Эхо далёкого берега

Какаваше казалось, что он заразил некой долей азарта молодого ученого. Они часто пользовались тем, что слуг стало меньше. Рацио приходил чуть раньше, а уходил чуть позже, чтобы выиграть время. Искорка заметила, однако вместо того, чтобы пресекать подобное, она решила использовать это в своих целях. Она давала рабу больше возможностей заговорить, чтобы свести лекцию в философский разговор. Это было намного лучше, чем ловить хмурый взгляд Рацио каждый раз, когда она отвлекалась. Порой Какаваша нагло пользовался ситуацией, рискуя репутацией одного и целостностью кожи другого, а после получал словесный нагоняй от преподавателя. Однако время шло, они обменивались записками, которые вот-вот намеревались превратиться в письма. Уроки по философии продолжались, как и все те игры в гляделки и лёгкие прикосновения пальцами при передаче подноса с едой. Говорить в открытую удавалось редко, потому каждый взгляд, жест и молчание звучали громче всяких формальных обращений. Но и они читались между строк: при других Какаваша не мог привычно общаться с ним, поэтому лучшим решением, по его мнению, было льстить Веритасу в принятой для слуг манере. Отличало его от других то, что делал он это излишне бездарно. Да так, что другие невольно косились в его сторону, а Рацио чувствовал неудобство. —Какая редкая прямота для знатного человека, господин. Достойно зависти. — В интонации нет и капли сарказма, но и мед его льется слишком густо. От молодого ученого ничего не скрыть — он уже уловил насмешку, которая так и шептала голосом авгина: «Все аристократы лукавы, а Вы — простак.» Другие смотрят на его реакцию на комплимент. Только он им не являлся. Это было сродни тому, если бы его в открытую из всего прайда сравнили с больным и бесполезным львом. Но вот глаза Какаваши спокойно смотрят снизу вверх, испытывая скрытую жажду услышать очередную колкость или попытку увильнуть и замять провокацию. Рацио плавно скользит взглядом по горизонту и медленно, но в такой узнаваемой манере, изрекает: —Лесть — удел тех, кто не смеет говорить всерьёз. Какаваша смотрит с вызовом, а учёный — сверху вниз с чуть поднятой бровью. Губы их трогает еле заметная полуулыбка.

«Вот же…»

Однако их этим было не удивить. Все эти моменты за несколько месяцев стали будничными. Никто из них не размышлял об этом, однако в воздухе так и летал вопрос: «Когда ещё я смогу ощутить такой безобидный и теплый азарт, если не сейчас?» Это становилось слабостью в моменте. Компания друг друга была приятна им. Сын мецената не зря отметил острый ум парня: им было о чём поговорить, даже при том, что один был необразован по грамоте, а другой — по общению. Была бы возможность, он бы провел с ним время вне учебных занятий. Просто из интереса. Просто потому что на замену никого не было. Жаль, это было невыполнимо, и они довольствовались одними минутами, а то и секундами. Только идеальных картин не бывает. Хоть они и признавали незаурядность друг друга, между ними была огромная пропасть. Минимум из-за статуса. Недопонимания из-за разных взглядов только подбрасывали огонь в костёр. Во время перерыва Какаваша позвал того в каморку, чтобы показать «кое-что». —Прошу подождать секунду, сейчас достану записку… — Рылся в своем камоде блондин, сидя на корочках. —Эоны… Мы обмениваемся ими после уроков, и я удивлен, что Вы забыли об этом. — Говорят ему сверху, прикрывая дверь, чтобы заглушить голоса. — Неужели наконец-то дали себе поблажку? Тот, наконец, встал и протянул сложенный листок аристократу. Стоило только Рацио потянуться к записке, как Какаваша отвёл кисть в сторону и нагло растянул улыбку. Тот снова потянулся за ней, но авгин кинул её в воздух и словил другой рукой. Веритас ожидаемо нахмурился: —Цирк. Вы хотите отдать мне её или нет? Они встретились взглядами, и натянутая улыбка чуть сошла с лица авгина. —Её написал другой человек. —Ближе к делу. —Получателем являюсь я. В этой записке, — он демонстративно указал на неё, — написано: «Не болтать лишнего при господах.» Иначе язык укоротят. Говорил он это будничным тоном. Однако язык тела был другим. Фигура напряжена, былая расслабленность ушла на нет. Рацио задумался. Почему он заговорил об этом сейчас? Ранее подобная искренность была чужда ему, так значит ли это, что данная записка всерьёз отягощает Какавашу? Должно быть, нужно что-то сказать, чтобы подбодрить. Веритас не умел, но неуклюже попытался: —Страх — удобная нить для чужих рук. Если на каждую угрозу откликаться, то недолго сорваться. Голос спокойный, ровный и уверенный. Там, где таким быть не должно. Сигониец секунду смотрит на него с недоумением. На глаза ложится тень разочарования, но он быстро сметает её. Глядит внимательно, пусто улыбается, а голос сквозит еле ощутимым презрением: —Конечно, господин. Вы ведь всегда точно знаете, как лучше. Может, лучше сыграем в карты на Ваше положение в обществе? Рацио проявляет большую стойкость, чтобы не цокнуть. В каморке душно, тихо и пахнет неоправданными надеждами. «Доктор думает, что меня только запугивают, но он никогда не видел, как быстро угрозы превращаются в реальность и как быстро меняется господское настроение. Он слишком простодушный и зелёный, он неспособен понять меня.» — Делает вывод раб.

