Калифорнийские тайны

Хосе мог бы поклясться, что закрыл глаза всего на несколько мгновений, но в себя его привел свежий ветер, бросивший ему в лицо соленую водяную пыль. Хосе открыл глаза. Было уже совсем темно. Они находились где-то на побережье, и силуэты скал смутно вырисовывались черным на фоне почти такого же черного неба, которое было затянуто плотной пеленой облаков – ни звезд, ни луны. Слышался ровный гул моря – волны накатывали на прибрежные скалы и разбивались о них с мерным, глухим рокотом. Хосе поежился. Значит, вот какую участь уготовил ему разбойник? Камень на шею – и в море? Сеньор Зорро спрыгнул с коня. Хосе услышал чирканье кремня об огниво, увидел вспышку искр, потом темнота немного рассеялась – вспыхнул фитиль лампы. Лампа была маленькая и совсем простая – обычная глиняная плошка с топленым жиром, в котором плавал скрученный из пеньки фитиль. Разбойник подождал, пока фитиль разгорится как следует, потом взял ее в руку и, стоя лицом к морю, несколько раз медленно поднял ее и опустил. Как будто подавал кому-то сигнал. Через некоторое время Хосе немного пришел в себя и осознал, что руки его не связаны, что он сидит верхом на лошади разбойника, а сам разбойник стоит в десятке шагов от него и не смотрит в его сторону. Он осторожно потянулся, чтобы подобрать повод, потом сжал ногами бока вороного. Тот повернул голову и скосил на него взгляд, в котором Хосе почудилась нескрываемая насмешка. Двигаться с места он явно не собирался. Хосе закусил губу и сжал его ногами сильнее. Не дождавшись никакой реакции, он с силой всадил шпоры ему под бока. В следующее же мгновение он оказался на земле – в третий раз за день. Вороной с невозмутимым видом стоял рядом, в паре шагов, и на Хосе не смотрел. Хосе не без труда поднялся на ноги и огляделся в поисках Бабьеки. Почувствовав прикосновение к плечу, он вздрогнул. Он не заметил, когда сеньор Зорро оказался рядом с ним. Разбойник аккуратно подтолкнул его в сторону обрыва. Хосе отчаянно дернулся, вырываясь из его хватки, но это было все равно, что бороться со стальными тисками. Не обращая внимания на его сопротивление, разбойник закинул его на плечо и зашагал к обрыву сам. Крик застрял у Хосе в горле. Он извивался, пытаясь освободиться, потом открыл рот, чтобы закричать, поперхнулся, когда ветер бросил в лицо очередную порцию соленых брызг, закашлялся, задыхаясь, и пришел в себя лишь через несколько минут. Он был жив. Он сидел на гладких струганых досках, которые слегка покачивались под ним. Он сидел на палубе корабля. Корабль – небольшая двухмачтовая шхуна, на которой почему-то не горел ни один фонарь – стоял почти вплотную к скалистому берегу, и с берега на него были перекинуты широкие доски сходни, и человек в черной маске вел по ним в поводу большого вороного жеребца. Вороной отнесся к путешествию над морской бездной по прогибающимся доскам крайне флегматично, как будто уже не раз проделывал этот путь. Разбойник провел его дальше на корму и привязал под навесом. А как же Бабьека, мелькнуло в голове у Хосе. Но это была его последняя его мысль на сегодня. Облегчение – раз его куда-то везут, то убивать не собираются – затопило его, растворяя в себе, веки вдруг стали очень тяжелыми, на руках и ногах словно повисли многопудовые гири. Хосе закрыл глаза. Проснулся он от холода. Было, по всей видимости, раннее утро – по крайней мере, так он решил. Он находился в небольшом закутке с дощатыми стенами, в одну из стен мерно били волны, и под самым потолком в ней имелось крошечное окошко без стекла, но с приоткрытой наполовину деревянной