Эхо далёкого берега

Все знали, что доверять капитану — это глупо. Воскресенье это понимал, Искорка тем более. Даже тот прежний, наивный Веритас, ещё зелёный и не видавший свет, знал, что с Какавашей нельзя терять бдительность. Так же считал и связанный учёный-пленник и даже сам сигониец. Но нынешний Рацио, несмотря на накопленный опыт, почему-то шёл по иному пути. Семь лет назад Какаваша сказал, что не уйдёт от леди, а после вместе с ней сбежал из страны. Рацио знал, что это случится. Он готовился к предательству, предвидел его, но всё равно позволил себе поддаться симпатии. Рацио всегда пытается найти закономерность. Проанализировать свои и чужие действия. Опираться на факты. Протестировать свой эмоциональный интеллект. Потому когда судьба снова сводит их вместе, он делает то, что ненавидит авгин больше всего — изучает каждый его шаг. Авантюрин говорил, что Какаваша мёртв. Тот видел, что часть старых привычек и жестов у него сохранилась. Рацио считал, что тому нет дела. Авантюрин делал намеки, кричавшие, что он не отрекался от прошлого. Говорил с насмешкой, но всегда оставлял за собой крохотную лазейку для интерпретаций.

"Без истинного знания человек может совершать ошибки и вредить людям, ведь он не знает, что делает. Подумай на досуге."

