала у себя в голове, его голос застрял в мыслях, как грязь, от которой не отмыться. — Снова ничего не ела. Не трачу ни секунды на ответ — это не молчаливый протест, не детская попытка на что-то обидеться. Тут даже обиды нет, потому что нет отношений, нет доверия, нет ничего, что хотя бы отдалённо напоминало бы уважение или человеческую близость. Он меня сломал, растоптал, изнасиловал, а теперь требует реакции, будто между нами когда-то существовало что-то кроме боли и отвращения. Даже слова в его адрес ощущаются плевком в себя — проще не говорить, молчать, сохранять хоть жалкий остаток достоинства. Прощения не будет, никогда, даже если бы он вдруг встал на колени и начал извиняться, а этого, я прекрасно понимаю, не случится никогда. — Можешь плакать, молчать, даже не смотреть в мою сторону, — он говорит спокойно и размеренно, но внутри этих слов есть угроза, что чувствуется на всех уровнях, — но ты будешь заботиться о себе. Я не позволю тебе умереть у меня под крышей от голода или истощения. Смешно, лучше бы позволил, лучше бы дал исчезнуть медленно и мучительно, чем снова проходить через ад, снова и снова переживать один и тот же кошмар. Неужели он правда не понимает? Или всё это игра, в которой он заранее победитель, а я всего лишь декорация, живой труп, который обязан улыбаться? Продолжаю молчать, и наконец открываю глаза, встречаясь с его силуэтом в отражении окна, чьи адские глаза прожигают своим бесовским огнем. Я всегда скептически относилась к религии, не верила ни в ад, ни в рай, носила крестик скорее для маминого спокойствия, чем по вере. Но сейчас внутри нет ни малейших сомнений: если дьявол существует, если есть зло в чистом виде — оно сидит рядом, смотрит прямо сквозь меня и наслаждается тем, как я разрушаюсь. Это человек без света, без надежды, он проклят навечно, и если где-то есть загробная жизнь, он найдёт своё место только в огне и бесконечной агонии. Пауза вновь затягивается и на этот раз её прерывает мужской вздох и сразу после этого сильные руки подхватывают сквозь одеяло, сжимают в талии и тянут к себе. Всё происходит так быстро, что тело реагирует автоматически: расширяются глаза, перехватывает дыхание, руки хватаются за край кровати в попытке удержаться, зацепиться хоть за что-то. Я отчаянно пытаюсь вырваться, но он даже не замечает этих жалких попыток — для него я ничто, легкая кукла, которую можно вертеть как угодно. — Нет! — голос срывается почти на крик. — Можешь говорить, когда захочешь. Он не повышает голос, не злится, но в каждом движении ощущается абсолютное равнодушие к тому, что я чувствую. Пытаюсь оттолкнуть его руками, хватаюсь за спинку кровати, но всё тщетно — он хватает руки, опускает вниз и прячет их в мягкой ткани, ловко затягивает одеяло вокруг плеч до талии как в кокон, превращая его из защиты в оковы. Я оказываюсь на его коленях, заблокированная и схваченная, как пленница. Даже не как — я и есть пленница, жертва больного, ненормального ублюдка. Пытаюсь встать, вырваться из хватки — он раздвигает свои бедра, усаживает между ними и сжимает коленями так, что любое движение бесполезно. Одной рукой крепко удерживает за талию, второй же аккуратно, с силой, поднимает подбородок. Волосы лезут в глаза, слёзы наворачиваются от унижения — не больно, просто противно, до отвращения мерзко быть настолько беспомощной. — Хорошо, что не шипишь как кошка. Уже радует, — мужчина смотрит сверху вниз, не скрывая, что наслаждается этим моментом. Для него всё это — игра, но для меня это новый уровень ненависти к нему и к самой себе за то, что не могу вырваться, не могу дать отпор. Фыркаю и слышу в ответ его смешок. Я не понимаю, почему он считает это нормой — владеть мной так, как будто я вещь, как будто у меня нет ни голоса, ни права сказать «нет». Неужели он не видит, что добился своего и должен оставить меня в покое? Пусть забирает всё, только отпустит — я согласна забыть, не мстить, даже не обращаться в полицию, если только он исчезнет из моей жизни. Это какое-то садистское удовольствие — возвращаться и добивать? Саймон убирает с моего лица мешающие пряди волос, открывая его и наши взгляды встречаются. Его бесконечно тёмный и спокойный, в нём нет ни капли раскаяния, ни стыда, ничего человеческого. И я смотрю в ответ — в глазах страх, злоба, отчаяние, столько ненависти, что если бы можно было убить взглядом, он бы давно исчез. — Ты будешь есть, даже если мне придётся кормить тебя как капризного ребёнка, — ровный тембр голоса вызывает волну мурашек от плеч до самой поясницы. — Не буду, — стараюсь говорить жёстко, с вызовом, но все равно выходит слишком жалко. Я ненавижу его, но есть чувство сильнее ненависти — страх. Он усмехается, губы растягиваются в той самой хищной улыбке, которая снится мне в кошмарах. Я не выдерживаю и отвожу взгляд — неважно куда, хоть на стену, хоть в пол, лишь бы не на него. — Ты же знаешь, — рука крепче сжимает талию, словно в тисках, — могу хоть через трубку кормить. Поверь, тебе точно не понравится. Я не уверена, на что он действительно способен, но перспектива, что меня начнут кормить насильно, через трубку вызывает ужас. Это уже не про насилие — это о полном уничтожении, превращении в овощ, в недееспособное тело, которое не способно даже есть самостоятельно. Я знаю: если дело дойдет до этого, меня внутри не останется, всё исчезнет — и гордость, и стыд, и даже ненависть. Я останусь пустой оболочкой, куклой, которая только и умеет, что открывать рот по команде. Под мое упорное молчание он тянется свободной рукой к подносу с едой и ставит его на кровать, по правде говоря я даже не смотрела до этого на еду, лишь обоняние подсказывало примерно что это. Рука удерживающая за подбородок опускает лицо до ровного положения, так, чтобы не подавилась и смогла прожевать, но я лишь сжимаю челюсть и губы. Вилка появляется перед лицом — кусочек курицы, политый соусом, пахнет вкусно, но отвращение подступает к горлу. — Давай договоримся. Предложение договорится от него звучит смешно, договариваться с ним о чём? Не получив в ответ ничего он спокойно продолжает: — Я тебя покормлю, завтра ты весь день ведёшь себя как хорошая девочка, — на моем лице тут же отражается отвращение от этого мерзкого «хорошая девочка», — а вечером сможешь поговорить с семьей. Сердце едва не выскакивает из груди — вот оно, манипуляция, вот та самая ниточка, которой он собирается дёргать. Я прекрасно понимаю, что разговор с родителями — это не жест доброй воли, а способ получить покорность. Ничего не бывает просто так, от него точно. Слегка поворачиваю голову и он позволяет ослабляя хватку на подбородке и смотрю на него исподлобья, сдавливая зубы до боли — я хочу знать условия и цену, которую мне придётся заплатить за несколько минут надежды. — Что ты имеешь в виду? — голос дрожит, но я стараюсь говорить чётко, не позволю ему юлить, выкручиваться, пусть скажет всё прямо. Он только усмехается, медленно приближает вилку: — Всё просто. Я сужаю глаза внимательно смотря на него, Саймон знает, что давит на больную точку, знает насколько это важно для меня и всё равно пользуется этим. И мне страшно представить сколько раз он будет использовать мои слабые места. — Ведёшь себя хорошо — никаких выкрутасов, истерик, голодовок. Приводишь себя в порядок, делаешь что я говорю. Ничего сложного. Он ждёт согласия, как хозяин пока собака перестанет рычать и подползёт за угощением. Я прекрасно понимаю, что у меня нет выбора — это даже не сделка, но сейчас на кону хотя бы возможность дать знать родителям, что я жива. — Всё, что ты мне говоришь? — переспрашиваю, ощущая, как внутри поднимается тревожная волна, потому что этот договор звучит слишком двусмысленно. Его требования могут в любой момент обернуться новым унижением. Для него «вести себя хорошо» — что угодно, вплоть до добровольного согласия на изнасилование — сексом это никогда называться не будет. — Я не животное и не собираюсь таким образом принуждать тебя к сексу. Не животное, конечно, просто насильник. Поднимаю голову, и его рука наконец отпускает подбородок, хочу