Эхо далёкого берега

Искорка сдержала свое слово. Старый библиотекарь был слегка глуховат, потому неуверенно и тихо отвечать Какаваша не мог — тот попросту не услышит. У парня почерк был кривым, с наклоном влево и с разрывами между букв. Старик ругал его за неразборчивость, а он всё пытался угодить ему. В -какой-то степени- это получалось. Какаваша учился быстро. В -каком-то роде- учёба отвлекала. Когда человек совершает монотонные действия, у него в голове становится либо слишком пусто, либо слишком тесно. Авгин относился ко вторым. Потому заменял лишние мысли на повторение материала. В его каморке свет был слишком тусклым. Типичная картина, где он лежит на своей постели, закинув одну ногу на другую, а руки задвинув за голову, и пытается вспомнить различие между «Y» и «У», но в итоге засыпает. Он уже давно привык к топоту ног над потолком (его каморка находилась под лестницей). Довольно душное и тесное помещение, со стен которого иногда сыпалась древесина. Пахло ей же, но вдобавок пылью, сколько не протирай. Да и протирать нечего — одна большая тумба, которая занимала пол пространства, прибитая к стене полка да подстилка, забитая старым бельем и соломой, чтобы было не так жёстко. Помимо пыли чувствовался еле ощутимый шлейф свободы. У прошлого хозяина он жил с несколькими людьми в соседстве, здесь же — эти несчастные квадратные метры принадлежали только ему. Он пытался в написание писем, тренируясь, чтобы улучшать свои навыки. Получалось плохо, но прогресс был виден. Руки авгина никогда не были нежными. Всегда в царапинах или мозолях, но теперь к ним добавились новые, но уже от письма. И это радовало его. Радовало иногда щупать эти бугорки на среднем и указательном пальцах, радовало, когда руки немели с непривычки, а язык заплетался в попытке повторить слог. Стоит ему отучиться, как перед ним появится всё больше возможностей. Времени перед отплывом осталось не так много, а существовать в будущем как-то придётся. Потому он не давал себе спуску каждый день, не отвлекался от слов наставника. Библиотекарь, к слову, хоть и был старым и плохо слышащим, за словом в карман не лез. Учил жёстко, давал наказания, а на похвалу был скуп. Складывалось ощущение, что если перед ним сядут раб и аристократ, то он с равной лёгкостью отругает обоих. И как только он дожил до такого возраста со своим языком? «—Зачем точка в Y? Это уже совсем другая буква! Какаваша раздражённо вздохнул. —В этом алфавите три похожих знака, а отличаются одной закорючкой. —Тебе вручить медаль за внимательность? Удивил! Три страницы под диктовку с этой буквой напишешь. И без препирательств, иначе принесу учебную линейку.» — Наказывал он, хотя до битья линейкой ни разу не доходило. «—Эй ты, напиши свое имя. Блондин промедлил на секунду, но тут же взял в руки перо. «Y r y r ༴j r μ ح r» —Какаваша? Это твое имя? Тот кивнул. —Написано некрасиво. Есть куда расти, но хоть на что-то да годишься.» — своеобразная похвала (?) или даже редкая мягкость звучала именно так. Старик был жёстким, но азартным и простым человеком, потому парень легко нашел к нему подход. Какаваша однажды смог обыграть его и забрать в свою каморку пару бумаг и чернильницу. Ему повезло, что об этом никто не узнал. Старик был со своими слабостями, потому никому не говорил и честно принимал поражение.

