Каторга для никого

Майская ночь уронила на большой город черную вуаль. Пятнышки звезд горели в небе, подмигивали, дарили ощущение безмятежного спокойствия. Но не Глебу. Ему не спалось. Он сидел на деревянной скамеечке на балконе, курил и втихаря отхлебывал вино из горлышка, стараясь ставить бутылку на пол бесшумно. Откуда-то из темноты раздавалось бренчание гитары и девчачий смех. С девочками Глеб общался охотно, как и полагается юноше, недавно достигшему совершеннолетия, но на первом месте все же была музыка, она занимала все его мысли, захватывала чувства и, кажется, только в нее он был по-настоящему счастливо влюблен. Девушкам Глеб не нравиться просто не мог: забавные словечки, чувство юмора, подвешенный язык вместе с космическими глазами и необычной кукольной внешностью заставляли некоторых из них в открытую волочиться за ним, что его ожидаемо раздражало и влекло абсолютную потерю интереса, оставляя девиц в разочаровании и томных вздохах. Обычно одной встречи Глебу хватало, чтобы понять — за длинными накрашенными ресницами и пухлыми губами нет ничего ни в одной из них, а точнее — есть готовность ко всему, что закрывало его на все замки. Сколько Глеб ни пытался понять, чего он хочет, с чем борется внутри, сколько он ни размышлял о любви, силясь дать этому явлению свое определение, всегда мысли его выстраивали собой цепочку: трепет, возбуждение, запрет. Все, что было доступно, не питало юношу, не вызывало эмоций и не приносило вдохновения. Глеб отпил еще немного, и, не заметив звука лязгнувших по карнизу «крокодильчиков», хотел поставить бутылку на привычное место, но возникший перед ним Вадик заставил дернуться от неожиданности. Бутылка упала, вино, булькнув, разлилось на бетонный пол, оставив темную лужицу. — Что отмечаешь? Вадик подхватил бутылку. Голос его не имел даже намека на недавнее пробуждение, ровно как и тон. Видимо, он просто дал Глебу возможность посидеть одному. — Я вино из шкафчика взял, Вадь. То самое, которое ты тогда покупал… Бутылка стояла с момента несостоявшегося свидания Вадика, убранная подальше, чтобы не вызывать неприятных воспоминаний. — Я понял. Чего вот сидишь в одну каску, как алкоголик. Мог бы и пригласить. — На свидание? — пошутил Глеб, но осекся. Вадик отпил вина, вытянул сигарету из пачки, лежащей на подоконнике и с наслаждением затянулся. Глеб взял бутылку из рук брата, приложил горлышко к губам и сделал маленький глоток. — Я не могу не думать об этом, Вадик, нехитрую, но заманчиво мерцающую фразу,— бережно повесил он в темноту. — Ты меня просил держать себя в руках, а сам-то… — Прости, Глеб. Нам с тобой нужно думать о другом. Вдвоем как-то переключиться. Но мысленно оба были там, в пустой курилке. Атмосфера на дурацкой работе, казалось бы, не располагающая ни к чему подобному, на братьев действовала удивительным образом. — Мне кажется, о другом можно подумать потом… Все равно нет покоя. Глеб снова приложил бутылку к губам и задумчиво втянул еще немного вина, задержав его во рту. Вадик взял бутылку, коснувшись пальцев брата, и тоже приложился, смакуя отголоски его запаха и влагу, оставленную на стекле. Отставив плещущиеся остатки в сторону, он вытер след над верхней губой Глеба, темнеющий под рассеянным светом, проникающим из комнаты. Одно лишь прикосновение к нежной коже, пойманное ладонью дыхание из горячего рта снова сделали свое дело: Вадик дернул Глеба за руку, заставив встать со скамейки, сел на нее сам и усадил брата на колени. Поддавшись искушению, срываясь на нервы, начал расстегивать на рубашке пуговицу за пуговицей, пока занывший от восторга Глеб перебирал его волосы, касался затылка, целовал в лоб, когда Вадик чуть запрокидывал голову. Запустив руки под рубашку, обхватив Глебову спину горячими широкими ладонями, Вадим силой прижал его к