Эхо далёкого берега

С того момента, как Какаваша ощутил на себе жестокость барона, какое-то время он был отстранён от обязанностей. Ещё бы: в первые три дня даже лежать на животе было мучительно, что уж говорить о передвижениях. Малейшее прикосновение одежды к коже заставляло его шипеть. Сами же места ран пульсировали и отекали. На шестой день они уже чесались и покрывались коркой. В это время он, наконец, сгорбясь, мог передвигаться медленно. Тогда первым делом он не пошёл к Искорке. Не пошёл на урок к Рацио, на котором кто-то его заменял. Он поспешил к старому библиотекарю. Того должны были уведомить о произошедшем, но, так или иначе, Какаваша не мог тянуть их встречу. Дверь скрипнула, когда он вошёл. Старик всё так же сидел за книгами, заполнял какие-то бумаги. У Какаваши сердце чуть смягчилось при виде такой картины. Когда он был маленьким, в одной из палаток их лагеря жил мужчина. Мальчик любил играться с ним. Он что-то крал под его же носом, и когда этот мужчина замечал это, то тут же начинал смешно браниться. Какаваша всегда возвращал украденное, а тот мужчина всегда подыгрывал ему и порой даже делал вид, что не замечает процесс кражи. Тот никогда не говорил мягко, но всегда показывал заботу действиями. Парень думал, что, должно быть, проживи он до старости, стал бы таким же, как его учитель. —Жив? — Сухо послышалось за стопкой. Он кивнул. —Три дня, — буркнул библиотекарь, не поднимая глаз, — На четвертый решил, что сдох. На пятый разозлился. Надобно ли мне тебя пускать за порог? Он не ответил, а только опустил глаза. Библиотекарь с самого начала говорил, что три дня прогула — максимум, который Какаваша может себе позволить. Тем не менее, эмоциональный интеллект у авгинов сильно развит: он чувствует тонкую нить обиды и беспокойства в голосе говорящего. Но вот он здесь. Парень вяло подходит ближе. На спине рубашка потемнела от сукровицы. Библиотекарь, наконец, посмотрел прямо. В глазах исчезает злость и привычное раздражение. Остаётся лишь...усталость? И капля сожаления. Какаваша ненавидит такой взгляд. Он ненавидит жалость к себе. Но сейчас этой ненависти нет. —Разденься. Не хочу, чтобы мои книги потом пропахли падалью. Блондин настораживается. Но послушно снимает дрожащими руками. Ткань больно отлипает от кожи, открывая картину на вздутую спину и местами гноящие участки. Полуглухой поджимает губы и достает из шкафа банку с медом. —Берёг для чая, но тебе нужнее. Заживут с ним твои болячки. Он не дал ему сказать "спасибо". Только терпеливо намазал крепкими пальцами, пока раб терпеливо стискивал зубы от жгучей боли. Когда дело было закончено, Какаваша захотел сесть на привычное место, несмотря на адские ощущения. Но от проницательного взгляда учителя ничего не скрыть. —Сидеть не будешь. Стоя — седьмую главу вслух. И он открыл книгу, начал читать. Глаза пощипывало, слёз не было. При перелистывании пальцы чуть дрожали, но, тем не менее, читал он излишне старательно и внимательно, стараясь показать не только свое рвение к обучению, но и замаскированную благодарность. Сейчас он чувствовал себя человеком, учеником, обычным парнем. Кем угодно, но не рабом.