***

Веритас Рацио не переставал обучать Искорку, как и раб — сопровождать леди. С каждым уроком границы между ними постепенно стирались. Безусловно, это не скрылось от них троих, но каждый игнорировал этот факт: кто-то с теплотой, а кто-то с подозрением. Веритас не мог отпустить мысль о том, что блондин отличался от других рабов. Так бы сказал любой, ведь чтобы найти авгинов, нужно изрядно постараться. Должно быть, по всему континенту осталось несколько десятков их представителей, если не меньше. Но не только внешний вид обладателя нагло глядящих глаз выделял его, но и то, как он стремился к знаниям, как мог держать себя в обществе, в котором был презираем. Он выглядел затравленно, менял эмоции за секунду, хоть и выходило не сильно искусно. Понимал, как можно вести себя с одними, а как — с другими, и никогда не прогадывал. Это заинтриговало молодого ученого, ведь больше всего ему не хватало жизненного опыта, которого, судя по всему, у авгина было навалом. И расспросить так он не мог, мысленно признавая правоту слов, которые тот сказал ему в лесу. Рацио знал, каковы могут быть последствия, если кто-то услышит его вопросы. Увы, он ещё зависим от этого аристократического общества, в котором у него не было авторитета. По крайней мере, на уроках философии он был спокоен. Искорка с лёгкостью тараторила ответы, чтобы быстрее уйти на перерыв, её слуга с холодным взглядом не спускал с них глаз, а Рацио пытался сосредоточиться на её голосе. Когда раб снова поставил перед ним чай и десерт, они вновь начинали играть в гляделки. Ритуал, без которого трапеза не удастся: чай станет горьким и безвкусным, а кусок торта — бумажным на вкус. Они касаются пальцами друг друга на секунду, когда Рацио принимает поднос. Как всегда, до будничного привычно. И Рацио не понимает, почему он всегда затаивает дыхание перед этим. Когда урок закончился, и раб должен провести его до кареты, они всё также молча и медленно продвигалась по каменной дорожке, неспешно прогуливаясь. —К слову, — начал он, — у меня для Вас имеется письмо. Веритас в изумлении поднял брови: —Не ожидал, что так скоро. Рядом никого не было, потому парень в ответ позволил себе лёгкую улыбку: —Можете прочитать. Прямо здесь. Я написал её, когда Вы с Леди были увлечены проверкой задания. И только сейчас молодой господин заметил сложенную в четыре раза бумажку, зажатую у того между указательным и средним пальцем. Рацио озирается по сторонам и принимает её, с интересом предвкушая прочитать написанное.

«Никогда бы неподумал что холод может быть столь привлекательным. До встречи с Вами сщитал что лёд неумеет говорить.»

Тот, в свою очередь, хитро глядел на его реакцию. Веритас закатил глаза, но записку сохранил в кармане пиджака. —В Вашей манере. То ли комплимент, то ли колкость. Но для новичка ошибок не так много, на удивление. —Я уделяю достаточно времени на проверку, но нет предела совершенству, так? К слову, соглашусь, что другие слуги льстят литературнее. Надобно присмотреться и опробовать парочку эпитетов. —На ком? —На Вас. Рацио вскинул бровь. —Оставьте эту затею. Не заставляйте меня сомневаться в Вашем интеллекте. В ответ ухмылка Какаваши стала шире. —Что же Вы, доктор. Нам, слугам, положено. Да и Вам по этикету, разве нет? Я же был на светском мероприятии, слышал всё сам. Так боитесь комплиментов? Карета наконец подъехала, а значит, нужно выдвигаться. Молодой господин при этом не торопился, вместо этого решив ответить в своей привычной манере, растягивая слова: —Меня не пугают комплименты. Меня пугает скука. Удивите, и я, быть может, подыграю. И он уже почти скрылся, как Какаваша снова привлёк его внимание: —Так бы и сказали, что Вы оценили, молодой господин. Что же, пусть дорога будет прямой, а цели — ясными. Рацио только кивнул, и наконец сел в карету. Кучер приказал лошадям тронуться, и вскоре они исчезли за поворотом. Проехав часть пути, преподаватель достал записку и развернул её. Ну и почерк. С того момента переписки стали их личным, маленьким секретом. Рацио мог заметить как с каждым днём слов в записках становилось все больше, а ошибок — меньше. Чаще всего им удавалось обменяться ими после уроков. Позже Какаваша читал их в своей тесной каморке, а Веритас — в собственном кабинете за огромным столом. Авгин был диким зверьком: играться может, но держит на расстоянии. Стоило сделать неосторожный шаг — тот пускал бессмысленную угрозу. Молодой господин, в свою очередь, не умел в коммуникации и редко с кем переписывался в принципе, особенно по нерабочим вопросам. Но общее у них было: они вдвоем испытывали интерес. Время растягивало удовольствие, приправляя всё нетерпением и азартом. «Сегодня Вы, доктор, были очень задумчивы. Вели себя совсем иначе, но урок провели. Надеюсь я успею поткинуть вам эту записку, прежде чем Вы сбежите. Случилось что то?»

