Гнездовье

Перси долго держит его у себя, разбавляя вопросы о произошедшем разговорами о подготовлениях. Когда они наконец разбираются с Дарианной и потерянными омегами, Даби всё же задаёт вопрос касательно Ирия. По словам демоницы альфа этот — сплошь благородие и доброта. Даби хочет побурчать — прям каждый второй здесь ангел во плоти — но всё же сдерживается. — С твоего разрешения, Перси-сан, — когда они успели перейти на «ты», он так и не заметил. Даби поднимается с места, коротко склоняясь перед Перси. — Хочу закончить одно дело. Привести в порядок комнату. — Беги, — демоница ему улыбается. — Если захочешь — присоединяйся к празднику. Он согласно кивает и, закрыв за собой дверь, едва сдерживает скорость. Он не хочет задерживаться здесь ни на один лишний миг. Даби, вопреки словам, заглядывает на кухню, к переполоханному Розарио. В этот раз его не обошла стороной подготовка к вечеру. Стоит демону отвернуться на кипящую сковородку, Даби прячет за широким поясом нож. Розарио не замечает пропажи и, с его нескромной просьбы, завязывает Даби с собой несколько кусков вяленого мяса. Когда в ответ он протягивает демону несколько монет, Розарио норовит выпихнуть его за дверь. — Чтобы я подарки и за деньги продавал! Больше даже не думай о таком, не то на завтрак одни овощи получишь! Даби улыбается впервые за долгое время широкой искренней улыбкой. — Прости-прости, Розарио-сан! Больше точно не буду! И демон ему улыбается, всё ещё звуча наигранной угрозой. — Долой с глаз моих! Пожалуй, за ним Даби будет особенно скучать. Корнелии в комнате не находится, и у него остаётся уйма свободы и времени. На вечер его так никто и не зовёт — невиданное счастье. На первое время припрятав свои пожитки в дальний угол кровати, он падает на кровать в усталости. Без Кио на него одного места слишком много. Несчастная его голова. Особенно в жаре. Несчастный же Ястреб! Гуур со своими советами был его спасением и одновременно добавлял путаницы. Слушайся омеги, не слушай охотника. Очень интересно, а главное, познавательно. Из комнаты Даби выглядывает, когда в саду во всю зажигались фонари. Под чёрной накидкой на нем сидел давно позабытый рабочий костюм. Украденным ножом он разрезал юбку на несколько полос, которые можно было обвернуть вокруг ног и завязать. Под длинной накидкой всё равно не видно его импровизации. Коридоры в этот раз не пустовали — глаза охраны провожали его, пока Даби не заворачивает в сторону кухни. — Даби-сан, — один из демонов ловит его под локоть осторожным жестом, утягивая в сторону. — Марко! — он легко высвобождается, сравнивая его глазами-льдинами. — Что не так? Мне снова нельзя на улицу выходить? На омег посмотреть? — Можно, конечно, — смятение в его голосе отдает неуверенностью. — Только праздник в другой стороне. Даби поправляет на себе плащ, полноценно оборачиваясь к демону. В темноте его фигура теряла контуры. — Значит, перепутал. — Даби-сан, — Марко делает несколько шагов, закрывая его тенью под стеной. — Не могли вы спутать коридоры. Специально сюда шли. Короткое мгновение длится пауза, за которую Даби думает — бить или бежать. Отбирать чужой жизни не хотелось. — Вы хотите уйти, — Марко скорее утверждает, чем спрашивает, будто ситуация абсолютно будничная. Даби неуверенно кивает, но демон не отступает и не бежит отдавать его в руки правосудию. В конце он как будто на что-то решается. — Я помню вашу доброту. Если того пожелаете — помогу выйти из замка. Но дальше вам вряд-ли получится пройти. — Как я должен тебе верить? Кто в здравом уме позволит мне убежать? — Я, — какой забавный, однако. — Если жизнь в замке приносит вам одни беды, то для чего мне держать вас здесь? Даби не доверяет ему, но демон, более ничего не говоря, тянет его в сторону выхода. Угроза не вспыхивает в груди фейерверком, позволяет увести его дальше навстречу истинной тьме. Ночь в этот раз оставалась беззвездным куполом над головой, вдали от праздника, горели поодинокие путеводные огни. Даби почему-то всё ещё помнит о сказке, которой пугали детей по ночам — чёрное небо погибло и не слышит молитв, но вместе с солнцем оно снова воскреснет. Марко натягивает капюшон на его голову и, усилив хватку на запястье, подводит к двум демонам у ворот. Один толчок, от которого его швыряет за условную границу, Даби оказывается укрытый от посторонних внимательных взглядов. — Кто это? — грубый голос одного из стражников, к счастью, обращается в сторону Марко. Тот отвечает непривычно злым криком: — Бродяга! Как завозили крупы, умудрился под мешки залезть. Думал, в замке попрячется, продуктов переведёт. Хорошо, этого от глупого ребёнка он не ожидал. Спектакль удался, и Даби старается осторожно приподняться, в надежде, что никто не станет его трогать. Шаг в его сторону обрывается хлопком. — Оставь, Блок. Пускай идёт себе дорогой. Даби приподнимается, опирается коленями на сухую землю, поддерживая завязку капюшона у горла. Со стороны на землю падают несколько монет, на которые он косится с подозрением. Тот