заслонкой. Сквозь окошко в каморку просачивался розоватый утренний свет. Скрипнула, открываясь, дверь каморки, кто-то шагнул внутрь. Хосе подобрался. Но это оказался всего лишь слуга-индеец, который принес ему еду. Не поднимая на Хосе глаз, он поставил рядом с ним глиняную миску и кружку с водой, после чего вышел. Вода оказалась довольно свежей, а вот кукурузные лепешки – черствыми и безвкусными, но Хосе был слишком голоден, чтобы привередничать. Он проглотил их, едва разжевав, запил водой, потом шагнул к двери и толкнул ее, но она оказалась заперта снаружи. Хосе ударил по ней кулаком, крикнул, но никто не отозвался. Через некоторое время он заметил, что корабль стал покачиваться на воде иначе: не вдоль стены, за которой шумело море, а к ней и от нее, то есть не от носа к корме, а с борта на борт. Хосе вспомнил, как они с семьей плыли из Акапулько в Сан-Франсиско, и понял, что бандитская шхуна бросила якорь. Он оказался прав. Вскоре дверь его каморки снова отворилась. На этот раз на пороге стоял человек в черной маске. Он молча кивнул Хосе, указывая ему на выход, и тот повиновался. Они действительно стояли на якоре в какой-то безлюдной местности, в небольшой естественной бухте, окруженной пологими безлесыми холмами. Вороной был уже на берегу: он мирно пощипывал траву, пробивающуюся между камней, и, залитый мягкими розовато-золотистыми лучами утреннего солнца, совсем не походил на дьявольского коня родом из преисподней. Бабьека стоял на палубе, привязанный под навесом, и явно нервничал. Его уши то и дело подергивались, он переступал с ноги на ногу и встревоженно косил глазом. Сеньор Зорро подошел к нему, потрепал по шее, что-то прошептал, и андалусец, к изумлению Хосе, тут же успокоился и позволил завязать себе глаза. Сеньор Зорро отвязал его и, взяв за повод, повел за собой. Оказавшись на трапе, Бабьека замер было, потом, повинуясь поводу, начал медленно продвигаться вперед, ставя ноги на доски с величайшей осторожностью. Примерно на середине он вдруг запаниковал и принялся вырывать голову и бить копытом, отчего доски прогибались и дрожали, пугая его еще больше. И снова разбойник, удержав его за повод, огладил его свободной рукой, что-то сказал ему, и тот, хотя и не успокоился окончательно, перестал вырываться и продолжил идти вперед. Вскоре он оказался на твердой земле. Затем разбойник сделал знак Хосе, приказывая ему сойти на берег, и тот повиновался – уж лучше так, чем его снова потащат силой, закинув на плечо, словно мешок с мукой! Разбойник так и не проронил ни слова, скупыми кивками указывая Хосе, что он должен делать. Повинуясь его знакам, Хосе взобрался на Бабьеку. Сеньор Зорро забрал у него повод, и они поехали бок о бок. Сейчас, при свете дня, разбойник казался не таким жутким, как вчера ночью: по крайней мере, было понятно, что это человек из плоти и крови, а не бестелесное порождение ада. Но что-то удерживало Хосе от того, чтобы заговорить с ним, задавать вопросы, начать угрожать или умолять, пытаться подкупить. Несмотря на полное безмолвие сеньора Зорро, несмотря на его скупые и равнодушные движения, несмотря на то, что его лицо было скрыто от Хосе за маской, он очень ясно ощущал, что этот человек сейчас очень далек и от спокойствия, и от равнодушия. Он был чем-то недоволен и раздражен, буквально кипел от гнева, и Хосе мог лишь надеяться, что этот гнев не направлен на него лично. Раньше Хосе никогда не задумывался о том, в каком настроении находятся и о чем переживают другие люди – ему просто не было до них никакого дела. Сейчас, оказавшись в положении беспомощной