***

Для Рацио же было удивительно застать авгина на уроке лишь на седьмой день. В первый день его отсутствия он ненароком спросил у леди причину замены, на что она ответила одним брошенным: "Восстанавливается". Он не стал расспрашивать. Да и не мог. С чего бы ему? Но когда барон на восьмой день ненароком остановил его, чтобы узнать о прогрессе, в защиту раба сразу нашлись слова. —Письмом занималась Элизабет, не так ли? Она существенно облегчила Вам работу, я полагаю. —Не думаю. Барон поднял брови в удивлении и Рацио поспешил объясниться: —Леди Искорка тяжело концентрируется, потому большая часть урока проходит в формате дискуссий. Однако, судя по всему, леди нужно более свободное пространство для них, в которое Элизабет тяжело вписаться. —Мне казалось, это пространство на совести преподавателя. — Щурится тот. —Философия — не самая сильная сторона леди. Я же специализируюсь на выступлениях на широкую публику. — Рацио пытается скрыть раздражение, — Вы знаете это, и, если у вас есть жалобы, Вы всегда можете найти другого, кто будет давать занятия Вашей дочери. Барон спокойно смотрит в ответ, выжидая паузу. Он признает ум молодого ученого. Но ребенок и в Белобоге ребёнок. Удивительно, как глава дома Рацио всегда держался спокойно. —Что же, тем не менее, Вы первый, кто держится так долго. Не буду стоять на пути у человека с высокой целью. —Вы читали мою недавнюю статью? — Голос стал более оживлённым. —Да. Довольно...необычно. — Скучающий тон послышался в ответ. Рацио хочет услышать критику, но видит вдалеке знакомую макушку, которая оглядывалась по сторонам в поисках него же. Барон пользуется секундной заминкой и кивает в знак прощания. Веритас думает об упущенной возможности, но быстро возвращается к реальности. —Я уж думал, Вы убежали, доктор. —Подумал, что бегство — не лучший вариант для завершения разговора и решил вернуться. В ответ послышался тихий смешок. Они направлялись к выходу из владений хозяина особняка. Их шаги — лёгкий стук каблуков Рацио и бесшумное шарканье башмаков Какаваши — сливались с шумом двора. —Снова пешком? —Конечно. Пауза. —Не представляю жизнь без ежедневных прогулок. — Спешно добавляет он. —Мне казалось, Вы спите с учебниками, принимаете трапезу с учебниками, разговариваете с учебниками... —Вы сегодня горазды говорить глупости. — Рацио смотрит на авгина с недопониманием. Одежда для слуг велика для Какаваши. С взгляда сверху воротник плохо скрывает загривок, где виднеются бугристые раны. У аристократа хватает мозгов сложить в голове два плюс два. У него хватает мозгов не акцентировать на этом внимание. —Изволили слышать о предстоящем бале, который устраивает барон? — Снова нарушает тишину тот, кто всё не может подкрасться к неразгворчивому доктору. —Вижу, сплетни среди слуг распространяются быстрее огня на пшеничном поле. — Губы трогает кривая усмешка, — Да. Я уже получил письмо. —Идёте? —Не прийти — проявить неуважение. — Нехотя отозвался он, — Хотя, признаюсь, я не любитель танцев. —Что же, в любой момент можно выйти подышать свежим воздухом. На миг. Парень не смотрит прямо, интонационные ударения говорят сами за себя. Рацио тут же смекает что к чему и напрягается. —Вы просите меня поставить крест на своём имени ради одной встречи? Они доходят до ворот. Щебечут птицы, но между ними — снова пауза. Какаваша улыбается: —Можно и ради двух. Юный гений фыркает и спешит ретироваться, не попрощавшись. Письмо так же зажато в пальцах — он не отдает его. Блондин долго смотрит ему вслед. Потом вздыхает и сожалеет, что так и не прочитает ни строчки из её содержимого.

***

Подготовка к балу помогла ему сильнее сблизиться с Элизабет. Она не являлась рабыней, была вольной служанкой. Другие слуги могли настороженно относиться к нему из-за происхождения и обсуждать его при нём же. Это было неудивительно. Элизабет же выделялась природной наивностью и была чуть ниже его самого с таким же цветом волос. Какаваша порой мог надавить на крохи её симпатии, чтобы получить то, что ему нужно. Одним вечером, при подготовке к балу, они полировали вместе серебро и сервировочные предметы. Она, с красными от мыла руками, принялась за канделябр. Блондин протирает бокал и смотрится в его отражение. —Как ты относишься к доктору Рацио? Элизабет призадумалась, на секунду прекратив круговые движения тряпкой. —Красивый, но требовательный. А ведь он только начинающий преподаватель. Как думаешь, дальше — хуже? —Кто его знает. — Отмахивается Какаваша. Элизабет переходит на шепот и парень подходит ближе. Она всегда так делала, когда хотела поделиться слушком или секретом. —Он явно был недоволен твоей заменой. Авгин скривляется. Элизабет пару раз активно кивает. —Уверен, это дело в моем обаянии. — Шутит он. —Или во мне. Всё-таки тяжело заново привыкать, наверное. Спрашивает меня про вопрос, а у меня в голове именно в этот момент так пусто становится. А он всё смотрит и ждёт. Я думала, умру там же! Какаваша издевательски смеётся. Та моментально тушуется и указывает на бокал в его руках. —Займись делом, развод остался! Какаваша со смешком исправляется и берёт другой бокал. Элизабет почему-то грустнеет. —Многие думали, что ты умрёшь. —Я слишком везуч для этого. — В своей манере отвечает Какаваша. —У тебя слишком привычное поведение для того, кто чуть не умер. Пару человек видели порку. — Она сглотнула, — Они так описывали ужасно, что мне стало страшно, хоть я и не знала тебя. Тот вздыхает. Ему уже изрядно поднадоели разговоры об этом. Ещё чуть-чуть и он подумает, что порка во всем особняке распространяется только на него, хотя это являлось обыденностью. Он обходит стол и подходит к ней сзади. Пару раз хлопает по макушке. Вспоминает сестру, глядя на женские светлые волосы, отчего прикосновения выходят нежнее положенного. Но он не зацикливается на этом, а она затихает. —Сможешь меня подменить на какое-то время на балу? — Снова нарушает тишину Какаваша. —Могу. Если скажешь, зачем. —Пойду грабить дома. —Ещё что? — Увиливание она не принимает. Раб устало вздыхает, будто вынужден говорить то, что ему не велено. —Барон попросил меня узнать кое-что у одного из гостей. Вопрос личного характера. — Какаваша слегка отводит взгляд. — Я просто не могу быть там слишком долго, чтобы не вызвать подозрений. —Вопрос личного характера? — Элизабет подняла бровь, но в её голосе не проскальзывает осуждение, только лёгкий интерес. —Да. — Отвечает он с легким недовольством в голосе. — Поверь, если бы я мог избежать этого, я бы не просил твоей помощи. Но нужно сделать всё быстро, чтобы никто не заподозрил. Она кивает, соглашаясь помочь. Всё-таки не секрет, что авгин знает больше других, раз является приближенным рабом леди. К тому же его наказали неизвестно за что жестоким образом. Вопросы сами по себе отпадают. Сигониец одобрительно хмыкает. Раны едва заживали, и он бы не хотел новых в наказание.

