Дети империй: лед, интриги и любовь

На Красной площади гулял и веселился народ. Здесь были все: взрослые и дети, дворяне и крестьяне, военные и гражданские. Дети катались с горок, взрослые ходили по ярмарке, скупая все на своем пути. Девочка лет пяти медленно шла среди этих людей, таща за собой деревянные санки. Несмотря на теплую одежду, она мерзла. Маленькие щечки покраснели, носик она почти не чувствовала. Девочка искала маму, ушедшую за горячим пряником час назад. На катке раздался крик — не веселый, как раньше, а резкий, испуганный. Лёд затрещал под бегущими ногами. Самые отчаянные перепрыгивали через бортики. Девочка побежала туда. Она бросила санки где-то на полпути, расталкивала людей, наступала на ноги, но наконец-то забралась на каток. Мама! На льду лежала женщина. Голубой салоп, сшитый на заказ, прикрывал округлившийся живот. Русые волосы выбились из-под собольей шапки. Алая лужа медленно расползалась вокруг ее головы. — Мама! — закричала девочка. Она выбежала на лед. Ей было безразлично, что правилами запрещено заходить на него без коньков. — Мамочка! — девочка села на коленки. — Мамочка, вставай. Девочка упала на коленки. Она затрясла маму за плечо — так же, как будила ее сегодня ранним утром. Но сейчас тело качалось иначе: безжизненно, как у тряпичной куклы. Люди, обступившие каток, шептались, но никто не решался подойти. Кто-то крестился, другие отворачивались. Вдруг толпу рассек лошадиный топот — чей-то резкий голос скомандовал: — Посторонитесь! — раздался выстрел в воздух. — Князь Московский, — зашептали мужчины, расходясь перед конем. — Князь Романов, — послышались женские вздохи. Через борт перепрыгнул мужчина в белом камзоле. Он обхватил девочку и прижал к груди так крепко, что она перестала видеть мертвую маму. — Саш, отнеси ее в Кремль, — сказал Михаил. — Сам знаю, не маленький, — нервно огрызнулся Александр. Он оседлал коня, удерживая Миру одной рукой. Последнее, что слышала Мирослава — властный голос Московского, отдающий приказы подоспевшим милиционерам.

***

Мира резко подскочила на кровати, как будто ее ударило током. Сердце бешено колотилось, а в висках пульсировала тупая боль — опять этот сон. Опять тот вечер двадцать девятого декабря. Дрожащими руками она откинула одеяло, и холодный воздух мгновенно обжег босые ноги. Перед глазами всё плыло, но она заставила себя встать. Пол под ногами казался зыбким, словно она шла не по паркету, а по тонкому льду, который вот-вот треснет. Шаг. Ещё шаг. Казалось, прошла вечность, прежде чем пальцы нащупали край комода. Она резко дернула ящик — дерево больно ударило по бедру, но Мира даже не вздрогнула. Внутри лежала единственная вещь, которую она не позволила отцу выбросить: фотография в деревянной рамке с потертыми углами. — Мама… — ее голос прозвучал чужим, сдавленным. Губы сами сложились в это слово, будто шестилетняя девочка, которая до сих пор где-то внутри ждала, что мама откликнется. Мира сжала рамку так сильно, что дерево впилось в ладони, но боль была ничто по сравнению с тем, как сжималось горло. Она опустилась на колени, не чувствуя удара о пол, и прижала фотографию к груди. Казалось, ещё мгновение — и она рассыплется. Русые волосы упали на лицо, скрывая слезы, но плечи выдавали её: они дергались в такт прерывистым всхлипам. Она зажмурилась, но это не помогло — воспоминания нахлынули, как ледяная волна. Похороны. Чужие руки, оттаскивающие её от гроба. Отец, который даже не взглянул в её сторону… — Почему сейчас? — прошептала она. — Всё уже должно было… перестать болеть. Но боль не уходила. Она просто притихла, как зверь в засаде, и теперь снова впивалась когтями. Мирослава резко встряхнула головой, будто стряхивая наваждение. Пальцами, все еще дрожащими, она вытерла слёзы, оставив на щеках влажные полосы, и поднялась. Фотографию она сунула обратно в ящик — слишком резко, будто боялась, что передумает. Стакан воды. Надо просто сделать глоток. Она налила воды, но рука дрогнула, и часть пролилась на рубашку. Холодная влага растеклась по коже, но Мира даже не обратила внимания. Глоток. Ещё один. Вода казалась безвкусной, как и всё в последнее время. Часы показывали шесть утра. Телефон. Соцсети. Галерея. Она механически открыла папку «Камера», и экран осветился десятками улыбок. Вот они с Ниной на катке, вот — в кафе после тренировки, вот — дурачатся в раздевалке. Все эти фото кричали одним и тем же: «Мы дружили! Это было реально!» Но теперь каждая улыбка Нины казалась фальшивой. Каждый взгляд — продуманным. — Зачем? — шёпотом спросила Мира, проводя пальцем по экрану. — Ты же… Ты же знала, что я… Голос сорвался. Она швырнула телефон на кровать, словно он обжег ей пальцы. Больше не могла. Не хотела это видеть. — Лед. Надо идти на лед. Это был единственный способ не сойти с ума. Она натянула спортивные легинсы, даже не глядя, схватила сумку с коньками и вышла в коридор, громко хлопнув дверью.

