Эхо далёкого берега

Рацио снова приняли в команду. Без лекаря приходилось туго, а он уже успел себя хорошо зарекомендовать. Но кто не знает Рацио? Несмотря на умение "адаптироваться", он всё ещё был аристократом — завсегдатаем купален, поклонником порядка и комфорта. Теперь ему снова приходилось окунуться в пиратский быт, но он не жаловался, ведь сам выбрал вернуться. Пираты Штормового Рейка любили подшучивать над ним, и один из них даже поспорил, что ему удастся завлечь учёного в одну из их вечерних пьянок. Но кто не знает Рацио? Это ведь тот самый лекарь, что исчезал то в каюте за бумагами, то у капитана невесть зачем. Казалось бы, заманить его в шумную компанию невозможно, но… кто не рискует — тот не хлебнёт рома! Доктор не поддавался. С каждым разом его ответы становились резче. —Я не буду пить такую гадость. —Меня не интересуют ваши азартные игры. —Я занят. —Вон отсюда! Такого упрямого человека не взять настойчивостью. Нужен был план. При этом громкий, дерзкий, с участием авторитетного капитана. И придумался он быстро: заманить Рацио в игру "правду или ром". По кораблю пустили слушок, мол, сегодня состоится эдакий вечер для сближения: все расскажут кто на кого обижен, кто в кого влюблен. Если человек не захочет отвечать, то должен выпить чашу залпом. И, конечно, кто-то собирался задать капитану провокационный вопрос. Рацио должен был "якобы" случайно появиться. До самого Авантюрина эти слухи тоже дошли, а точнее — дошли из первых уст. —Новички, смотри-ка, совсем разошлись. Как звать тебя? —Уилл, капитан! —Идея твоя? Нравится. Даю добро. Пирату показалось, что тот напросто захотел увидеть подвыпившего учёного. Уж слишком заинтересованным выглядело его выражение. Вечером все загалдели. Уже подготовлены фонари и бочка рома, половина пиратов были уже лежачие, не всерьёз восприняв игру от товарища. Один пират вызвал Рацио, потому что другому стало плохо. Но стоило ему появиться, как "больной" тут же исчез в толпе, довольный своей уловкой. Идеальный момент! —Доктор, сыграй с нами! Его брови нахмурились. —Капитан пришёл! — Послышалось в толпе. —О-о, так он и правда играет? Рацио смеряет его взглядом и решает остаться наблюдателем. Только новичок уже протягивает ему чашу. Желудок пирата делает сальто в предвкушении выигрышных денег. У всех в команде своя история: один рассказывает о своей жестокой матросской жизни, другой признается, что влюблён в куртизанку, третий рассказывает о своей брошенной дочери. Доходит очередь и до авгина. —Капитан, были ли Вы влюблены в кого-нибудь? Опишите! Авантюрин будто призадумывается. Он обводит всех остальных взглядом, чуть задерживаясь на Рацио, и протягивает: —Хм... Сказать или пить? Он пожимает плечами и опустошает чашу за раз, не спуская глаза с фигуры учёного, которому становится не по себе от парочки повернутых в его сторону голов. Уилл не теряет возможности: —Доктор, теперь ты! Говорят, твоих поклонников не счесть. Это правда? А Рацио, который и не хотел играть, почему-то сначала кидает снисходительный взгляд на внимательного любовника, а потом втягивается в игру: —Правда. Глупцов, что строят себе идолов, достаточно. —Расскажи про последнего из них. Веритас повёл бровью и наконец-то притронулся к своей, опустошив её до конца. Он мгновенно поморщился: —Вы знаете сколько в этом пойло градусов? Он ненавидел ром. Слишком горький, резкий и пахнущий спиртом. Тут даже никто не закусывает — пьют для того, чтобы пить и быть пьяными. Однако с этим вкусом у него была одна приятная ассоциация. И она смотрела на него лукавым взглядом из под блондинистой чёлки. Если вспомнить... когда они в последний раз пили вместе? Когда Авантюрин пытался предаться ностальгии, а он сбежал? Алкоголь быстро ударил в голову. Рацио понял: лучше остановиться, пока совсем не свалился на палубу. Он и так заметил, что несколько тел уже