«Это неважно. Но не делайте так больше. Если Вас увидят, то могут возникнуть вопросы. Избавьте меня от показного беспокойства.»

«У Вас, господин, громче внутри, чем снаружи. Мне слышно.» Глупо. Рацио вот-вот прожжёт в этой дешёвой бумаге дыру. Она тут же загорится и он расстроится, и никак иначе. И впрямь глупо. На столе лежат пару скомканных листов, а сам молодой учёный создал в очередном чернильное пятно оттого, что много раз постукивал по нему кончиком пера. Он совсем не знал, что ответить. Немного погодя, всё же написал:

«Маленькие неприятности ввиду предстоящего трудоустройства. Вы интересуетесь тем, что не обещает удовольствия»

На следующий день он получил в ответ короткое: «А что обещает? Что же вызывает интерес у Вас?

«Ваше имя. Желательно настоящее, если оно есть»

На это он не получил в тот день записку. Даже больше, авгин отвечал односложно, настолько, что невозможно было развить диалог. За чаем он так копошился вокруг леди, что та начала отмахиваться от него. Гляделок не было, а руку ему и вовсе случайно царапнули. Искра потухла, в воздухе между ними витала задумчивость. И когда они снова шли к карете, Рацио ждал, что тот заговорит. Но тот всё молчал. А кучера всё не было. Не было никакой тревоги, но было лёгкое недоумение. И Рацио было любопытно, как себя поведет блондин. На удивление, тот всё же разрушил тишину: —Какаваша. Это моё имя. —Долго вспоминали, однако. —Я выбирал момент. Красиво же прозвучало? Он улыбнулся, а аристократ закатил глаза. —Леди Искорка называет Вас Тюранчиком. Почему? —«Вы интересуетесь тем, что не обещает удовольствия». Кучер подъехал и Веритас сел в карету, кивнув на прощание. На этой ноте и закончили. Однако он был доволен. Собственное имя многое значит для любого раба. Не то, чтобы Рацио это волновало, но подобные откровения обрадуют любого. На следующий день он решил прийти пораньше. Пешком. Это не было привычной практикой среди аристократов, так как многие из них наоборот стремятся показать свой статус одеждой, свитой и экипажем. Потому передвижения без кареты являлись больше исключением, нежели нормой. А Рацио был любителем подышать свежим воздухом. Теперь, когда на улицах больше не было грязи, когда наступили первые дни июня, можно было возвращаться к своим привычкам. На улице погода стояла теплая и солнечная. Сирень уже цвела во всю и вдоволь можно насладиться пейзажем. Идя по дорожке, он вдалеке увидел леди Искорку на качелях и рядом стоящего Какавашу. Местность была открытая, слух его — очень хорошим, потому пару фраз долетали до него: —…без экипажа? Пешком, словно батрак. —В летнее время он всегда так. —Пешком? —«Мысли лучше идут, когда пятки чувствуют землю»… — Драматично спародировала леди. —Учёные они такие… —Бе. Но хорошо, что пришел пораньше, получится доделать дела. Помнишь, да? Какаваша промолчал. Веритас, в свою очередь подошёл к ним, притворившись, что ничего не услышал. —Надеюсь, Вы не обсуждали нечто слишком глупое, а настроились на занятие. — С едва заметным упрёком начал он. —Вовсе нет, мы обсуждали Вас, молодой господин, — с насмешливой улыбкой ответила Искорка, — Вашу непостижимую тягу к пешеходству. —Свежий воздух идёт только на пользу. К тому же, это можно считать маленьким протестом. Сказано это довольно грубо, но, судя по реакциям коллег, это не совсем беспочвенное утверждение. —Протест против кого? — Спросил авгин. —Против необходимости быть впечатляющим. Дочь барона выгнула бровь. И, немного погодя, со смехом в голосе спросила: —Разве на фоне других Вы не выделяетесь? Не впечатляете? Или это другое? —Я делаю это не ради