себе, несколько раз недвусмысленно подался бедрами чуть вперед и вверх, напрягшись до предела, вызывая свистящий стон Глеба на каждое свое движение. Касаясь тела темными прядями волос, целовал живот, дразня сжавшиеся, как от холода, соски, очерчивая их и слегка втягивая нежность кожи, забирая ее себе, запоминая, прокручивая на кончике языка. Раскачивая Глеба на коленях, надавив левой рукой между лопаток, правой исследовал грудь с тонкими колечками волос. Вадик из последних сил удерживал последнюю ниточку благоразумия и не опускался ниже, несмотря на нетерпеливое посапывание изогнувшегося брата, откровенно предлагающего себя. Вадим целовал его, погрузив пальцы в волосы, ловил юркий язык, сходил с ума от пахнущего вином и страстью мальчишки, снимал с терпких от выпитого губ тоненькие поскуливания и прерывистые очереди дыхания — кажется, Глеб и не умел никогда дышать иначе. Проложив коротенькую дорожку поцелуев от горячего рта до уха, Вадик провел сухим острым кончиком языка возле мочки, прикусил ее и спустился вниз по шее, одновременно с треском стягивая рубашку с горячих плеч, весьма ощутимо впиваясь в них пальцами. — Наверное, не здесь,— прошептал жаждущий продолжения Глеб, но отдающий себе отчет, что они находятся практически на улице, и случайному наблюдателю не составило бы труда понять, чем занимаются двое на балконе, как на сцене. Отрезвленный Вадик ослабил хватку и натянул неловко рубашку на плечи брата. Глеб, кляня себя за то, что сделал все не так, раздосадованно, но с еще полыхающим в глазах желанием, неудовлетворенно засопел, слез с колен Вадика и отвернулся, облокотившись на перила, теряя последние капли надежды. Если честно, он смутно представлял, что дальше, но, ведомый возбуждением и страстью, готов был абсолютно на все. Вадик закурил, вобрав легкими максимум дыма, закашлялся. — Прости, Глеб. Прости, милый, я не могу, это неправильно. Это не поцелуи. Это серьезно. — Так нельзя,— согласился Глеб, — А кто здесь шутит? Что в этом такого?— шепотом продолжал убеждать обоих Вадик,— Это запрещено, в конце концов! — Угу,— кивнул Глеб, закуривая и вкладывая весь имеющийся в расстроенном теле сарказм, добавил: — Ты вынужден объяснять мне глупости, чтобы я не нервничал от пустяковых замечаний, я помню. — Ну зачем ты сравниваешь! — вскипел Вадим, повысив голос,— Ты передергиваешь, Глеб! — Видимо, буду и дальше,— съязвил младший, бросил недокуренную сигарету вниз, перешагнул через балконный порожек и погасил свет в комнате. Оба столкнулись со стеной, обшитой горьким непониманием. Вадик обреченно застонал и, опрокинув в себя остатки вина, какое-то время мучительно вглядывался в темные окна домов. Вернувшись в комнату, Вадик чуть помешкал и прилег на пол рядом с Глебом, поправил одеяло и погладил плечо. — Глебушка, ты пойми, пожалуйста. Я очень хочу тебя,— сердце младшего застучало, но он не подал вида, закусив уголок подушки,— До такой степени иногда, что темнеет в глазах, я сам себя пугаю. Но больше я боюсь за тебя. Тебе всего восемнадцать! Что будет дальше? А если я тебя сломаю? Глеб в изнеможении закатил глаза. — Очень не хотелось бы в начале нашего с тобой пути все разрушить. И чем? Необузданным желанием потрахаться! — Потрахаться? — Глеб повернулся и уставился на Вадима привыкшими к темноте глазами,— Для тебя это так называется? — Назови иначе. Ну, заняться сексом, то слово действительно пошлое,—заторопился исправиться Вадим, поняв, что ляпнул не то. — Я бы назвал иначе. Но для тебя это не имеет никакой ценности,— холодно отчеканил Глеб, отвернулся и накрылся одеялом с головой. Вадик хотел рассказать Глебу еще много интересного и нравоучительного про инцест и гомосексуализм, но сухие, отвратительно звучащие термины слетели жухлой листвой, сгорев от всепоглощающей обиды расстроенного мальчишки.