Эхо далёкого берега

Какаваша сначала спустился по лестнице и выученной дорогой прошёл к своей каморке. Рацио шёл за ним. Когда дверь открылась, он не знал что и думать: на полу — подстилка, на комоде — миска. Это, оказывается, не кладовая, а жильё. В лицо ударил запах древесины и сырости, в труднодоступных щелях виднелась паутина. Пространства едва хватало на одного. Рацио, привыкший к просторам, непроизвольно выпрямился — и тут же ударился головой об потолок. Раба, кажется, позабавила такая реакция. Потому он ждал, пока тот что-нибудь скажет, растягивая время слишком долгим поиском прописей. —Ты… здесь живёшь? Он на секунду забыл о привычном обращении. В ответ на его вопрос послышался глухой гул с потолка — кто-то спускался по лестнице. —Ступни над головой, а Вы — под ними. Добро пожаловать. — Ухмыляясь, ответил тот. Рацио перевёл взгляд на него. Какаваша выглядел слишком довольным для того, кому приходилось каждый день ночевать в подобном месте. Аристократ заметил книгу на постели. Если это можно было вообще назвать постелью. Он протянул руку к ней, случайно задевая раба. Тот отшатнулся, будто от ожога. Томик был потрёпанным, с загнутыми уголками страниц — кто-то перечитывал его снова и снова. Рацио узнал сборник стихов, который сам цитировал на одной из лекций. Он взял книгу в руки, прокашлявшись: —Вы вели заметки? —Это так удивительно? У парня в руках — стопка бумаг, и он уже готов держать курс на сад. —Здесь душно. И темно. — Тот выдержал паузу, после чуть громче протараторил, — Но зато атмосферно. Прямо благословение для творческой аскизы. Пара необычных глаз с интересом наблюдала за ним. —Вы всегда так прячете сочувствие за сарказмом? —Не сочувствую, а фиксирую. — Исправил его Рацио, — Ваша кладовка идеальна для тех, кто горит желанием сойти с ума. Это нечеловеческие условия. —О, — Какаваша не терял возможности съязвить, — Так молодой господин относится ко мне как к человеку? Польщён. Тот с недоумением посмотрел на него. —Это так удивительно? Авгин насмешливо фыркнул и вышел из каморки, придерживая дверь для второго. Веритас освободил помещение, наконец вдохнув свежий воздух. Они прошли по аллее и остановились у скамейки. Погода была облачной, где-то вдалеке виднелись тучи — предвестники дождя, которые, судя по всему, должны были обойти их. Лёгкий ветерок раскачивал лиловые ветви крупного кустарника. Какаваша швырнул прописи на скамейку. Рацио, цокнув, всё же их принял. —Специально? — Парень прижал бумаги к груди, чтобы они не разлетелись от порыва ветра. —А если и так? Рацио подозрительно прищурился. —Вы слишком многое позволяете себе для раба. —Вы слишком долго терпите для знати. — Парируют ему в ответ. Тот нахмурился, но тут же начал проверять записи на ошибки. Время от времени кивал или устно указывал на несостыковки. Чернил не было рядом, потому приходилось выделять строку ногтём, а остальное объяснять. Авгин с интересом слушал, не спуская изучающего взгляда с лица Рацио. —Вы здесь? — Сдался один в итоге. Он перебирал запонку на манжете — крошечный шип с гербом семьи — будто нервничал. —Конечно. —Тогда почему Вы ни разу не взглянули на записи? —Разве не я их писал? Знаю наизусть. У Рацио нечитаемое лицо. И почему он не может ответить? В голове столько идей, но каждая казалась чем-то неподходящим. Они встали и направились к кусту сирени. —А на Вашу реакцию смотреть интереснее. Всё думаю, если бы я написал без ошибок, то, может, молодой господин одарил бы меня улыбкой? Какаваша задержал взгляд на секунду дольше, чем нужно. В его глазах — издёвка, но что-то ещё, чего Веритас не мог расшифровать. Он тут же исправился: —Одарил бы мои работы, прошу прощения. —Вы упражняетесь в дерзости? — Теряется преподаватель. Почему-то ладони внезапно вспотели. —Прошу простить, если обидел Вас. До этого Вы отвечали на мои словесные шалости. По его лицу было видно, что ему совсем не жаль. Какаваша перенимает некоторые плохие привычки от своей леди, но в своей манере. Ощущается это совсем иначе: леди Искорка паясничала по-детски, в то время как авгин позволял себе изящную вольность, недопустимую в иных кругах. Однако здесь, среди сирени и дневной тишины, Рацио соврал бы, если бы сказал, что не делал того же. Конечно, все дело в Какаваше. Тот хоть и запуганный и дикий (конечно, не сейчас, но в общем), всё равно умел разрушать тщательно выстроенное Веритасом умение держать лицо. Он играл с огнём, игрался с аристократом, и Рацио знал это. —Шалость — слово для детей и любовников. К какому разряду Вы себя отнесли? Должно быть, прозвучало это слишком резко. Какаваша опустил взгляд, линия подбородка стала более острой. Однако голос оставался таким же спокойным: —Я лишь помощник леди, молодой господин. Слово выбирал по наитию. От чего-то слова авгина отдались неприятным послевкусием. Смакуя собственные, молодой учёный прервал тишину, не желая больше ощущать её: —Да как же вам… часто это удается. —Удаётся что? —Говорить невинно, но не звучать так. Какаваша усмехнулся. Он знал, что Рацио ничего не сделает. Они достаточно изучали привычки друг друга, чтобы