Каторга для никого

Глеб увлеченно зачеркивал что-то в тетради, переписывая целые абзацы, иногда поднимал глаза, что-то обдумывая и дописывал, ставил на полях пометки, понятные только ему. — Вадик,— позвал он слегка отстраненно,— подойди сюда. Читай. Вадик склонился над тетрадью, вчитываясь в переписанные набело строчки. Дыхание братьев слилось. Глеб ждал реакции брата с закручивающейся спиралью внутри. Почти всегда Вадиму нравились Глебовы стихи, иногда он предлагал что-то изменить, но момент ожидания похвалы и терзающих душу сомнений по поводу собственного творчества доставляли ему отдельные сладкие муки. — Хорошо,— предварительно одобрил Вадик,— это же то, о чем я подумал? — А о чем ты подумал? — без излишней игривости решил уточнить Глеб. — Как бы тебе сказать… Это же про акт дефлорации? Глеб засмеялся в голос. Вадик всегда любил смех Глеба, его бирюзовые глаза ярко вспыхивали, и было так восхитительно наблюдать за испытывающим искреннее наслаждение братом. — Витиевато выражаешься, Вадик! И еще говоришь, что меня сложно понять. — Глеб! Нет ничего проще! Как будто ты брошюрку «Половое воспитание» не читал! — Оранжевую такую? — мило и ребячливо спросил Глеб. — Оранжевую. Такую. Вадик провел рукой по волосам брата и прижал его к себе. Глеб сделал попытку вырваться, отнял лицо от живота Вадима и посмотрел на него снизу вверх, неуловимо стрельнув глазами по причине плохого зрения. Хотя Вадик не раз отмечал для себя, что эта привычка уже вросла в Глеба, и он делал так, кокетничая и флиртуя. — Что ты подразумеваешь под «юным полицейским»? — спросил Вадик, по-кошачьи растягивая слова и чувствуя, как распаляется. Глеб опустил ресницы. Ему почему-то стало неловко то ли от написанного, то ли от того, что Вадик считал его посыл. — Чего засмущался? Ты же это, кхм, написал. Глеб прерывисто задышал и, растворяясь в вишневой смоле глаз Вадима, прошептал, пытаясь замять разговор, смутивший его и желая возобновить начатое в курилке днем: — Поцелуй меня! Старший повернул к себе лицо Глеба, обхватив ладонями, чмокнул в кончик носа, вытянув влажные губы. Отвернувшись, кашлянул тихонько, памятуя о совсем недавнем приступе смеха. — Да поцелуй же меня! Вадик привык поддаваться и играть в выдуманные братом игры с детства, хотя, признаться, они были довольно занятными. Он мог раскрашивать погоны для игры «В Штирлица», лишь бы порадовать Глеба, услышать восторженный визг, как награду, часами просиживать на разных конструкциях, фантазируя, что это «Звездолет»… Несмотря на разницу в возрасте, им никогда не было скучно. Конечно, Вадика пугало, что однажды загорелые острые коленки брата с белыми пушинками волосков вызвали в нем какие-то новые чувства. И не одну бессонную ночь провел он, анализируя свои мысли на этот счет. В конечном итоге, Вадим пришел к промежуточному выводу, что это просто помноженные на подростковую гиперсексуальность и гормоны близость и забота — конечно, в оранжевой брошюрке «Половое воспитание» об этом не было ни слова, такие вещи постигаются самостоятельно, возможно, даже в одиночку. Глеб, казалось, ничего не анализировал. Сейчас он, закрыв глаза, молча настойчиво требовал поцелуй, чуть приоткрыв рот, немного обнажив мелкие зубы. Вадик не мог устоять. Наполнив своим теплым дыханием рот Глеба, он едва коснулся своим языком его языка — влажного и подрагивающего, чуть лизнув, убрал его, вызвав стон разочарования, пощекотал кончиком уголки рта и обрисовал контур тонких губ, вызвав ощутимую дрожь в теле младшего. — Ты так дрожишь,— немного не своим голосом, сдавленно