того, чтобы «впечатлить» кого-то. — Нахмурился молодой господин, — Не переворачивайте мои слова, у Вас же нет аргументов. —А у Вас, выходит, целый экипаж? — Присоединился к разговору молчавший. Рацио посмотрел на двоих хихикающих с укором. —У нас занятие. Лучше бы ответили на какой-нибудь учебный вопрос или…почему так мало людей вокруг. —А-а… — протянула леди, — Папенька уехал по делам, потому в доме на две недели по минимуму слуг. Они зашли в уже привычную им комнату и приступили к занятию. План такой же: сначала лекция, а позже проверка знаний. На лекциях ученице время от времени задавался вопрос, чтобы он знал, что его слушали. Контроль процесса. А лучше, если она сама его задаст. Но после проверки знаний руки Веритаса снимали ежовые рукавицы, и урок становится вольнее. Давалась свобода мысли, но не без ответов на вопросы и в пределах разумного. —Считаете, движение мешает мысли? Что же, у Искорки слегка задёргался глаз. Тот продолжил обсуждение, так сказать. —Доктор Рацио, есть разница между прогулками в саду и тем, чтобы пешком идти несколько километров по пыльной дороге. Но учитель непробиваем: —Это рассматривалось на лекции. Аристотель из Амфореуса. Жду ответ. Она вздохнула. —Оно мешает корсету. Мысли оно, возможно, разгоняет. Рацио выжидал. Под его взглядом она сдалась: —Мы изучали движение по Аристотелю… —Что же, давайте по новой. Всё существующее стремится к своей цели. Что есть движение? —Движение — это переход из потенции в акт. То есть из возможности в реальность…? — Неуверенно подхватила она. —Верно. Ещё? —Человек стремится к своему совершенному состоянию, максимально реализованной форме. Она слегка нервничает, и Веритас не может этого не заметить. —Пример. Жёлудь стремится стать дубом. —Человек стремится достигать своего потенциала. Форма… Э… Человек стремится к своей природе. Он помедлил. И вдруг спросил: —А Вы свою-то знаете? Искорка хмыкнула: —Я знаю, кем мне нужно быть. —Аристотель бы спросил: Ваша ли эта форма или чужая? Тишина. Остро ощущалось внимательное разглядывание со стороны. —Знания, которые Вы получаете, не всегда будут прямо касаться Вашей будущей жизни, и да, возможно, женитьба не потребует от Вас философских размышлений. Тишина. —То, что Вы понимаете, что такое форма и движение, даёт Вам способность смотреть на ситуацию с высоты. Если Вы понимаете, что движет Вами и другими — это даст Вам силу, чтобы быть реальной, а не просто играть роль. Вы начнёте замечать повороты, осознавать куда ведёт Ваш путь и почему он Ваш. Вам же это нужно для себя. Она хмурится и молчит. —Что же, не хотите отвечать — это тоже ответ. Но помните: пока Вы идете — Вы мыслите. —Тогда я попрошу перерыв. Пусть мысль догонит меня позже. Леди пересеклась с рабом взглядом и вышла из комнаты. В этот же момент к молодому учёному подошёл Какаваша: —Вы напугали Леди. Совсем не умеете обращаться с дамами. —Странно, что во время того занятия она себя так не вела. Слегка замялся, хоть и не подал виду. Нужно уметь останавливаться. Всё же он только учитель, а она — не его дочь, чтобы поучать жизни, которую сам-то не видывал. —В саду есть сирень, а у меня есть прописи, которые старый библиотекарь ещё не проверил. Какаваша помахал одной из записок прямо перед его носом. И Рацио понял, что эта была та самая записка, которая каким-то образом выпала из его кармана. В моменте его окутало неудобство. Или даже стыд. Он ведь попросту забыл выкинуть её. Не подумает же сигониец, что он её сохранил? —Мы не успеем. Это только перерыв. Тот же улыбнулся, не переставая играться с этой запиской. —Думаю, Леди немного продлит его.