***

Разгон. Прыжок. Выезд. Лёд не прощал ошибок — зато дарил ясность. Разгон. Прыжок. Выезд. Лёд выжигал всё лишнее, оставляя только чистый расчёт. Разгон. Прыжок. Выезд. Белый пар вырвался из сжатых губ, когда Мира резко остановилась в центре дворцового катка. Под ней — паутина следов, оставленных за час изматывающей тренировки. «Почему сегодня все прыжки такие… деревянные?» Триксель чуть не закончился падением. Сальхов не шёл. Даже простой риттбергер требовал нечеловеческих усилий. «На четверные!» — приказала сама себе. Гулко хлопнула дверь. Не оборачиваясь, Мира узнала шаги — лёгкие, но твердые, с той особой московской перекатистостью, которую не скрыть даже петербургскими манерами. — Так и знал, что найду тебя здесь. Евгений Романов стоял у борта в расстегнутой шинели. Его глаза — такие же голубые, как у дочери — мягко щурились. — Между мной и Ниной произошло… — Мира резко толкнулась коньком, подъезжая к отцу. Лед хрустнул под резким поворотом. — Неважно! Она предала меня! Отец молча протянул руки. Перчатки пахли кожей и снегом — точно так же, как в день похорон. — Поговори с Михаилом Юрьевичем, — он обнял её, избегая острых лезвий коньков. — Москва… умеет давать нужные советы. Мира прижалась лбом к его плечу. Здесь, под сводами Зимнего, даже эхо замерзало в воздухе. — Мне снова приснился тот день… Его пальцы дрогнули на её спине. — Они гордились бы тобой, — он отстранился, поправляя растрепанные волосы дочери. — Особенно твоим акселем. Он бесподобен. Мира рассмеялась. — Коронный прыжок как никак. Она оттолкнулась, чувствуя, как лёд впивается в конёк. Разгон. Прыжок. Четверной аксель взметнул вверх алмазную пыль. Евгений не аплодировал. Просто стоял, сжав кулаки на парапете, пока лёд не перестал дрожать. — Главное, не перегружай себя, солнце. Дверь закрылась тише, чем открывалась. Но Мира знала — он не уйдет далеко. Разгон. Прыжок. Выезд. Вернувшись в свои покои, Мира убрала коньки и переоделась в домашнюю одежду. Она села в подвесное кресло, сложила ноги по-турецки и открыла Telegram. Новых сообщений от Нины не было, как и ее аватарки. «Что же тебя сподвигло написать такое?» — нервно размышляла Романова, перечитывая строки. «Знаешь, Мира, забавно, как ты до сих пор играешь в «великую» княжну. Твой род давно прогнил — Романовы только и умеют, что покупать, да подкупать. А когда деньги не помогают — прячутся за спинами слуг!» Ногти впились в ладони. Она ненавидела, когда оскорбляли её семью. «Таким — на виселицу», — говорил Михаил Юрьевич. «Или на дно Невы», — вторила Софья Григорьевна. Но Нина… Нину она никогда бы не предала. «Я же не трусливо скрываюсь за фамилией. Мой талант — настоящий. Не купленный, не украденный, не подаренный за красивые глазки. И когда я выиграю Олимпиаду, это будет честно. В отличие от тебя.» — Бред! — Мира закусила губу. Они же столько лет тренировались вместе. Нина видела, как она падала и снова поднималась. Разве это можно купить? Пальцы дрожали над клавиатурой. Она хотела написать ответ, отрезать, уничтожить… но остановилась. «Если отвечу — значит, эти слова меня задели. Значит, она выиграла.» «Можешь бежать жаловаться папочке. Но мы оба знаем — он тебе не поможет. Ведь ты для него всего лишь бледная