***

Июльские вечера идеально подходят для проведения балов. Ещё до захода солнца тяжёлые ворота особняка открываются и гости, прибывшие со всех концов округа, направляются в парадный зал, где слуги встречают их с особым почтением. Парадный зал огромен: на полу отражаются золотые отблески люстр, сотни свечей в канделябрах освещают помещение, а по стенам развешены гобелены с гербом дома. В воздухе витал аромат розовой воды и пара. Уже звучала музыка: скрипки, виолы, флейты наигрывали вступление к паване. Сквозь распахнутые двери доносился приглушённый гул — шелест шёлковых платьев, скрип лакированных туфель по деревянному полу, тихий перезвон голосов. Слуги метались между залами, разнося бокалы с вином, пряные пироги, лепёшки с инжиром. Величественный барон уже занял свое место на возвышении у камина. Рядом с ним — его дочь, в платье цвета вина, с расстёгнутым веером в пальцах. Она слегка склонила голову, как будто кивала невидимому приглашению. Владелец особняка бросал короткие взгляды на входящих. Кто-то поздоровался с ним уважительно, а кто-то осмелился поклониться издали. Уважаемые представители фамилии Рацио относились к первым. Обменявшись дежурными словами, оставалось поприветствовать остальных и дождаться танцев. Барон сделал шаг вперёд и поднял трость — жест, означающий открытие бала. На балкончике над залом музыканты поклонились — и заиграли первую мелодию всерьёз. Барон подал руку первой даме — графине. Пара медленно вышла в центр зала. За ними последовали ещё две пары — самые первые в списке приглашенных, те, кому выпала честь танцевать в первом круге. Ход был нетороплив, почти церемониальный Танец напоминал шествие — поклоны, плавные шаги, развороты. Все смотрят на центр, не нарушая тишины: пока павана не окончена, нельзя разговаривать, двигаться или даже пройти по залу. Это — момент начала, как театральный занавес, медленно поднимающийся перед действием. Когда танец доходит до финального поворота — пары возвращаются на исходные места. Барон, первым закончив, провожает даму обратно и вновь занимает позицию у камина. Рацио стоял у колонны, прямой и сосредоточенный, будто размышлял над чем-то более важным, чем вечерние танцы. Но он знал — этикет требовал от него хотя бы одного. Таков долг всякого благородного мужчины, приглашённого на бал. Он оглядел зал. Искорка — его ученица — стояла в стороне, играя веером, но он не остановился на ней. Танец с ней был бы недопустимым. Он задержал взгляд на группе девушек и направился вперёд. Подошёл к молодой леди — той, что успела обронить взгляд в его сторону несколько раз. Она была привлекательной, но в том смысле, который вызывал уважение. Её лицо было овальным, с тонкими чертами: прямой нос, аккуратные брови, немного вздернутые уголки губ, придававшие лёгкую улыбку. Её волосы были светлыми, собранными в причёску с лёгкими волнами, которая подчёркивала её молодость и элегантность. Платье — глубокого лавандового цвета, хорошо сидящее по фигуре, с изящными деталями. Она замолчала, едва он приблизился. —Сударыня, — произнёс он в своей плавной и размеренной манере, — окажете ли Вы мне честь одного танца? Та склонила голову и вложила руку в его — сдержанно, как учили, но пальцы выдали дрожь. Она уже победила в немом состязании взглядов — из всех девиц в зале подошли именно к ней. Они двинулись в круг. Когда начали двигаться, первоначальная строгость Рацио начала немного отступать. Шаги стали немного быстрее, чуть более уверенными. Его вальсирование не было пышным, но в них ощущалась легкость и точность. Партнёрша следовала за ним с лёгким изгибом тела, её шаги были плавными, но с некоторой игривостью, создавая контраст с его поведением. Парочку быстрых и лёгких действий заставляли их чуть сближаться, а затем снова отступать. Рацио был молод и энергичен, потому это не вызывало у него затруднений, хоть и предпочитал танцы поспокойнее. Он держал дистанцию, но его шаги становились чуть более ритмичными. В его взгляде появилась