понять, врёт ли он — ищу ложь в лице, ищу хоть тень сомнения или усмешки, но в его карих глазах только спокойствие. Ни следа нервозности, просто абсолютная уверенность в себе и в каждом своём слове. До сих пор он не обманывал ни разу, даже в самом страшном и отвратительном — всё было так, как он говорил. — А если ты лжёшь? — мне нужно услышать хоть что-то, что даст хоть мизерную опору. — Можешь считать меня кем угодно, кем хочешь, но только не лжецом. — Он звучит почти до обидного честно. Я не знаю, что хуже — быть запертой с монстром или поверить, что монстр не врет. Опускаю взгляд, в упор смотрю сквозь вилку, взвешивая все за и против. Молчу, прокручивая в голове весь список его преступлений, который только растёт. Он преследовал меня, превращал каждый мой день в тревожный ад, и я могу назвать его настоящим сталкером, взяточником — за то, что купил мое заявление и забрал телефон из полицейского участка. Похититель — меня никто не спрашивал, хочу ли я здесь быть. Насильник — он надругался надо мной, сделал это так подло, изощрённо, что я иногда до сих пор не верю, что это происходит со мной, что всё не сон. Но он прав, он не лжец — всё что он говорил правда. Даже когда говорил мерзкие, ужасные вещи, даже когда признавался в своих поступках, он всегда был до омерзения честен. Не пытается обманывать, не обещает невозможного, не маскирует угрозы — всё прямо, всё как есть. Я могу назвать его кем угодно, но не лжецом. Это единственное, что отличает его от многих других. И да, теоретически я могу не слушаться, могу попытаться сопротивляться, бороться, надеяться, что однажды удастся его ранить, сбежать, добежать до чужих людей, полиции — хоть куда-то, где меня услышат. Но пока у меня нет ни малейшего шанса, я вынуждена слушать и считать каждую его угрозу абсолютно реальной. — Сколько у меня будет времени? — всё, что сейчас важно. — Минута... — я тут же перебиваю: — Минута? — глаза начинает щипать и я молюсь чтобы мне послышалось. — Ты скажешь, что у тебя всё в порядке, что уехала, хочешь расслабиться, как только отдохнешь — вернёшься домой. Никаких имен и фамилий, куколка. У меня внутри всё переворачивается — мерзко от самого факта, что мама и папа будут слышать этот поддельный голос, это враньё, будут пытаться выведать подробности, не поверят, будут умолять сказать адрес. Но я уже знаю: сказать что-то своё невозможно, а если и попытаюсь — последствия будут ужаснее, чем все вчерашние унижения. — Ты хочешь, чтобы они перестали искать?! Боишься, что найдут?! — почти выкрикиваю, но он даже не дёргается, на его лице ни одна мышца не дрогнула. — Нет. Не хочу и не боюсь, — отвечает с улыбкой, — поверь, тебя никто не найдёт, даже если ты будешь у них под носом. Скажешь им правду, скажешь про похищение, только сильнее сломаешь их. И не надейся на выкуп — мне от них ничего не надо. Мне нечего на это ответить, спорить не имеет никакого резона, он прав. Если я скажу им правду — они просто с ума сойдут. Но если я скажу, что уехала отдыхать будут спрашивать куда, и слыша мою неуверенность не поверят, поймут всё сами. Слишком сложно, но любой из этих вариантов принесёт облегчения от того, что они знают — я жива. — Отпусти меня, я сама могу поесть, — чувствую себя жалкой, потому что соглашаюсь. Прекрасно понимаю, на какие условия иду, что соглашаюсь не потому что хочу — просто вынуждена, потому что слишком многое поставлено на карту. Не хочется даже задумываться, что сделка состоялась, где моя покорность — валюта, которой я буду платить за столь желаемую минуту. — У тебя было время сделать это самой на протяжении дня. Открывай рот. Он даже не пытается смягчить приказы. Унизительно подчиняться, открывать рот по щелчку, как дрессированная зверушка, но он не оставляет выбора. Приходится повиноваться, чувствовать, как внутри нарастает жгучий стыд — еда теряет вкус, даже если она свежая, аппетитная, всё ощущается как безвкусный картон, приправленный горечью и болью. Он кормит поочередно: то вилкой отправляет в рот киноа с салатом, то кусок