Калифорнийские тайны

Ливрейный лакей в напудренном парике с поклоном принял у дона Хоакина шляпу и плащ и передал его в руки своего собрата в точно такой же ливрее — он мог бы, пожалуй, быть его родным братом, даже братом-близнецом, настолько одинаковыми, словно горошины в стручке, выглядели все лакеи этого дома. Дон Хоакин последовал за своим провожатым — сначала наверх, по широкой мраморной лестнице, на второй этаж особняка, затем по длинному коридору, затем его попросили обождать в приемной. Проскучав в кресле с четверть часа, он наконец был препровожден в библиотеку.  — Ваша светлость. — Дон Хоакин отвесил низкий поклон хозяину дома, высокому, хорошо сложенному мужчине средних лет с хищным орлиным профилем и тонкими безжалостными губами, а затем поклонился и его секретарю, худощавому немолодому человеку болезненного вида. — Сеньор Фуэнтес.  — А, Альварес. — Человек с орлиным профилем небрежным взмахом руки ответил на его приветствие и указал на свободное кресло. — Садитесь. Вы можете быть свободны, Фуэнтес. Жду вас у себя через два часа.  Секретарь молча затянул завязки на кожаной папке для бумаг, взял ее под мышку и с поклоном удалился. Когда дверь закрылась за ним, хозяин дома подобрал со стола исписанный лист бумаги, взмахнул им и осведомился у новоприбывшего:  — Вам известно, что это такое, Альварес?  Дон Хоакин, сощурившись, с интересом глянул на документ в его руках.  — Донос, — предположил он.  — Совершенно верно, сеньор. Как вы полагаете, на кого?  Дон Хоакин сокрушенно вздохнул.  — Неужели на меня?  — Я всегда восхищался вашей проницательностью, Альварес. Ознакомьтесь и скажите мне, что вы думаете на этот счет.  Он свернул листок в трубку и перебросил его дону Хоакину. Тот поймал его левой рукой, развернул и углубился в чтение.  — Это даже и не донос, — проговорил он наконец, откладывая документ в сторону. — Просто жалоба его превосходительству на распущенность и дерзость современной молодежи. Унылая кляуза брюзгливого резонера, у которого слишком много свободного времени, бумаги и чернил. Вероятно, губернатор перепугался из-за того, что в ней упоминается имя вашего человека, и потому переправил ее вам, вместо того чтобы пожать плечами и выбросить в корзину для бумаг.  Человек с орлиным профилем зорко взглянул с высоты своего роста на сидящего в кресле собеседника.  — Скажите мне, Альварес, почему вы так настойчиво хлопотали за дона Карлоса Пулидо, который, судя по этому документу, считает вас выскочкой, авантюристом и охотником за приданым?  — Мною двигало врожденное чувство справедливости, ваша светлость, — елейным тоном ответил дон Хоакин, ханжески опуская взгляд. — Пулидо стали жертвой нечистоплотных интриг и ложных доносов, а между тем это старинный и благородный род, древность которого может поспорить...  Человек с орлиным профилем нетерпеливо хмыкнул.  — Ради всего святого, Альварес, с каких это пор вы прониклись пиететом перед древностью чужих гербов? Этот напыщенный старый дурак может полагать, что голубая кровь дает ему право снисходительно поучать королевских чиновников, но вы-то хорошо знаете, какова цена родовитости, не подкрепленной ни деньгами, ни связями, ни должностью, ни хотя бы мозгами! Перестаньте паясничать, Альварес, и скажите мне прямо — ваш интерес к этой семье имеет личные причины и связан с тем, что дочь Карлоса Пулидо юна и хороша собой?  — До определенной степени, ваша светлость, — вынужден был признать дон Хоакин. — Но спешу вас уверить, мой интерес носит исключительно платонический характер. Сеньорита Пулидо не питает ко мне благосклонности, даже напротив, полностью разделяет антипатию своего отца. Кроме того, насколько я понимаю, она помолвлена или почти помолвлена с молодым Диего Вега, наследником старого дона Алехандро.  — Платонический интерес? — Человек с орлиным профилем недоверчиво покачал головой. — Ну хорошо, как скажете, Альварес. Значит, мое содействие вам не требуется?  Дон Хоакин перестал улыбаться.  — Ваша светлость, я нижайше молю вас не употреблять свою власть в этом вопросе, — быстро проговорил он. — Клянусь, я действительно не имею никаких матримониальных намерений в отношении сеньориты! Кроме того, я и впрямь человек не их круга, и брак сеньориты со мной был бы для семьи Пулидо катастрофическим мезальянсом. Зачем же подвергать древний и благородный род такому унизительному испытанию?  — Вот уже второй раз за сегодня я слышу от вас про древний и благородный род, — хмыкнул человек с орлиным профилем. — Вы меня пугаете, Альварес. Не хотелось бы думать, что один из моих лучших цепных псов размяк и потерял хватку. Впрочем, как знаете. Я доволен вами, и вы можете рассчитывать на мою протекцию, если вдруг решите связать себя брачными узами с какой-нибудь знатной наследницей, но, говоря откровенно, холостым вы устраиваете меня больше. Женатый человек начинает слишком ценить жизнь, чтобы отдавать себя службе в той мере, в которой это требует ваше ремесло, Альварес.  — Вероятно, это зависит от того, на ком именно он женат, — легкомысленно заметил дон Хоакин, и его патрон рассмеялся.  — Ваша правда, Альварес! Будь вы моим зятем...  Дон Хоакин поежился.  — Не шутите так, ваша светлость, — проникновенно попросил он.  — Не понимаю, что вы имеете против моей Мари, — усмехнулся человек с орлиным профилем. — Она хороша собой, образованна, богата, знатна... Прекрасная партия, Альварес. Особенно для вас. Ну-ну, не вздрагивайте. Я действительно пошутил. Оставим наконец вашу личную жизнь и перейдем к делу.  — Я весь внимание, ваша светлость.

***

 Тяжелая нарядная карета неспешно катила по дороге, которая вилась через лес в тени высоких, могучих сосен с темно-янтарными стволами и синеватыми кронами. Перед каретой ехали двое: высокий молодой кабальеро на гнедом жеребце и мальчик лет пятнадцати на великолепном белоснежном андалусце, сбруя которого была богато украшена золотом и слоновой костью. Они ехали в молчании, и лесная тишина нарушалась только поскрипыванием колес кареты да щебетом птиц где-то высоко в ветвях. Мальчик то и дело оглядывался на карету, и его красивое лицо с тонкими, аристократическими чертами искажалось недовольной брезгливой гримасой.  — Какой смысл ехать верхом, если все равно приходится тащиться, словно улитка, — раздраженно проговорил он наконец. — Мы бы уже давно были на месте, если бы не этот дурацкий обоз!  — Что в этом толку, если все наши вещи остались бы в карете, дон Хосе? — примирительным тоном заметил кабальеро. — Вы не смогли бы даже переодеться к ужину. Багаж необходим для того, кто хочет путешествовать с комфортом.  — Не вижу в этом никакого комфорта, — резко сказал мальчик. — Догоняйте, дон Хоакин!  Он дал шпоры коню. Белый жеребец сорвался в легкий, летящий галоп и понесся по дороге, едва касаясь копытами красноватой утоптанной глины. Губы кабальеро беззвучно шевельнулись. Он подхлестнул гнедого и пришпорил его, посылая вслед за мальчиком.  Дон Хоакин был тяжелее почти на двадцать фунтов, поэтому нагнал своего соперника только через две мили, когда тот, уже остановившись, ждал его за поворотом дороги в тени раскидистого дуба. На щеках юного Хосе играл возбужденный румянец, а на губах цвела довольная улыбка.  — Вы не слишком торопились, сеньор, — со смехом сказал он дону Хоакину, когда тот натянул повод рядом с ним. — А если бы со мной что-нибудь случилось?  — Ваш отец был бы безутешен, дон Хосе, — с серьезным видом ответил дон Хоакин, и мальчик расхохотался в голос.  — Представляю, что бы он с вами за это сделал! Признавайтесь, сеньор, вы испугались? Я знаю, что испугались!  Дон Хоакин улыбнулся в ответ.  — Вы, как всегда, проницательны, дон Хосе, — произнес он, спрыгивая с седла. Хосе следил за ним с неудовольствием, потом, увидев, как он ослабляет подпругу гнедого, опомнился, соскочил наземь и повторил ту же операцию на своем белоснежном красавце.  Обе лошади, бока которых все еще ходили ходуном после скачки, жадно косились на обочину, заросшую густым папоротником. Дон Хоакин забрал повод у Хосе, провел лошадей шагом, давая им остыть, потом подвел к повороту дороги, где их не смущала бы привлекательная, но вредная для них зелень, и накинул поводья на ветку сосны.  — Карета будет здесь через полчаса, — сказал он. — Лошади как раз успеют отдохнуть.  — Целых полчаса. — Хосе недовольно скривил губы. — Какая скука! Зачем я вообще согласился на эту поездку!  Он выдернул из ножен шпагу с рукоятью, украшенной золотой дамаскинной вязью, и сделал несколько ловких выпадов. Высокие перистые листья папоротника падали на землю, словно вражеские солдаты под залпами картечи.  — Давайте пофехтуем, дон Хоакин, — предложил он, расправившись с неугодной флорой. — Я хочу немного поупражняться.  — Придется подождать, дон Хосе, — мягко сказал дон Хоакин. — Тренировочные рапиры остались в карете.  — Зачем они нужны, если у нас есть шпаги! Защищайтесь, сеньор!  Зазвенела сталь, солнечные лучи, падающие сквозь кроны деревьев, брызнули во все стороны ослепительными бликами. Мальчик двигался стремительно, порывисто, с азартом. Его глаза сверкали, клинок так и порхал в его руках. Движения молодого кабальеро были сдержанными, скупыми, короткими. По его сосредоточенному лицу то и дело пробегала тень.  — Аккуратней, дон Хосе, — произнес он наконец, отводя в сторону клинок своего противника и намечая укол в левое плечо легким касанием. — Вы слишком увлекаетесь атакой. Не забывайте закрываться.  — Защита — для трусов! — выдохнул Хосе. Его лицо раскраснелось, грудь тяжело вздымалась, но глаза теперь горели еще сильней. Он сделал быстрый финт и попытался атаковать прямым выпадом, целясь в правое плечо, но противник был начеку, и его клинок скользнул по клинку Хосе, отводя его вниз. Лицо Хосе, и без того красное, вспыхнуло еще сильней, когда кончик шпаги дона Хоакина коснулся шитого золотом воротника его камзола. Он снова атаковал, на этот раз снизу, отбил контратаку противника и вдруг рванулся прямо на его клинок. Дон Хоакин, издав предостерегающий возглас, едва успел отдернуть шпагу до того, как она пронзит грудь юноши. Воспользовавшись образовавшейся брешью в защите, Хосе нанес быстрый укол в его правое плечо, но не сумел удержать его так, как это делал дон Хоакин. Кончик шпаги проткнул одежду и вошел в плоть. На темно-зеленой ткани камзола начало неторопливо расплываться круглое темное пятно.  Дон Хоакин шагнул назад, убрал шпагу в ножны, извлек носовой платок и, сложив его в несколько раз, закрыл им рану. Хосе, держа шпагу в опущенной руке, победительно смотрел на него.  — Извините, дон Хоакин, — проговорил он небрежным тоном. — Я немного не рассчитал.  Дон Хоакин скользнул по нему испытующим взглядом и промолчал.  — Продолжим? — Кончик шпаги Хосе вновь взмыл на уровень плеча. — Вы ведь можете держать шпагу в левой руке.  Дон Хоакин покачал головой.  — Признаете себя побежденным? — осведомился Хосе. В его голосе звучало нескрываемое торжество.  — Признаю, если вам угодно. Приведите лошадей, дон Хосе. Карета вот-вот покажется.  Хосе вернулся от поворота дороги, ведя за собой в поводу обеих лошадей.  — Пофехтуем еще немного сегодня вечером? — произнес он, затягивая подпругу своего андалусца. — Обещаю вам быть аккуратней.  — Пофехтуем, если вы желаете, дон Хосе, но только на тренировочных рапирах с тупым концом. Как видно, вам еще рано держать в руке настоящее оружие.  Лицо мальчика потемнело от гнева, но он сдержался и, запрыгнув в седло, грубо дернул повод, разворачивая андалусца в сторону дороги.