покачивались. В затею новичка остались играть от силы человек пять, остальные решили вернуться к привычным делам, по типу выпивки и рассказов баек. —Я ухожу. —Сыграй со мной последнюю, док. — Авантюрин, наконец, обратился к нему. — И я тоже пойду. И они играют. Веритас решается задать вопрос первым. —Вам в любви больше по вкусу власть или зависимость? —Власть и зависимость... Это не по мне. Меня бодрит азарт. — Он чуть наклоняется вперёд. — В чём интерес выбирать что-то между, когда есть вариант выбрать всё... Или ничего. Рацио прочищает горло. Уилл подхватывает: —Как в духе капитана! А если ставки высоки, то насколько далеко готовы зайти? Авантюрин склоняет голову набок: —Это неважно. Я всегда выигрываю и забираю себе самое лучшее. — Он лениво катает монетку по фалангам и со звоном подбрасывает её. — Но если ставка в действительности огромная... я не прочь хорошенько постараться. Рацио довольно кивает. Ожидаемый ответ. —А теперь ты, док. Целовался когда-нибудь просто так? — Задавший вопрос человек хитро улыбается. — Расскажешь в красках? Пара пиратов прыскает со смеху. Один шепчет другому: —Учёного жарят! Профессор замирает: его пальцы крепче обхватывают чашу. Он глядит на капитана, а тот, весь в ожидании, смотрел с видом победителя. —Похоже, у меня есть причины. — Бросает он и выпивает. Кажется, сегодня он решил быть не до конца честным. Рацио ставит её обратно, вытирает губы медленным движением. Уилл замечает его внимательный взор в сторону главного, и подозрительный звук щёлкает в голове. —Что... вернуло тебя на корабль? Жажда знаний? —Иногда страх — лучший путеводитель. Не люблю, когда что-то заканчивается раньше, чем можно было бы это понять. "Увильнул", — думают все. Все, кроме капитана. Его улыбка натянулась, и он молча уходит в каюту. Он знает, что Рацио придет к нему. И тот в действительности приходит. Слегка покачивающий, но сохраняющий лицо. По походке видно — резко встал, а стеклянные глаза он заметил и во время игры. —О, так мы в гости? —Как ты и звал. —Я? Не припомню такого. —А судя по неудобным вопросам, тебе так и хотелось меня споить. Авантюрин с улыбкой откидывается на койку, спрятав ладони за затылком. —Ну, может чуть-чуть. Лучше закрой дверь. Рацио слушается, хоть у него и получается закрыть дверь только со второй попытки. Он присаживается на край постели, будто не зная о чём говорить. Авгин даже удивляется: он всегда такой неловкий, когда выпьет? Так или иначе, это даже трогательно. —Поцелуй меня. Веритас целует. Просто так. На губах ощущается ненавистный ему ром, но сейчас — именно этот вкус становится частью чего-то большего, смешиваясь с дыханием Авантюрина, с тем самым ощущением взаимного притяжения, от которого Рацио терял контроль. Он любил целовать его: это казалось ему чем-то правильным, и он не знал, как раньше жил без этого. Сминать чужие губы и ощущать, как другой взаимно подставляется, водит руками или прижимается — удовольствие в чистом виде. Авантюрин крупно вздрагивает, когда целуют его клеймо на шее. Когда рука Рацио сжимает ткань на спине капитана, он перестает дышать. Потому что да, он уже знал подобные касания. Нет, не подобные. Тогда это было неприятно и больно: шею сдавливали до хрипов, запястья сжимали до покраснений, чтобы раб не смог сопротивляться. Тогда было страшно от осознания того, что не было сил отбиться — оставалось ничего, кроме как зажмуриться и молча выносить, чтобы пережить. Тогда он краснел не от возбуждения, а от ненависти к себе, к ним, к миру. Тогда он хотел исчезнуть. Но сейчас всё было совсем иначе. Сейчас его тело сбито с толку — оно не знает, что делать с такой нежностью, с этим легким, почти воздушным касанием, от которого разгорается низ живота. Вместо удушения — еле сдерживаемые вздохи. Вместо следов на шеё — щекочащее и приятное чувство, когда темные кудри задевают кожу, когда