игрушки, судьба которой зависит от чьей-то сиюминутной прихоти, он вдруг начал необычайно ясно чувствовать оттенки чужого настроения – как будто собака или лошадь, которые вынуждены ловить малейшую перемену в расположении духа хозяина. Ощущение это было непривычным и довольно-таки унизительным. Но все же оно дарило надежду – раз бандит, несмотря на дурное настроение, не расправился с ним до сих пор, значит, Хосе ему зачем-то нужен. Надолго ли? Об этом думать не хотелось. Около часа они ехали шагом – по холмам, узким ложбинам между ними, руслам широких мелких ручьев. Местность была безлюдная, никаких следов человеческого жилья на глаза Хосе не попадалось, только за гребнями холмов можно было различить на фоне бледно-синего неба струйки белого дыма, вздымающиеся вверх: то ли из труб, то ли от костров туземцев. Разбойник продолжал хранить молчание, Хосе не осмеливался его нарушить. Наконец сеньор Зорро спрыгнул со своего вороного, намотал поводья на рожок седла, ослабил подпругу и хлопнул его по крупу. Вороной неторопливо порысил прочь. Разбойник повернулся к Хосе и сделал ему знак спешиться. Хосе повиновался. Сеньор Зорро проделал те же манипуляции с его Бабьекой, потом указал Хосе подбородком на склон холма, у подножия которого они стояли. Склон был довольно крутым, хотя и не отвесным, – неприступный для всадника, но вполне проходимый для пешего человека, о чем свидетельствовала вьющаяся по нему узкая утоптанная тропинка. Разбойник подтолкнул к ней Хосе и сам зашагал следом. Он не позволял Хосе останавливаться, чтобы перевести дыхание, и к концу подъема Хосе совершенно выбился из сил и дышал тяжело, как запаленная лошадь. Не дал он передохнуть ему и наверху, снова подтолкнув перед собой куда-то вперед. Впрочем, на этот раз идти пришлось недалеко – буквально через несколько десятков шагов они вышли к высокой чугунной ограде, увитой плющом и диким виноградом. За оградой виднелся сад из апельсиновых деревьев. Рядом с калиткой, по ту сторону ограды, надвинув на лоб шляпу, прямо на траве дремал человек в синей с красным униформе пехотинца. Его мушкет с примкнутым штыком лежал возле его правой руки. Сеньор Зорро наклонился, подобрал крошечный камешек и щелчком отправил его сквозь прутья ограды. Камешек угодил в шею спящему, и тот подскочил, словно подброшенный пружиной, ошеломленно закрутил головой, озираясь, потом наконец увидел разбойника и, издав сдавленный вопль, схватился за мушкет. И замер в неудобной позе, потому что в грудь ему уперлось острие шпаги. – Будьте так любезны впустить меня, сеньор, – вежливым тоном проговорил сеньор Зорро. – Откройте калитку. Прошу вас. – Сеньор Зорро! – дрожащим голосом воскликнул солдат. – Да хранят нас матерь божья и все святые! Сеньор Зорро и... и... Дон Хосе?! Хосе подпрыгнул от неожиданности, но тут же опомнился. – Это я! Поднимите тревогу! Сообщите моему отцу! Меня похитили, и... – Помолчите, дон Хосе, – резко бросил через плечо разбойник. – Сеньор солдат, я настоятельно прошу вас поторопиться. И столь же настоятельно прошу вас воздержаться от необдуманных поступков. Я очень не люблю убивать людей... без необходимости. Солдат сглотнул, но не двинулся с места. Воцарилась напряженная тишина. – Что здесь происходит? Холодный голос хлестнул словно бичом, разрывая повисшую тишину. Хосе увидел человека, которого ожидал увидеть меньше всего на свете. Свою собственную сестру. Мари была в утреннем платье цвета старой слоновой кости, с небрежно накинутой на плечи кружевной мантильей – эту мантилью ей подарил отец на прошлое Рождество, ее привезли