говорить точно. Оба внимательные до жути, с плохо скрытой иронией в словах и двойным дном в намерениях. Знал ли Рацио, что его тон менялся, когда он обращался к сигонийцу? Или то, как Какаваша заметил определенную структуру в его движениях и манерах, сильно отточенных, плохо сдерживаемых жестах, будто боялся, что кто-то сможет с лёгкостью считывать их? Знал ли Какаваша, что его дрожащие время от времени пальцы всегда замечались молодым господином? Или то как быстро он принимал решения и как ощущалась мелкая вибрация в голосе в опасные моменты с Веритасом, выдавая его азартную сторону с головой. Они редко говорили об этом вслух, но ни одного не покидало ощущение того, что другой знает больше положенного. —Не звучать невинно? Вероятно, оттого, что невинность не входит в число доступных мне роскошей. — Блондин ответил тихо. И нельзя сказать наверняка раскаивался он или бросал вызов. —И Вы всё же продолжаете. Даже сейчас. Значит, упражняетесь? —Неужели не знали? Ученики копируют своих наставников. — Всё же это был вызов. —Стоит обругать старого библиотекаря? Рацио мысленно не верил тому, что продолжал играть по чужим правилам. Он обязательно отругает себя потом, чуть позже, отсылаясь на солнечный удар или секундное помутнение. —Вы задаёте мне вопросы на уроках философии, только что проверяли мои прописи. Мне казалось, доктор, Вы делали это из-за вашей учительской закваски. Должно быть, я недооценил Ваш альтруизм. И всё же хорошо, что рядом никого не было. Молодой учёный был известен своей эгоцентричностью и эксцентричностью. Другие посмеивались, мол, он относился к тем людям, что бросят ребенка в глубокие воды, чтобы тот научился плавать. Назвать Веритаса Рацио альтруистом — создать шутку века, которая определенно поднимет всех на смех. И этот человек не находился с ответом. Он подошёл ближе к нему: —Это опасная игра, Какаваша. На секунду смелость в глазах напротив теряется и голос отвечает привычным тоном: —Тогда не играйте, доктор. Сирень пахнет терпко. Приторно сладко. Какаваша впервые увидел как цветет она в этом году. Там, где он рос, такая флора не водилась. Сад сам по себе являлся одним из самых любимых мест, которые были на территории барона. Леди нет — ускакала по делам, спихнув преподавателя на раба. Может, и к лучшему: кто ещё разделит с ним этот миг? Остаётся Рацио, за неимением выбора, конечно. Веритас смотрит на ветку, что склонилась низко над его плечом. Сирень почти в полном цвету, но местами уже заметны увядшие краешки лепестков. Воздух густой, томный, как перед грозой. Он поднимает руку — будто собирается что-то сказать, но лишь отряхнул пылинку с рукава. Где-то вдалеке грохнула дверь, и оба вздрогнули. Рацио выпрямился, будто только сейчас вспомнив, кто он. —Дождь начинается, — пробормотал он, хотя небо было ясным. Молчание тянется плотными и осторожными шагами по тонкому льду. В молчании скрыты недосказанность и сомнение, и каждый взгляд, каждое движение ощущались особенно чутко. Ветер перебирал ветви сирени. —Вы бы ушли, — Какаваша не смел поднимать глаз, — если б хотели. На этот раз эта фраза не являлась ни упрёком, ни провокацией. Рацио не мог спорить с фактами. Осознание этого ложилось между ними как нечто само собой разумеющееся. И с ним приходило что-то новое, что в воздухе становилось легче дышать. Молчание больше не было натянутым. Оно больше не было расстоянием. Рацио ничего не сказал. Его пальцы сжали ветку сирени, будто ища опору, а взгляд упорно скользил мимо Какаваши. —Любопытно, как Вы подбираете слова, — произносит он негромко. И спустя миг, проговорил как бы невзначай: —Почти всегда в нужное время. Обладатель необычного цвета глаз прячет их под веером ресниц. Приятная тишина обволакивала. С закрытыми глазами запах кустарника, шум ветра и далёкое щебетание птиц приносили странное удовлетворение. Он не произносил это вслух, но когда ветер снова коснулся сирени, а тень доктора осталась рядом, Какаваша позволил себе понадеяться, что тот чувствовал то же. Должно быть, только Нус знает сколько времени прошло с момента начала перерыва. Рацио никогда не был синтементальным человеком, который готов провести время в саду во вред учебной деятельности. Однако когда он увидел странно спокойное лицо рядом, у него не хватило смелости оборвать этот момент. Зато было у других. Какой-то слуга подбежал к преподавателю, чуть ли не задыхаясь от интенсивного бега и тут же принося дисгармонию с собой. —Молодой господин Рацио… гонец прибыл… из города. Срочное дело — велено ехать немедленно. Рацио вздохнул — почти незаметно, будто ветер качнул ветку над его плечом. Он взглянул на Какавашу, но взгляд уже был другим. Чужим, собранным, будто ничего ранее не произошло. И вполне официальным тоном, но с лукавым оттенком сказал, чтобы слуга тоже услышал: —Если леди спросит, передайте, что ей оставлено небольшое задание к следующему уроку. Он чуть склонил голову и, уже уходя, едва слышно добавил: —Пусть не прогуливает. Многое пропускает. В ответ — кивок. —Как прикажете, господин. Раб склонил голову, как принято, и проводил его одними глазами.