язык учёного выводит совсем другие буквы. Сначала его влажный язык идёт снизу вверх домиком, потом завитком по второй букве, а дальше мягким овалом на третьей. Авантюрин начинает догадываться и лёгкий румянец трогает его щеки, пока чужой язык выводит две оставшиеся буквы. Пират даёт закончить слово и втягивает его в жадный, благодарный поцелуй. Его рука переплетает пальцы Веритаса сильнее, но это чувственный жест, намеренный на сближение. Если в рабское время он хотел бы отстраниться от властного тела, то теперь хочет наоборот — раствориться в нём, быть над ним, внутри него. Никогда ещё ром на чужих губах не был так сладок. Если задуматься, Авантюрин никогда не был в мире с похотью. Сначала это было грязно и страшно, потом — грязно и приятно. Он часто не знал, кто из них был противнее: стонущий и умолящий человек под ним или он сам, который доводил их до такого? Оргазм был менее ярким, чем раздача карт с рискованной ставкой, чем азарт от блеска игральной фишки в руке. В постели он чувствовал себя проигравшим, а за столом — живым. Странно, что в пиратской каюте на этой твёрдой и убогой койке он чувствует себя чище, чем на чужой белоснежной кровати с мягкими одеялами. Наверное, всё дело в языке Рацио. Нет, скорее в самом Рацио. Но сейчас мысли занимает первое. Они путаются, в них — жажда продолжения. Он хочет снять треуголку и свою рубашку, он хочет дотянуться до кожи Рацио, прижаться к ней, но не может. Потому что поцелуй, такой глубокий, такой яркий, не отпускает, потому что Рацио вошёл в азарт, и это не игра, а открытие, и капитан больше не задыхается от страха — он задыхается от желания. Собственный язык то немеет, то снова наливается кровью, и по ощущениям это происходит не только с языком. В голове пусто, когда они отстраняются, дабы вздохнуть полной грудью. Авантюрину в кой-то веки приятно, действительно приятно, и он хочет поделиться этим с учёным: —Давай я... Но тот не откликается. Рацио снова спускается вниз по шее, медленно растёгивая рубашку. Авантюрин охотно помогает ему с этим, ускоряя процесс. Она теряется, как и брюки, где-то на полу. Учёный поднимает взгляд из под веера ресниц, будто спрашивая разрешения. Жар внизу становится почти невыносимым — блондин помогает ему снять нижнее. —Я смотрю, Вы, профессор, решили видоизменить мою гипотезу. Рацио насмешливо фыркает и снова поднимает взгляд: сейчас Авантюрин был искренним... Искренним в своей иронии. Разве не было это лишним? Потому что он видит каким он был сейчас: глаз авгина прищурен в предвкушении, на щеках красовался румянец, на лице — нахальная улыбка с влажными от поцелуев губами. Кадык его поднимался верх-вниз, а во взгляде играли весёлые огоньки. Во рту скопилась слюна, но профессор не стал её глотать. Был ли у него вообще яркий опыт в подобном с мужчинами? Он открывает рот и позволяет собственному языку скользнуть по чужому органу. Сначала он нарочито медленно водит по основанию. Он прикасается легко, почти нечаянно, будто случайно. Авантюрин замирает. Это обжигающе мягко. При этом слишком... нежно? Рацио совсем не торопится. Авантюрин хочет вздохнуть, но не может — лёгкие будто сжались. Тот снова водит ниже, чуть сильнее и быстрее. Задерживается на головке, обхватывает губами и, не торопясь, смазывает слюной. Пауза. Пульс срывает с ритма. Затем вновь вниз, меняя угол, ритм, давление. Но это происходит мучительно долго, с пытливыми задержками. Язык учёного оправдывает своего хозяина: он изучает, тепло проходится по каждой жилке, экспериментально давит в одном месте, поднимается и продолжает исследования уже там. Когда он ускоряется, Авантюрин боится, что сорвётся. Но Рацио знает, что делает — аккурат отстраняясь в нужный момент. —Испытываешь меня? —Ну, может чуть-чуть. — Издевательски цитирует он в ответ. Однако всё равно возвращается, обхватывая член губами и спускаясь