курицы, дожидается, пока я проглочу. Всё это время я мысленно возвращаюсь в детство — когда мама кормила меня с ложки, я была беззащитным ребёнком с высокой температурой и ангиной а теперь я взрослая, разбитая, униженная, и эта сцена вызывает только омерзение к самой себе. В голливудских фильмах кормление из рук партнера всегда выглядит трогательно, романтично — здесь же всё в другом свете: мы не пара, он делает это только для собственной выгоды, я делаю это потому что или так и звонок или меня кормят из трубки. — Хватит, — пытаюсь вертеть головой, отстраняюсь, больше не лезет, но он не реагирует. — Последняя. Давай. Я беззвучно вздыхаю, открываю рот, принимаю последнюю порцию. Жую долго, с трудом, глотаю, потому что деваться некуда. Он убирает поднос, ставит его на тумбу, не отпускает меня даже на секунду, рукой всё так же крепко держит за талию. Внутри всё скребёт — не понимаю, зачем всё это, какой смысл в этой вымученной заботе, что она значит для него? Где граница между унижением и опекой, где заканчивается садизм и начинается что-то, похожее на человеческое отношение? Он сам устраивает мне ад, не даёт ни дня спокойствия, похищает, насилует, и одновременно заботится, кормит с ложки, покупает одежду, крема, хочет, чтобы ухаживала за собой словно действительно какая-то дорогая кукла для его извращённых игр. Это вызывает такой сильный внутренний диссонанс, что хочется кричать: почему? Ради чего? Ему нужен только секс или всё дело в самой атмосфере — держать меня в плену, контролировать, наслаждаться этим абсурдным смешением власти и мнимой опеки? — Зачем ты всё это делаешь? — вопрос почти на выдохе. Он смотрит на меня в упор, выжидает паузу, будто наслаждается тем, как я спокойно сижу не дергаясь в его руках, и ищу смысл во всём происходящем. — Я делаю много всего, что тебя конкретно интересует? — Всё это… Зачем ты меня удерживаешь? — Голос дрожит, приходится сделать глубокий вдох, чтобы выдавить из себя продолжение: — Тебе нравится, когда всё… это… — не хватает смелости назвать вслух вещи своими именами, но он и так понимает, о чём речь, — когда всё так принудительно? Саймон ухмыляется, его лицо становится ближе, а дыхание обжигает ухо. Он не даёт мне отстраниться, удерживает рукой за подбородок, гладит по щеке большим пальцем. — Мне нравишься ты, этого достаточно. — Если я тебе нравлюсь, — сглатываю, глупо даже произносить эти слова, но я все же решаюсь, — почему нельзя было сделать это… нормально? Почему нельзя было… познакомиться, поухаживать, встретиться как все нормальные люди? Почему нужно было делать всё так? Я слегка ухожу в бок, но он не позволяет отодвинуться от него, поднимает руку, скользя по фигуре сквозь кокон одеяла. Смотрит прямо в глаза, заставляя дрожать всем телом, и я ощущаю, как внутри расползается неприятное тепло — не возбуждение, нет, панический страх. — Нормальные люди? Не строй иллюзий. Всё, что я делаю — это потому, что ты мне нужна, как ты есть. Я не верю в сказки про любовь. Он усмехается, и в этом смехе слышится всё: презрение, ирония, жестокость. Его горячие губы касаются шеи, оставляют поцелуй рядом с теми засосами, что теперь украшают кожу, и я рефлекторно сжимаю руки в кулаки, ногти врезаются в ладони, не только от неприятного контакта но и от самих слов. — Куколка, люди придумали романтику, чтобы оправдать похоть и назвали это чувствами. Слышала такое? Так гораздо проще оправдывать свои желания, сделать вид, будто это что-то особенное, уникальное, что всё дело в эмоциях. На самом деле им просто нужно кого-то трахать. Я сжимаюсь под его рукой, чувствую, как по коже пробегают мурашки от его слов, его прикосновений, его откровенного пренебрежения всем, что когда-то было мне важно. Внутри всё бурлит — стыд, злость, отчаяние, и при этом какая-то жалкая, нерастраченная надежда, что он хотя бы раз скажет нечто человеческое, обычное, что в нём есть хоть что-то, кроме жестокости и бессердечности. Но он не такой, и никогда не станет таким. — Я слышала и другое: Бог создал любовь, а