лёгкая напряжённость — он всё же немного выходил за рамки своей привычной сдержанности. Леди шла рядом с ним, её выражение чуть игривее, чем обычно, в движениях ощущалась заготовка на небольшую фривольность. Она сохраняла дистанцию, но без холодности. Музыка продолжала звучать, и Веритас ловил каждый момент, когда ему удавалось контролировать ритм. Он следил за тем, чтобы не только не выйти из границ приличия, но и чтобы выделиться — показать, что один танец с ним лучше и ценнее нескольких с другими. Леди хитро улыбнулась, её рука, когда они танцевали, чуть мягче опускалась на его плечо. Она сделала небольшой шаг вперёд, как бы намеренно сближаясь с ним. —Я надеюсь, что этот танец всё-таки сможет Вам понравиться. Но Вы так закрыты... боитесь меня? Парень, не изменив выражения лица, снова посмотрел на неё. Он ощущал лёгкий накал, но её слова не могли сбить его с привычного пути. —Не думаю, что есть причины бояться. Одарил её полуулыбкой, но не позволил себе показать интерес. Она же оказалась чересчур проницательной. —С Вами очень приятно танцевать. Ни одной ошибки, так и хочется довериться. Но в Ваших глазах лёд, при чём не тающий. Неужели ни одна из дам здесь не вызывает у Вас... настоящего желания танцевать? При смене позиции он чуть приблизился. Она снова перехватила его взгляд. Одна светлая прядь чуть падала ей на лицо, парень старался игнорировать её. —А Вы всегда так настойчива? Или я получил какой-то особый приз? Девушка рассмеялась, прикрывая рот рукой, и на мгновение позволила себе скользнуть пальцами по его запястью. —Я просто умею ценить тех, кто отличается. А Вы отличаетесь. Рацио не ответил. Лишь посмотрел на неё блеском, в котором читалась ирония и осторожность. Он понимал игру — но играть в неё не хотел. Когда музыка начала стихать, они сделали несколько последних шагов. Он, соблюдая этикет, сделал поклон. Она, будто играя, чуть замешкалась, прежде чем ответить реверансом, не опуская головы. — Вы скучный, господин Рацио. Но...любопытно скучный. Учёный выпрямился, сухо кивнул и сдержанно произнёс: —Не каждому дано видеть мои лучшие проявления. Никакого подтекста он не вкладывал, но уголки губ леди дрогнули в улыбке, и она поспешила скрыть это за веером. Молодой учёный же кивнул и удалился. Какаваша стоял у колонны с подносом с бокалами. Новая ткань на плечах немного стесняла движения: непривычно плотная, с другим запахом. Но он не жаловался. Уж слишком редко выдавалась возможность быть не на кухне, не на заднем дворе, а здесь — среди нарядов, музыки и разговоров, которые никто не адресует ему, но которые он всё равно слышит. Он всё видел. За это время он следил за их танцем, его губы чуть изогнулись в усмешке. Он отметил, что Рацио сохранял достоинство, только игру леди ему избежать не удалось. Как только их танец закончился, Какаваша подождал, пока внимание зала переключится, и только тогда поспешил в сторону молодого господина, дабы "подлить" вина. Какаваша лёгким движением постучал ногтем по бокалу, чтобы привлечь внимание Рацио. Выражение лица было насмешливым, показывающим, какую романтичную сцену застал раб. Тот слегка удивился его появлению. Авгин подумал, что это из-за непривычной на нём одежды. —Для человека, ненавидящего танцы, Вы почти блистали. У Рацио дернулось веко. —Вам мерещится. Блондин встал чуть ближе, будто что-то подлить, но на деле — чтобы видеть лицо парня сбоку. —Признаюсь, — продолжил он, — я и сам чуть не влюбился. Так глядели… почти нежно. Как на древнюю рукопись в единичном экземпляре или как на фолиант, изданный ограниченным тиражом. Веритас ощутил, что тот чуть ли не смеётся. Он сдержал собственную улыбку, заменив её на насмешливый взгляд. —Нежно? Не знал, что умею. Он сделал глоток и, повернувшись чуть в сторону, добавил: —Хотя… судя по глазам этой леди, думаю, мы могли неправильно друг друга понять. Какаваша увидел, как его подзывает другой аристократ и поспешно шепчет: —Через 40 минут меня сменят. Рацио кивает, а Какаваша уходит.