вниз. —Если... А после вверх. —О Эоны... Вниз. Он увлекается и не жалеет другого, вспоминая только тогда, когда тот дрожащим голосом зовёт его по имени. Эоны, капитан, где твоя выдержка? Тем не менее, он заинтересован. —Тебе... Тебе лучше не останавливаться, док. Он усмехается и продолжает с хлюпом, не сводя внимательного взгляда с лица пирата. Ловит каждый изгиб бровей, возвращаясь к нужной зоне. Добавляет больше слюны, отчего влажный, смачный звук разрывает тишину, и Авантюрин впервые в жизни не хочет, чтобы кто-то за дверью этого не услышал. Он ловит его взор, чуть насмешливый, но одновременно... любующийся? По нему видно, что он хочет услышать больше, что он хочет принести удовольствие им обоим. И это очень возбуждающе: ощущать Рацио так, видеть Рацио таким, да даже с такого ракурса. Его рот неприлично теплый и влажный, даже горячий, его взгляд снизу вверх не лишён самодовольства, его лицо слишком красиво и аристократически бело. Он близок. Это ощущается в каждой мышце: напряжение, будто дуга натянута до предела. Сдерживаемые стоны тяжело вырываются наружу, будто внутри уже заполнено до предела и каждое движение языка Рацио заставляет лишнее выливаться. Напряженное до колик тело пропускает несколько вздрагиваний, на сердце становится давяще тяжело. Пират не знает куда деть руки, а потому ставит их на кудри учёного. Пальцы сжимают их, как якорь, чтобы его не увело. Он помогает ему, ведёт и подсказывает. А учёный до жути послушен, и тому приходится прикусить язык, чтобы не начать говорить пошлости прямо сейчас. А ведь так хочется. Но их он оставит на потом: специально, в награду для Рацио. Ведь профессор схватывает всё на лету, будто читая мысли. Авантюрин ощущает холодную дрожь в груди и тянущий жар снизу, который судорожно бьёт тревогу. Зовёт по имени — предупреждающе, срываясь на громкий шёпот: —Веритас...— Рацио ловит этот зов. Он смотрит вверх и продолжает. Ритм усиленно ускоряется. Губы скользят, язык нажимает в найденных нужных точках. —Твою же!— Хватка на волосах становится сильнее, а тело капитана выпрямляется. Ноги с холодом немеют в контрасте с ощущением тякучего жара в паху. И не без последствий: пират слышит болевой стон, который, о благородная Треокая Гаятра, отозвался внизу вибрацией, заставив мурашки мгновенно рвануть по позвоночнику. Это слишком. Тело крупно содрогается в наслаждении, и голос Авантюрина срывается на гортанный хрип. Рацио делает несколько движений, несмотря на отчётливые конвульсии другого, слизывая и глотая содержимое. Он поднимается, медленно, с насмешливой торжественностью, будто только что завершил сложный эксперимент — и остался доволен результатом. Авантюрин отказывается возвращаться в реальность: его веки тяжелы, дыхание прерывисто, а пальцы, всё ещё вцепившиеся в тёмные волосы учёного, дрожат от остаточного напряжения. —Может, мне следует немедля сыграть в рулетку. — Сказал Рацио как ни в чём не бывало. Блондин приходит в себя не сразу. Его мысли всё ещё вязкие, как смола, но в них уже проступает привычная дерзость. Он приподнимается, резким движением переворачивая Рацио на спину, и теперь он снова сверху — его колени сжимают бёдра учёного, а пальцы не сильно надавливают на его запястья, прижимая к койке. —Ох, профессор… — голос его чуть хрипловат, — а Вы, оказывается, тот ещё лингвист. Веритас не сопротивляется. Напротив — его губы растягиваются в медленной улыбке, сквозящей вызовом, будто он только этого и ждал. —Я всегда довожу начатое до конца, — его голос спокоен, в глубине глаз тлеет огонёк, — особенно если предмет изучения… так отзывчив. Авантюрин смеётся и наклоняется, его губы прижимаются к шее Рацио, оставляя влажный след там, где пульс бьётся особенно сильно. —Продолжим исследование? — Он прикусывает кожу, чувствуя, что под ним тело вздрагивает. — Только... Теперь я хочу провести опыт.