Эхо далёкого берега

Воскресенье выходит из помещения, где проходят исповеди. Триянда весь на взводе. Бронзовый певчий понимает его. Такой огромный конфликт не мог не сказаться на нём: слепой тревожно ждал приговора. Завидев парня, Триянда Тэ-Пандж подбежал к нему: —Ну как? Он чуть медлит с ответом, тщательно подбирая слова: —Шипе не сжалилась над ним за ложь. —За ложь?! Что насчёт приюта?! — Бывший торговец не унимался. —Это...было правдой. Этот человек с марта месяца не передавал им деньги на еду, а спускал всё на свои нужды. Голова разболелась, отчего Воскресенье зажмурился. Это был громкий конфликт: Триянда нашёл письмо (или его подобие) по пути к печи. Он посчитал, что это письмо было от кого-то важного и передал его Бронзовому Певчему. Вскрылась правда: приют в трущобах перестали снабжать едой, а письма с жалобами тайно сжигались. К каждому детскому приюту было приставлено определенное доверенное лицо из храма, из Семьи. Пока один жил припеваючи, работницы и работники тратили собственные жалования на еду целому приюту, которых не хватало. Только что того, кто отвечал за приют, вызвали на суд перед Шипе. Слепец думал, что передает важное письмо, на деле оказавшееся доказательством детоубийства. Ведь именно в этом письме жаловались: дети умирали с голода. Воскресенье изучал Триянду два года и мог с точностью утверждать, что этот человек искренне желал искупить грехи. Он любил детей и сам был выходцем из бедных и жестоких краёв. Дети тоже любили его, потому его часто брали с собой. Именно по этой причине Воскресенье не хотел смотреть на его выражение лица, не хотел видеть и намёка на влагу в кружевах на глазах. Сердце болело за детей и Триянду. Не ему ли он говорил о Святости их храма? —Мы должны поехать сейчас... С едой. И как сказать такому разбитому человеку, что сам Бронзовый Певчий не мог поехать? Правда была неприятна: суд отнял время, главы кланов вместе с представителями какой-то фракции ждали его в Резиденции. Ему сейчас было не до приюта в трущобах. Но ждут ли дети, которые были на грани голодной смерти? А волнуют ли они аристократов в Резиденции? Правда была воистину неприятна. —Почему ты растерялся, Воскресенье? —Я не могу сейчас поехать с тобой, Триянда. —И я слышу эти слова от Священника?! Ты сам себя слышишь, а?! Воскресенья окатил стыд. Обязанности, в которые все вокруг тыкали его лицом, совсем помутнели его разум. Он знал, что именно об этом думал слепец. Но это было не так. Галовианец знал, что слабые нуждаются в его помощи. Только был ли он достаточно сильным? —Поедь один. Тот опешил: —Ты что несёшь? Воскресенье снял с шеи связку двух ключей. Его пальцы чуть дрожали. Он только надеялся, что не совершил ошибку. Триянда хорошо показал себя — ему можно доверять. В Пенаконии были внутренние распри из-за скорой смены главы Дубов. Сейчас нельзя было точно сказать, кому можно верить, а кому нет. Они были во многом похожи — даже стали друзьями. Триянда часто подшучивал над ним, но парень не злился. Они почти всегда сидели по вечерам вместе, говоря о чём-то сокровенном или, наоборот, о сильно будничном. Так узнал, что его сестра находится всё ещё в другой стране. Он говорил, что будь она здесь, он бы обязательно познакомил их. Рассказывал о своих учителях, о своей давней работе, в то время как Воскресенье делился своим детством и тем, как он стал Священником. —Открой хранилище. Возьми немного денег. — Короткие указания тараторились. — Передай детям, что я не смог прийти. Расскажи правду работницам. Но не говори детям... Пожалуйста. Триянда сначала будто не хотел брать ключ, будто обжигался. Но потом схватил связку и решительно кивнул. На этом и разошлись. —Удачи! — Крикнул тот ему вдогонку. Открыл замок хранилища Какаваша не сразу — не мог попасть из-за дрожащих пальцев. Это было мрачное помещение. Здесь хранилось всё — от важных бумаг до стопок денег. Интересовало его второе. Второй ключ был от сундука. Открыв его, бывший раб удивился. Он никогда не видел столько кредитов. На этих деньгах держался их храм? Или ещё и приюты? Он сгрёб кредиты в переносной ларец и сумку. Этих денег хватит на вход и ставки. Эту сумму он не мог накопить два года назад. И не смог бы. Контраст ударил в голову: на что он надеялся, когда пытался торговать? Больше не будет этих надменных взглядов в храме. Больше не будут пользоваться его "слепотой", смеяться над ним. А ему больше не нужно будет притворяться больным: он сможет сорвать с глаз эту позорную повязку, как когда-то сбросил кандалы. И наконец вернуть кровавый долг. А Воскресенье... Воскресенья жаль. Они ведь подружились. Совесть грызла его за то, что он поступает с ним также, как с Рацио. Рабства больше не было, и предательство было не таким уж вынужденным. Только у Какаваши были планы, ему было мало спокойной жизни. Такую возможность нельзя упускать. Только дети...