пробормотал Вадим. Поцелуи, даже такие откровенные, для Самойловых были нормой. Такой же, как, например, поглаживания, или совместный просмотр телевизора вечерами в обнимку. Во время тактильного контакта Глеб чувствовал себя защищенным, а Вадик — спокойным и уверенным, обретая крылья и наполняясь полным доверием брата. Сегодня он испытал другое. Чувство сродни позднеподростковому при виде коленок и кудряшек Глеба. — Вадик,— жарко зашептал младший,— знаешь, а я ведь никогда… Ты про стихи спросил, а я никогда еще… Глеб, распоясавшись, накрыл ладонью член Вадика, обтянутый тканью джинсов, потянувшись к ремню другой рукой. — Стоп, стоп, остановись,— здравый смысл взял верх над неистовым желанием, Вадик убрал трепещущую руку Глеба, — Перестань. Пожалуйста. Давай уже ложиться спать, завтра на работу, не забудь, в шесть подъем. Глеб скуксился. — Ну, убери сковородник, еще чего, что за капризы! — фыркнул Вадим и, борясь со смятением чувств, удалился в ванную. Открыв краны на полную, он умылся, задерживая ладони на полыхающих щеках. Расстегнув джинсы, освободив возбужденный до предела член, он провел по нему пару раз мокрой рукой. Услышав за дверью шаги Глеба, Вадик обернулся и дернул шпингалет, выматерившись. Пару часов Вадик возился на матрасе, расстеленном на полу, прислушивался к сонному дыханию Глеба. На узкой тахте не было места для двоих крепких парней, поэтому братья менялись каждую ночь. Сегодня была очередь Глеба «возлежать на ложе», как он сам это называл, придавая своим фразочкам неповторимый оттенок эстетства. Вадик улыбнулся: любимый чудной мальчишка! Завтра на работу, и что он выкинет там — одному Богу… Помимо прочего, Вадима взволновало признание брата, к которому он сам, как ни крути, подвел. То ли он еще не имел опыта с противоположным полом, то ли имел в виду, что не лишал никого девственности… В любом случае, сбивчивый трепет фраз, искренность и безграничное доверие подогревало Вадима, хотя, наверное, не должно бы — ближе их нет никого, они всегда будут друг у друга, так было с рождения и будет во веки веков, они — братья! Что может быть сильнее кровных уз? Вадим дорожил единством с братом, любил его больше всех на свете, сулил златые горы. И именно поэтому не стоит вестись на него, ломать брату своеобразную психику. Ограничимся привычными поцелуями, только объяснить, что не на людях… Водоворот мыслей затянул Вадика, и он, наконец, заснул поверхностным сном, заранее зная, что не отдохнет за оставшиеся несколько часов. Ежась от утренней майской прохлады, под раздражающее пение птиц, Глеб, зевая, курил в распахнутое окно. Курил без желания, без желания прихлебывал кофе и думал о том, что раньше в это время он мог только лечь. Невыспавшийся Вадик на автомате принес бутерброды, поставил тарелку прямо на подоконник. — Не хочу,— выдавил Глеб первую за утро фразу. — Ешь, мелкий,— бросил старший и начал неторопливо одеваться. Хорошо, что завод находился в пешей доступности, и день братьев не начинался с давки в транспорте. Пожалуй, единственный плюс. — Вадь…— тоскливо позвал Глеб,— я не хочу никуда идти. Пожалуйста, давай что-нибудь придумаем! — Давай. Я уже придумал. Езжай на автовокзал, бери билет до Асбеста и делай там, что хочешь. — Ты манипулятор,— проворчал Глеб, нехотя съел бутерброд и отряхнул крошки,— Можно заниматься музыкой! — Можно,— согласился Вадик,— даже нужно. Мы ей и занимаемся. Глеб, ну в сотый раз… Вадик подошел к брату и разлохматил волосы. — Просто хочу напомнить… Держи, пожалуйста, себя в руках, ладно? Эти слова Вадик адресовал в том числе и себе.