тень твоей матери. А она тоже не смогла удержаться на льду». Телефон со звоном ударился о стену. Мира не сразу поняла, что это сделала она сама. В ушах стучало: «Не смогла удержаться… не смогла…» Она вдруг осознала, что дышит так же часто, как ранним утром, проснувшись от кошмара. — Вот это… было лишнее, — прошептала Мира, глядя на лежащий у стены потухший телефон. Не прошло и пяти минут, как в дверь осторожно постучали, а потом тихо вошли. — Мирослава, — мягкий, ласковый голос императрицы прозвучал неожиданно громко. Женщина подошла ближе. — Груня сказала, что у тебя что-то разбилось. И… Мира не ответила. Она сжалась в углу кресла, скрыв лицо в ладонях. И Наталья Александровна села рядом, прижимая племянницу к себе. Мира плакала очень редко. На памяти императрицы это был второй раз. — Солнышко мое, — ее пальцы аккуратно стянули резинку с волос. — Тебя кто-то обидел? — Нина… она, — Мира прижалась к ее плечу. Слезы оставили мокрые следы на рукаве платья. — Она про маму… и… — Не плачь, — голос дрогнул. Императрица прижала ладонь к влажной щеке племянницы, словно пыталась стереть не только слезы, но и жестокие слова. — Она не стоит и одной твоей слезинки.

***

На улице стояла непривычная для Петрограда погода. В небе светило холодное солнце. С набережной дул прохладный ветер. Мира вышла на Дворцовую площадь с маленькой дамской сумочкой и стаканом горячего латте в руке. Она приподняла уголки губ, увидев чёрную «Чайку». Машина мягко остановилась перед ней, и водитель вышел к ней. — Привет, Паш, — девушка обняла друга. Она села на переднее пассажирское, дверь которого галантно открыл Павел. — Ты где достал эту красавицу? — У отца, — ответил Московский, садясь за руль. Романова смерила его удивленным взглядом. — С его разрешения, разумеется, — тут же добавил Паша. — Обновил тут почти все! «Чайка» плавно выехала на Набережную Мойки. Невский был непривычно пустым. Обычно Мира наблюдала его в час пик, когда улица в обе стороны стояла, почти не двигаясь. — Ты смотришь так, будто Петроград впервые видишь, — прыснул Паша. Он нажал газ до упора, за секунды проезжая Дворцовый проезд. — Такой Петроград — да, — ответила Мира, отпивая латте. Она облокотилась об дверь. Ее взгляд устремился куда-то вдаль. — Он такой… умиротворенный. Летом здесь всегда шумно, даже в будни… — Все хотят посмотреть на столицу летом… что ж поделать? Автомобиль повернул налево, проехал мимо Кунсткамеры и Академии наук. — Зато в Москву круглый год туристы едут, — вздохнула Романова. Московский чуть нахмурился, заметив смену настроения девушки. Он заехал на парковочную зону перед домом. — Ты чем-то расстроена? — взволнованно спросил Паша, надевая перчатки. — Ты только скажи: кто! Мы поговорим с ним! — Я хочу верить, что произошла ошибка, — Мира отстегнула ремень и откинулась назад. — В любом случае, не надо ни с кем разговаривать… пожалуйста, Паш, она не стоит твоего внимания. На минуту воцарилась тишина. Павел, недовольно сжав губы, кивнул. Мира приобняла друга на прощание и вышла из машины. Московский открыл свою дверь, задумался, снял перчатки, бросил их на соседнее кресло и закрыл дверь. Открыл контакты и набрал нужный номер. — Александра Вячеславовна, не разбудил?..