как с детьми? Тот просил взять немного денег, но он возьмёт неприлично много. Времени у него полно: если поторопиться, то всё успеется. Тот явно предусмотрел, что разбираться с его "слепотой" он будет долго. Глаза заболели. Он зажмурился сильнее. "Ну только не сейчас." Это были последствия частого использования сил Гармонии на нём. Несколько дней после них Какаваша начинал видеть кошмары не только во сне, но и наяву. По этой причине Воскресенье старался на нём их часто не использовать. "Гадость! Гадость! Гадость!" Взор мутнеет, и всё расплывается. Он падает сначала на колени, а после — на пол. Проваливается в забытьё. На этот раз он не смотрит со стороны, он — и есть маленький Какаваша. Всё вокруг такое яркое. Это было очень странно. В руках он держал четыре куска хлеба, которые ловко выкрал у катиканцев. "О нет." В их поселении стоял голод. Живот урчал, а силы иссякали. Но он знал — сестра обрадуется этому подарку. Бежать было нелегко, но ему везло на такие мелочи. Вдали, среди кучки фигур, он заметил знакомую — свою старшую сестру. Сердце забилось быстрее, появилось тепло в груди. Он спрятал хлеб в изношенной рубахе — сюрприз должен остаться сюрпризом. —Сестра! — Кричит он детским голосом, подходя ближе. — Сестра! У меня такое есть! Высокие фигуры взрослых охают, когда он задевает их. Почему-то все были какими-то грустными и усталыми. Он смотрит на причину сбора: женщина склонилась над своим ребёнком и пыталась плакать тише. —О Треокая Гаятра, пусть по ту сторону он всегда будет сыт. — Сочувственно сказал другой мужчина. От его слов женщина стала рыдать ещё пуще. Мальчик смог заметить, что ребёнок был знаком ему. Женщина трясла его тело: —Пожалуйста...Просыпайся, просыпайся же! Но он не просыпался. Его тело было тряпичным, словно у куклы. От такого отчаяния у него внутри что-то сжалось. Он не знал, как помочь. Просмотр занял у него две секунды, на третью — увидел только темноту. —Не смотри, Какаваша, не смотри! — В дрожащем голосе сестры чувствовалась боль. — Не смотри! Она повела его к их пристанищу, всё ещё закрывая брату глаза ладонью. —Сестра, Фэньгэ Биёс забрала его? Как маму и папу? Она не нашлась что ответить. —Какаваша, что ты там делал только... Они зашли внутрь. Теперь Какаваша видел её. Сестра раскрыла руки, а он, поняв что к чему, тут же подошёл ближе, чтобы по привычке устроиться в её объятиях. Она гладила его по спине, немного покачиваясь. Какаваша понимал, что она держится изо всех сил, чтобы не показать слабость, но они были так близко друг к другу, что было слышно даже тихое шмыганье носа. Какаваша решил не повторять вопрос. Он лишь хотел, чтобы она не плакала. Она ведь самая красивая на свете… А красивые точно не должны плакать. Он прижался к ней крепче, будто от его объятий могло стать лучше, и если держать её достаточно долго, грусть сама убежит куда-нибудь, как злая собака. —Ты голодная? Я нашёл еду. Она заторможенно проморгалась. Осознание тут же ударило в голову. —Ты снова ходил к катиканцам?! Ох, она только разозлилась. —Они не заметили меня! — Пытался оправдаться он. —Шкуродёры кровожадны. Это опасно, Какаваша! Сколько авгинов пострадало от них, подумай только! Какаваша знал, как смягчить её пыл. Он снова обнял её, тихим голосом проговорив: —Ты очень исхудала, сестра. Мне стало страшно за тебя. —Да, но... — она вздохнула и ответила на объятия, — я тоже боюсь. Не делай так больше. Она странно огляделась по сторонам. Взяв один кусок себе, остальные три протянула ему. —Сестра, это не поровну. Я не хочу, чтобы тебе досталось так мало. Давай лучше я съем один, а ты три. Но она покачала головой. —Не в это время, Какаваша. Съешь весь хлеб. —Если хочешь, мы можем отдать другому. —Какаваша! — Она устало попросила, в голосе послышался упрёк. — Еды нет. Не думай сейчас о других, когда сам валишься с голода! Мальчик опешил. —Мой братец... — её голос дрогнул, — мой хороший, если не научишься брать своё — никто тебе ничего не отдаст. Обещай, что будешь всегда-всегда беречь себя. Даже если страшно и трудно будет, постарайся выжить, хорошо? Она сжала его ладонь сильнее. «Выжить…» — это слово отозвалось в нём эхом, становилось чуть ли не мантрой. —Ешь, Какаваша. Только не умирай. Ты ведь всё, что у меня осталось. Какаваша стоял, сжимая в руках оставшийся хлеб, но уже не мог заставить себя его есть. Горло пересохло, и каждый кусок казался тяжёлым комком, который невозможно проглотить. Его живот болел так, будто внутри жгли огнём. Сестра помогает ему и кормит его с рук. Она впихивает в него куски, пока у самой ноют внутренности. Триянда просыпается в слезах. Отсутствие фантомных объятий приносит холод. Он ощущает тошноту. Двух секунд воспоминаний о чужой смерти хватает, чтобы напомнить ему об умерших детях из трущоб. "Жалкий, трусливый..." Авгин хватает нажитое и убегает прочь. Но он не пойдет сразу в игорный дом. Он пойдёт в приют, где оставит им деньги. Работницы со слезами на глазах примут их, дети будут благодарно рыдать, обнимая его ноги. Ему хватит на вход и еле — на фишки. С одной в самом конце он выиграет корабль и экипаж. Поставив корабль, он выиграет ещё больше. Он вернёт украденное в хранилище в двухкратном размере, оставив после на столе Священника связку ключей. А когда тот поймёт, что он предал его, он уплывёт с командой, которая уже составляла план мятежа. И да, он начнёт новую жизнь. Свободную, как он и хотел. Но это уже не принесёт ему абсолютного удовольствия. Он сдержал когда-то данное слово сестре: он выжил. Но не сдержал другое: он перестал быть человеком.