дьявол превратил её в похоть. Искренний смех мужчины заполняет пространство, вот только мне не смешно, не с ним. Он будто издевается над всем, во что я когда-то верила, над моралью и светом. — Ты что, в церковную школу по воскресеньям ходишь? — усмешка скользит по губам, а взгляд становится насмешливым. — Не пропускала пары по философии, — бросаю сухо, удерживая равновесие между отчуждённой иронией и желанием послать его. Не верю в церковные сказки, не верю в Бога, не верю в спасение для таких как он. Я верю в психику, в разницу между желанием и насилием, в то, что монстры существуют и носят маски обычных людей. И сейчас один из них держит меня на коленях, прижимает сильными руками к своему телу, медленно, методично уничтожая всё, что у меня есть. — Раз так, — он опускает голову, оставляет ещё один поцелуй и мне становится плохо, если он решит сегодня повторить — я не выдержу, просто не справлюсь, не смогу собрать себя обратно. — Считай меня отчаянным грешником. — Ты будешь гореть в аду, — шепчу почти неслышно. Он усмехается, кусает за мочку уха, и по телу расходится дрожь — хочется оттолкнуть, закричать, вцепиться ногтями, но он не даёт ни малейшей свободы, держит крепко. — Это будет самым безобидным из всех моих грехов, — тихо говорит он, и его рука скользит по изгибам тела. — Боюсь представить, какой же был самым страшным, — произношу с попыткой увести разговор, но не рассчитываю на его сочувствие или внезапную откровенность. Он усмехается, и ещё один влажный поцелуй ложится в ямку между шеей и ключицей, и я прижимаю плечо, стараясь выстроить хоть какую-то защиту. На что получаю лишь поцелуй в висок. — Это не для твоей головы, — шепчет на ухо, тёплое дыхание обжигает кожу, он близко — слишком близко, слишком интимно. Разворачивает лицо к себе, заставляя смотреть прямо в эти тёмные, полные уверенности глаза. На губах играет усмешка, будто ему доставляет удовольствие не столько секс, сколько сам процесс давления, наблюдение за моими реакциями. — Нравится с тобой играть. Такая чувствительная. Он ослабляет хватку, и я тут же рывком выскальзываю из его рук, одеяло соскальзывает, едва не падает на пол, но я не замечаю этого — мне важно только вырваться. Сердце бешено колотится, мышцы напряжены до боли, я отступаю к стене, чтобы держать дистанцию, пока он просто откладывает одеяло на постель и медленно поднимается. Не делает ни единого шага в мою сторону, но его взгляд прожигает насквозь. — Веди себя хорошо. Спокойной ночи, — бросает Саймон, и выходит из комнаты, словно между нами ничего не было — ни угроз, ни унижения, ни этой псевдо заботы. Я остаюсь одна, и только тогда ощущаю, что всё лицо пылает, щеки горят так, будто у меня высокая температура и я сама горю изнутри, руки всё ещё дрожат, а ноги подкашиваются от нервного напряжения. Прислоняюсь к стене и медленно сползаю вниз, чувствуя, как тяжело дышать. Каждый дюйм тела помнит прикосновение его рук, сквозь плотную ткань и горячее дыхание на коже ,каждое слово отдаётся в голове болезненным эхом, но главное — внутри снова разрастается эта пустота, когда не знаешь, куда себя деть, не знаешь, что делать. Как вырваться, как спасти себя. Я не нравлюсь ему, не как личность. Его интересует только моя реакция, секс, игра в кукловода и марионетку. Я для него не человек — просто объект для забав. Всё это — не про чувства, не про страсть, даже не про власть мужчины над женщиной, а про болезненное наслаждение безграничность вседозволенностью. Он болен, больной на всю свою голову похотливый ублюдок. Слёзы выступают на глазах, скатываясь по щекам. Я хочу домой, хочу вернуть чувство безопасности, хочу чтобы всё это исчезло как страшный сон, хочу чтобы исчез он. Закусываю губы до крови — он ведь предложил сделку, послушание взамен на мнимое спокойствие близких. Послушание взамен на ложь во благо. Я надеюсь, что родители не поверят в эту ложь — надеюсь, что они услышат мой голос и обретут силы продолжить поиски с особым усердием и освободят меня. Спасут. Защитят.

Пожалуйста.