И Рацио думал. Закралось первое подозрение. Его терзал вопрос: почему, по словам пирата, Какаваша мёртв? Он пытался изучать Авантюрина как объект исследования: беспристрастно и научно. Это оказалось невозможным. Пират умел удивлять — так, что на лице доктора появлялась неуместная улыбка, которую он тотчас пытался скрыть. При этом пират не прилагал усилий, но Рацио снова и снова оказывался в ловушке, из которой даже не пытался выбраться. Это не было страшно. Это было неудобно и больно. Потому что Рацио привык учиться на своих ошибках, привык вести учёт своему состоянию. А теперь он позволяет себе что-то новое: не расчёт, не просчёт, не гипотезу — а надежду на то, что его догадки верны. Он танцевал на балах, сотрудничал, общался, обрывал, дистанцировался. Причём отстранялся всегда вовремя, всегда в нужный момент. Но когда хотелось по привычке обрубить любые мысли о пирате, рука заносилась, но не опускалась. Увы, он подозревал почему. Конечная остановка наступила тогда, когда ему пришлось работать вместе с недотёпой. Провокаторша тотчас нашла, на что давить. —Разочарован, что это я, а не он? Рацио не ответил. Но ответ нашёлся без слов. Аристократ больше не мог отрицать очевидное. Он больше не мог упорно держаться за сомнения, которые рассыпались, стоило ей принять облик капитана. Учёный не осмеливался произносить это вслух. Поэтому решил на письме. Авантюрин вёл себя так, будто смерть уже произошла. Будто исход не имел значения. И Рацио снова ощущал ту тревогу, которую испытал в тот день, когда они играли в белобожскую рулетку. Однако он не дал себе права совершать необдуманные действия. Он позволил себе минимальный, почти незаметный риск. Общение с капитаном сыграло с ним в злую шутку. Идеальное уравнение. Признание, которое можно уловить, только если додумать. Прекрасная возможность дать едва заметный выбор: принять или отстраниться. Зная давнего Какавашу, он бы выбрал второе. Только теперь прошло семь лет: всё могло измениться. Оттого он позволил себе наивность. Но всё вышесказанное вот-вот готово превратится в пыль. Авгин не вернулся. Он не появляется ни после своего выступления, ни после переговоров с Семьёй и даже ни после перформанса Священника. На Фестивале Гармонии он наблюдал, как Бутхилл и Аргенти играли в бильярд. Чистый звук стука шаров успокаивал. Почему-то сейчас не хотелось выходить на палубу. Летящий шпат — эффектно, идеально для торжеств, но в плаваниях он бы себя не проявил. Хотя... кто знает? В руках мастера даже плот поплывёт. —Эй, цветочек. — Рацио выгнул бровь на обращение, — Сходи за мелом и свечами, будь другом. Он фыркнул: —Почему бы Вам не сходить самому? —Милашка, я ж прицел собью! А ты всё равно не играешь. Резон. Но тот вёл себя как-то подозрительно. Он решил не заострять на этом внимание. Эрудит направился в соседнюю комнату. Там было темно — лампа не горела. Он потянулся за огнивом. Искра вспыхнула, осветив комнату. Казалось бы — да будет свет, но кто-то подошёл сзади и закрыл его глаза ладонями, сладко потягивая: —Угадаешь кто? Сердце пропустило удар. —Недотёпа снова разыгрывает меня? — С недовольством ответил он. Пауза. Человек за спиной ощутимо колебался, посеяв первый росток сомнения. —Ох, выйти из Небытия только чтобы узнать, что доктор не может отличить меня от иллюзии... Я разочарован. — В голосе не было ни насмешки, ни обиды. —Думаю, мне придётся попросить Вас доказать, что Вы — это действительно Вы. Без подтверждения я, к сожалению, не поверю. — Рацио усмехнулся, — Хотя, должен признать, если это иллюзия, то она куда приятнее всех предыдущих. —Ого! — В голосе послышалась улыбка, — И как мне доказать? Рацио покачал головой: —Не нужно задавать вопрос, если уже знаете на него ответ. Вы достаточно умны, чтобы догадаться. Собеседник фыркнул и убрал руки. Учёный, наконец, обернулся и увидел капитана: привычно яркого, сверкающего миллиардами украшений. На лице читалась вселенская усталость, но помимо неё красовалась искренняя улыбка. Не фальшивая личина, когда ухмылка — единственное, что создавало маску дружелюбия, пока выражение глаз кричало об обратном. Вовсе нет. Она была спокойной, как у человека, вернувшегося домой после долгой дороги. —Даже нельзя на удачу положиться? Он поднял брови в удивлении: —Уж тем более. —Тогда... — Блондин судорожно вздохнул, — я предпочту риск. Губы пирата, на удивление, не отдаются сладким мёдом, которым так щедро пропитан его голос. Рацио ожидал мягкости, теплоты, обволакивающей ленивой неги — чего-то, что соответствовало бы бархатистой манере капитана, его ухмылке и бесстыдному театру слов. Однако реальность оказалась иной. Рацио ощущает горечь с нотками рома и пыли Небытия. Он тянется глубже, с нажимом, не столько чтобы углубить поцелуй, сколько стереть этот привкус, пробиться к чему-то подлинному. Он чувствует, как его щеки и уши предательски алеют, жгут пьяной теплотой. В ушах пульсирует жар. Если от этого пьянеют, то он, пожалуй, готов стать пьяницей. Он видит, как глаза капитана распахиваются, стоит только ему опробовать ответный поцелуй. Капитан будто не ожидал подобного шага. В тот же момент он хмурит брови, увеличивая напор. Учёный не сопротивляется. Когда воздух в лёгких почти заканчивается, он не жадничает продолжением. Его грудь осторожно вздымается, губы чуть полуоткрыты, а взгляд был немного затуманен. Он склоняется ближе, обнимает крепче. Пальцы осторожно проходят по щеке капитана, задерживаются, ощущая шероховатость кожи и теплое дыхание. Он зарывается носом в изгиб его шеи, вдыхая: кожа пахнет солью, металлом и привычной лавандой. Авантюрин сначала напрягается по инерции, а потом поддаётся. Тело мягко двигается навстречу, подстраивается, будто вспоминает нечто забытое. Пират трётся об ладонь, как ласковый кот, но позволяет себе усмешку: —Неужели Доктор скучал по мне? Ну как, принимаете доказательства? Рацио выдыхает почти в ухо: —Да, пять баллов... Пауза. —...А ещё — не нужно задавать вопрос, если уже знаешь на него ответ. Ты достаточно умён, чтобы догадаться. Авантюрин закатывает глаза: —Какой ты предсказуемый. Затем утягивает его в новый поцелуй — более резкий и уверенный. Рацио не отстраняется, но мягко перехватывает инициативу, прерывает движение и, не разжимая объятий, шепчет: —Шесть баллов. Капитан заливается смехом, будто действительно победил в игре, где никто не ставил ставки. Он осыпает его короткими поцелуями — в висок, в кончик носа, в лоб. Один за другим. Веритас жмурит один глаз, и, чуть склонив голову набок, больше не скрывает улыбки. Бутхилл снова оказывается забыт. Хотя кто знает, не спланировал ли хитрый пират их встречу.