***

В доме Москвы Миру встретили с тихой заботой. Молодой гардеробщик бережно принял её куртку, а старушка-служанка провела в малую гостиную, где уже дымилась чашка чая с мятой. Мира взяла шоколадное печенье. Оно крошилось в пальцах, оставляя липкие следы, но она не замечала этого. Глаза были устремлены в одну точку на стене, будто там таились ответы на все вопросы. — РОМАНОВА! Голос Михаила Юрьевича грянул, как выстрел. Печенье выскользнуло из рук, рассыпавшись по полу. — Ты слишком далеко ушла, — он опустился перед ней на корточки, вручая стакан воды. — Дыши. Мира сделала глоток, потом еще один. Вода оказалась ледяной — видимо, Михаил специально налил её из графина в холодильнике. — Ночью Нина написала мне… — голос дрогнул. — Такое, на что она никогда не была способна. Но это её аккаунт, её стиль… Я не понимаю! Мира молча открыла чат и протянула телефон Москве. Михаил взял телефон, прочитал сообщение. Его брови сошлись у переносицы, а в глазах мелькнуло что-то опасное. — Дай ей пару дней, — он вернул телефон, но пальцы еще несколько секунд сжимались в кулак. — Но если захочешь — найдём её. Мира кивнула, но в голове крутились неприятные мысли: «А если это правда она? Если все эти годы я её совсем не знала?» Двери гостиной открылись с едва слышным скрипом. Гость мягкой поступью подошел к дивану и сел справа от Миры. От него веяло холодным воздухом Невы. На плечах парадного мундира таяли маленькие снежинки. — Ты рано вернулся, — улыбнулся Михаил. Он откинулся на спинку дивана и посмотрел на заметно расслабившегося Александра. — Наталья Александровна сказала, что беспокоится за Миру, — имя девушки Романов произнес особенно мягко. Он чуть приобнял фигуристку за плечи, взъерошив ее волосы. — От детей я узнал, что ты здесь, звездочка. Повисла тишина. Но она не была гнетущей. Наоборот, теплой, семейной. Детство, проведенное под их надзором, не прошло бесследно. Мира чувствовала себя в спокойно рядом с ними. — Чтобы не произошло, помни, мы будем на твоей стороне, — мягко сказал Москва, обнимая Мирославу с другой стороны. — У ворот… — голос Петрограда прозвучал неожиданно мягко, словно он не хотел нарушать уютную атмосферу. Он слегка наклонился вперед, положив локти на колени. — Бегает хаски с брелоком-ракетой на ошейнике. Помнишь, ты его подарила Саше Трусовой в прошлом году после чемпионата России? Мира непроизвольно улыбнулась, представив знакомого пса, радостно резвящегося в снегу. — Но ведь Аня с Сашей с семьями должны быть на благотворительном вечере… — в ее голосе прозвучало легкое сомнение. Михаил Юрьевич мягко покачал головой: — Старшие Трусовы, кажется, остались в Москве. Может, решили сделать сюрприз? Мира медленно поднялась с дивана. — Тогда я… я пойду посмотрю, — она сделала небольшую паузу у двери, обернувшись к мужчинам. — Спасибо вам. За все. Беги, звездочка, — улыбнулся Александр, а Михаил лишь одобрительно кивнул, его взгляд выражал безмолвную поддержку. Дверь закрылась почти бесшумно, оставив в гостиной тепло этого нежного прощания. — У тебя разве не должна быть онлайн-конференция с Вашингтоном? — спросил Михаил, расстегивая верхние пуговицы кителя. — Она быстро закончилась, — фыркнул Александр. Он снял мундир и аккуратно повесил его на спинку дивана. — Представляешь, Вашингтон хочет получить разрешение на возможность иметь военную мощь! Уильям уже сказал ему «нет», а этот crétin хочет, чтобы я повлиял на решение Уильяма и всего Совета! Как он смеет просить такое, после того, что сотворил с моей страной?! — Джеймс хочет сделать свою страну великой. Нормальное желание для столицы, — спокойно ответил Москва, подходя к окну. — И в отличии от Берхарда он по нашей земле не ходил. — Джеймс сотрудничал с ним, этого уже достаточно! — Петроград встал рядом. Его взгляд зацепился за девочек, играющих в снежки. Он проследил за тем, как они забежали за угол дома, на лице расцвела улыбка. Александр вздрогнул, когда на его талию легла рука Михаила. Московский притянул столицу к себе. — Успокойся, Заря моя Северная, — ласково протянул Миша. — Второй блокады Москвы не будет. Я верю: ты ее не допустишь, — невесомый поцелуй в висок. — И силам нашей армии тоже верю. Саша почувствовал, как с плеч упал тяжелый груз мыслей. Он боялся повторения истории. Боялся, что в третий раз может потерять свою Москву навсегда. Но Миша был рядом. Они стояли здесь, на горизонте садилось солнце, освещающее мирное небо над головами миллионов людей. — Не думай о плохом, понял? — грозно спросил Москва над ухом, словно прочитав его мысли. Петроград кивнул. Саша резко развернулся и впился губами в Мишины, словно пытаясь стереть все страхи одним движением — ведь пока Москва держит его вот так, крепко, никакой Вашингтон не страшен.