из самой Европы, из какого-то города в Бельгии, в котором жили лучшие в мире кружевницы, и мать была от нее в восторге, а самому Хосе показалось, что шелковые кисточки по ее углам выглядят смешно и глупо, и он так и сказал тогда, и Мари его чуть не убила, а отец хохотал, глядя, как они гоняются друг за другом вокруг елки... Кисточки были на месте, они слегка покачивались на утреннем ветерке, дувшем со стороны моря. Это была та самая шаль, и это была его сестра Мари, но она даже не повернула головы в сторону Хосе – ее взгляд был прикован к разбойнику, а лицо не выражало ровным счетом ничего, ни изумления, ни гнева, ни тем более страха. – Сеньор Зорро? – К услугам сеньориты. – Разбойник слегка поклонился. – Мне необходимо видеть его светлость. У меня послание для него. Мари подошла ближе к ограде. – Позвольте взглянуть на вашу шпагу, – произнесла она будничным голосом. Сеньор Зорро перехватил шпагу за кончик и протянул ее сквозь прутья решетки эфесом вперед. Воспользовавшись предоставленной ему свободой, солдат немедленно перехватил мушкет, чтобы нацелить его в грудь разбойника, но Мари остановила его властным жестом, и он послушно замер. Мари некоторое время разглядывала эфес, потом подошла к калитке и не без усилия отодвинула на ней засов. Сеньор Зорро шагнул внутрь, даже не оглянувшись на Хосе. – Следуйте за мной, сеньор, – бесстрастно произнесла она, и, развернувшись, направилась вглубь сада, туда, где за деревьями угадывался силуэт особняка самой северной резиденции вице-короля Новой Испании. Хосе почувствовал себя идиотом из-за того, что сразу же не узнал собственный дом, пусть и временный, – а еще из-за того, что и сестрица, и солдат, несущий караул у садовой калитки, даже не взглянули в его сторону, словно он был пустым местом. Хосе стиснул зубы. Ничего, отец вот-вот узнает все до мельчайших подробностей – и про предательство Альвареса, и про то, как некоторые часовые спят на посту, вместо того, чтобы охранять покой своего сеньора, и про... Мари шла по саду быстрым шагом, вздернув подбородок и не глядя по сторонам. Прислуга, едва завидев сеньориту, целеустремленно шагающую куда-то со шпагой в руках, и следующего за ней человека в черной разбойничьей маске, на всякий случай спешила убраться с их пути. Лишь на втором этаже особняка лакей, стоявший у дверей в приемную отца, сделал слабую попытку задержать ее. Мари повелительно взмахнула рукой, приказывая ему уйти с дороги, открыла дверь и без стука шагнула внутрь. Фуэнтес, секретарь отца, сидевший за своим столом, отложил перо и поднялся ей навстречу. – Сеньорита. – Он с достоинством наклонил голову в неторопливом поклоне. – Доложите отцу, сеньор Фуэнтес, – приказала Мари. – Немедленно. – Это невозможно, сеньорита. Его светлость занят и приказал не беспокоить его. – Это срочно, Фуэнтес, – резко произнесла Мари тоном, не терпящим возражений. – Альварес мертв. Дона Хосе привел человек в черной маске. Немедленно доложите отцу! Фуэнтес изменился в лице и, не говоря более ни слова, исчез за дверью, ведущей в библиотеку. Через несколько мгновений он появился снова и с поклоном распахнул дверь перед Мари. Сеньор Зорро прошел за ней, Хосе поплелся следом, чувствуя, как щеки начинают гореть от злости и унижения. После всех его мучений, после нападения бандитов, похищения, бегства, предательства Альвареса и ночного путешествия на каком-то разбойничьем корабле в компании самого опасного бандита Калифорнии – про него все просто-напросто забыли! И сестрица, и отцовский секретарь, и даже, черт бы его побрал, сам проклятый разбойник!