«Пытался как лучше, но он снова язвит. Он скрывает вихрь мыслей за игрой и первым предаст меня, когда подвернётся случай.» — Мысленно заключает аристократ.

Они обменялись парочкой дежурных фраз. Оба прочувствовали горечь тишины. Оба сделали вид, что не почувствовали ничего. Спустя пару дней для авгина настал один из самых запоминающих моментов в общении с молодым господином. Был вечер четверга. Урок продлился чуть дольше обычного. Солнце уже садилось, последние лучи освещали комнату теплым цветом. Окон было несколько и их рамы отбрасывали длинные тени, позволяя хоть как-то спрятаться от ослепляющего золота. Обменявшись парочкой фраз с преподавателем, леди поспешила выйти из комнаты. Занятие окончено. Дверь не хлопнула — прямо за ней появился Какаваша, который отлучался ранее по приказу. Он с уставшим видом подошёл к столу, за которым по-прежнему сидел Веритас: —Закат скоро приблизится к концу, экипаж уже готов к выезду. —Какая продуманность. А я уж было думал, наконец подышу свежим воздухом. — Аристократ снял очки. Стекла блеснули жёлтым. Тот выгнул бровь. Синяки под глазами, чуть потрёпанный вид и не уходящая складка меж бровей выдавали его усталость и желание побыстрее закончить диалог. Но тем не менее, язык его был другого мнения: —Знать совсем не боится ночного времени, я погляжу. Вас не пугали байками о разбойниках или о пиратах в детстве? Какаваша опёрся руками о деревянную мебель и чуть склонился ближе. В рамках приличия, чтобы тот не начал возникать. Пшеничные пряди будто сверкают на солнце, особенно это видно на повреждённых концах волос. Лицо Рацио непроницаемо. —Меня скорее учили тому, что разбойников следует бояться меньше, чем некоторых рассказчиков. Блондин в моменте подавился воздухом от возмущения: —Доктор, неужто Вы правда говорите это про меня? —Ни в коем случае. — В спокойной манере ответили ему в ответ. Казалось, у того было хорошее настроение. Покачиваясь с пятки на носок, раб с лишними телодвижениями садится с шумом напротив и принимается внимательно разглядывать его. —Вы всё ещё не встаёте. —Вы всё такой же внимательный. Какаваша прищурился. —Конечно, кто я такой, чтобы торопить Вас… Но, если позволите, день не станет длиннее от нашего ожидания. Кучер ждёт. Рацио вздохнул. Он и в самом деле не любил заставлять кого-то ждать. Медленно поднялся; он будто растягивал момент: то соберёт сумку, то отодвинет стул, то закроет окно. Но, когда делать уже нечего, а чужие глаза всё так же не спускали с него взор, он снова подошёл к столу и принялсячто-то искать в своей сумке. —Если бы мне платили за каждый Ваш задумчивый взгляд, доктор, — с улыбкой начал тот, — я бы уже выкупил свою свободу. Рацио не обиделся. —Тогда… Вместо этого он вынул прямоугольный предмет и протянул его ему. —…считайте это за первую выплату. Авгин замер, язвительная усмешка мгновенно угасла, и он с недоверием перевел взгляд с лица Веритаса на книгу. Тот непонимающе склонил голову набок и протянул её ближе: —Для тех, кто тоскует по чужим берегам. Да, теперь авгин может увидеть знакомые символы. Книга не потрёпанная, видно, что либо новая, либо за ней ухаживали. Красивая обложка, должно быть, стоит немало. Каллиграфическими буквами написано «Путешествие на край света». Всё встаёт на свои места. Хроники о путевых сказаниях сейчас в моде, вот и Рацио предположил, что такое ему может понравится. Или потому что у раба нет свободы и теперь он может вдоволь начитаться о тех, кто её имеет. Для тех, кто тоскует по чужим берегам? Или для тех, кто никогда их не увидит? Хоть речь шла о других странах, в голове вспыхнули пейзажи Сигонии. Какаваша думает о намерениях Веритаса. Так посмеяться и поглумиться или же решил сделать приятно? А может, это вовсе подарок для леди? Или в нем снова воспрял преподавательский дух? О Гаятра, он не понимает этого человека. Тем не менее, раб медленно принял приятную на ощупь книгу. Пальцы держали предмет чуть сильнее обычного. А сам он потерялся, не зная что и как ответить. У старого библиотекаря он выигрывал книги в карты, и тот его хвалил, мол, совмещает приятное с полезным. Но ему никогда не дарили книги просто так. Потому возникло ощущение, что вслед озвучится какая-нибудь просьба или приказ. Но и этого не случилось. И Какаваша просто кивнул. Возникшее неловкое напряжение никто не прокомментировал. Веритас ожидал какой-нибудь отклик, но снова не получил его. Но всё равно принял это, попрощался и оставил Какавашу одного. Солнце окончательно скрылось за горизонт. Парень торопится в свою каморку, прижимая к себе хроники. Он выделяет особое место для этой книги. Он скрывает, боясь, что кто-то сможет найти или увидеть её. Подобный экземпляр совсем не сочетался с тем местом, где он теперь будет храниться. Как и не сочетался Рацио со всем этим ранее. Он хотел прикоснуться к бумаге, прошелестеть страницами, но не мог. Ведь Леди звала его к себе после уроков. А он и так задержался.