***

Стоило Мирославе выйти из дома, как к ней подлетел пушистый хаски. Джек плюхнулся к её ногам, виляя хвостом. — И где твои хозяйки, хулиган? — Мира потрепала его за ухо, а в ответ получила мокрый нос в ладонь. Громкий лай — и из-за угла вылетел снежок. Он шлепнулся прямо в грудь, рассыпавшись белой пылью. — Атака сзади! — закричала Щербакова, уже замахиваясь вторым снарядом. — Ну вы держитесь! — Мира, смеясь, присела, набрала пригоршню снега — и тут же получила в спину еще одним. Джек, визжа от восторга, носился между ними, оставляя целые сугробы следов. Десять минут спустя все трое, запыхавшиеся, валялись на скамейке в Петровской роще. Даже Джек устал — он лежал в снегу, высунув язык. — Вы разве не в театре? — Мира поправила шапку, с которой свисала снежная бахрома. — Твой брат позвонил, — Аня свистнула, подзывая пса. — Сказал, вытащить тебя из дома Москвы любой ценой. — Так что случилось? — Саша уткнулась в неё взглядом. — Ничего серьёзного… — Враньё! — Щербакова хлопнула ладонью по скамейке. — Ты ненавидишь этот дом. Даже после ссоры с Алёной ты не сюда приехала, а заперлась во дворце. Мира потупилась. Пальцы сами начали теребить край куртки. — Мы поссорились с Ниной… Тишина. Даже Джек перестал пыхтеть. — Она… написала кое-что, — голос дрогнул. — Такое, на что никогда не была способна. Аня обняла её, прижавшись холодной щекой к плечу. — Ладно. Не говори, — ее пальцы сжали Мирину ладонь. — Но если захочешь — мы здесь. Джек ткнулся носом в колени, оставляя мокрое пятно. — Спасибо… Несколько минут они просидели в тишине, наблюдая, как прохожие спешат по своим делам, совершенно не обращая внимания на знаменитых фигуристок. Джек, уставший от игр, улегся у их ног, положив мохнатую голову на зимние ботинки Миры. — Может, в кино? — неожиданно предложила Саша, стряхивая снег с рукава. — Тут недалеко есть одно, куда с собаками можно. — О! — вдруг оживилась Аня, хлопнув в ладоши. — Как раз вчера вышла вторая часть «Кота в сапогах»! Помнишь, как мы первую смотрели и потом всю неделю цитировали? Уголки губ Миры непроизвольно дрогнули. В памяти всплыл тот вечер — гигантский стакан попкорна, который они делили впятером, их сдавленный смех, когда весь зал замер в напряжении, а они не могли перестать хихикать над глупой шуткой. — Давайте сходим, — Мира глубоко вдохнула, ощущая, как тяжелый камень в груди постепенно становится легче. Неприятная горечь уступала место теплому чувству — она была не одна. Джек, почувствовав изменение настроения, радостно ткнулся холодным носом ей в ладонь. — Тогда пошли! — Саша вскочила со скамейки, протягивая руки обеим подругам. Мира рассмеялась, позволяя подругам поднять себя. Впереди был кинотеатр, смех и целых два часа, когда можно было просто быть обычной девушкой с двумя подругами и немного хулиганистым псом. А все остальное… все остальное могло подождать.

***

В Зимний дворец Мирослава вернулась поздним вечером, когда стемнело, а снег искрился под фонарями, будто рассыпанные алмазы. Вечер с Аней и Сашкой — этими вечными сорванцами — растопил последние льдинки обиды на Нину. Теперь Мира точно знала, как поступит. В тишине дворцовых коридоров её остановил шум из приоткрытой двери детской — взрывы смеха, азартные возгласы и звонкие споры. Бесшумно шагнув внутрь, она замерла: между кроватями развернулось целое поле боя: оловянные армии, знамена, кавалерия, а вместо холмов — зеленые и коричневые платки, собранные в складки. — Это что, Полтава? — улыбнулась Мира, разглядывая «командующих». — Сестра! — близнецы, как по команде, сорвались с пола и повисли на ней, словно два перепачканных вакханта. — Где ты была? Мы тебя после обеда искали! — С Сашкой и Аней в городе гуляли, — она прикрыла рот ладонью, чтобы не рассмеяться громко. — Что, заскучали без меня? — Мы на каток хотели! — Ники уперся кулаками в боки. Петруша же потупился, но по лицу было ясно — идея была его. — Ты обещала показать нам перекидной! — Хорошо, завтра утром выпрошу у Алексея Николаевича выходной, — Мира взъерошила кудряшки младшего. — И все вместе махнём на лёд. Лешу позовём? — Да-а-а! — их крик, казалось, мог бы разбудить пол-Эрмитажа. — Тогда марш в кровать, — Мира пригрозила пальцем, но глаза ее смеялись. — А то никакого льда не видать вам, как своих ушей! — Но сестра! — взмолился Ники, хватая её за рукав. — Можно ещё пять минуточек? Мы же почти победили! Петруша, не говоря ни слова, протянул ей крошечного оловянного драгуна — её любимую фигурку из их коллекции. Мира покачала головой, но не смогла сдержать улыбки. — Ладно, — вздохнула она, опускаясь на ковер между ними. — Покажите мне ваши войска. Но ровно пять минут — и сразу спать! Близнецы торжествующе переглянулись. В следующее мгновение они уже наперебой объясняли расположение армий, а Мира, поправляя разметку «поля боя» платками, думала, что ради таких моментов стоит прощать им все шалости.