же старший голос вёл дальше: — Бери, бедолага. Только на вино не потрать. Следуя роли, Даби сгребает монеты в охапку и, собравшись, бежит в сторону подальше от ворот. Авантюра удалась если не на славу, то как пример из учебника — коротко и чётко. Он бежит некоторое время прямо, пока не видит, что вытоптанная возами дорога не ведёт изгибом вниз. Даби приостанавливается, едва не врезавшись в ближайшее дерево — никто за ним не бежит, не поднимается шум. Дела никому до него нет. Чем дальше от замка, тем круче становился склон, и Даби уже не бежит — несётся вниз, едва успевая перебирать ногами. Ветер бьёт в лицо и сбрасывает с него капюшон — вряд-ли посреди невысокой высадки таились чьи-то глаза. В конце происходит ожидаемое — голова кружится, ночь застилает глаза. Ему не хватает воздуха, и отвлекшийся мозг не замечает припрятанный в темноте камень. Первый удар перенимают на себя плечи — остатки рефлексов помогли ему упасть параллельно широкой тропе. Перекат по царапающей земле точно срывает за собой несколько скоб, пока он не приземляется на окончание склона. После неожиданного аттракциона дыхание так и не меняется, от глухих ударов точно останутся синяки. Небо всё ещё смотрело на него отсутствием звёзд. Оставшуюся дорогу он предпочитает уже пройти — быстрым шагом, но следя за глубиной дыхания. В какой-то момент высадка леса сменяется первыми домами, и он может мысленно выдохнуть. Среди демонов и потеряться можно было в случае беды. Свет от ярких фонарей освещает каждый закоулок, и ему приходится снова натянуть капюшон. Стены и заборы, чьи-то дома и открытые двери баров — картинка до того похожая с человеческой, что легче подумать на сон. Даби оглядывается, не в силах оторвать глаз — разнообразие диковинных цветов и форм черепиц было чем-то даже лучше однообразных зданий на материке. Проходящие мимо демоны не обращают на него внимания — всё куда-то спешат и смеются, переговаривают между собой голосами, подобно щебету. Даби вглядывается в их наряды и с трудом осознает, на улице некий праздник. Вряд-ли бы это касалось смотрин у дев. Замок, вопреки городскому шуму, восседал на своём холме холодным и тёмным. Яркий свет таился с другой стороны. Следуя за выбранной пожилой парой, Даби прикидывает в голове — ему нужно хорошо пройтись, обойти замок дугой, чтобы добраться к долгожданной границе. Чем дальше он следовал главной дорогой в нужную сторону, тем больше скапливалось народу. Постепенно ему становилось искренне интересно — куда их всех тянет. Когда окружение начало сгущаться и тесниться, Даби поднимает глаза повыше — гирлянды и фонари заменили ночь на день, отголоски приближающейся музыки волновали шёпотом сердце. Совсем маленькая тень пробегает в стороне, под аркой из голубых фонарей превращается в девочку с высоким хвостом. Вслед за ней старается протиснуться, наверняка, родитель — подобного цвета волосы едва досягали его плеч. Даби следует за ними, в последний момент ускользнув перед демоном с тростью — что именно джентельмен кричал ему вслед он так и не разобрал. Следовать за активным и юрким ребёнком оказывается той ещё радостью, особенно, когда тонкий голос фальшиво но искренне заводится в песне: — Из-за леса, из-за гор, прилетела птица! Чёрный бок, белый клюв — раздавала лица! Тебе гордость, тебе смех, а тебе мешок монет!... Даби коротко улыбается, припоминая совершенно другую птицу — хищную, из золота. Что-то покалывает в пальцах, тепло опускается с плеч вниз, к животу. Даби это пугает, и он скорее проскакивает в последний аккуратный проход между толпой и коллоной. Как оказалось, праздник вёл демонов на площадь — свет приломляется под волшебный, музыка окружает невидимой стеной. Даби весь замирает посреди праздничной процессии, на что некоторые окликают его взволнованными голосами. Ярмарка. Настоящие ряды товаров и еды, палатки с играми и гадалками. Он проходит вперёд, впитывая в себя ощущение неожиданной магии, которая присущая только детскому воображению — чудеса. То и дело вокруг слышатся голоса. — Шелк!... Сладкое!... Фарфор из столицы! Когда одна из крупных фигур отталкивает его в сторону, Даби отходит к ближайшему ларьку, наблюдая за праздником со стороны. Демоны — в точности, как люди — смеются и поют, танцуют парами. Дети разбегаются на свободе, пугая взрослых найденными масками. — Любезный, позвольте! — недовольный тон едва пробивается сквозь удары барабанов, и он оборачивается, впервые замечая расставленые сладости. — Не стой здесь без дела, ты мне весь товар собой закрываешь! — Простите, не специально, — если он что-то и смыслил в десертах, то только их разнообразие и количество. Фантомная мысль заставляет присмотреться — вот печенья, вот карамель, вот конфеты с диковинным узором. Знакомая далма с желе более красного оттенка. — А что по сколько стоит? Демон меняется в лице — вот уже размахивая руками он спешит заинтересовать ассортиментом. — Вот эти по пять, очень вкусные, но для кого-то могут быть приторными. Здесь по семь, вот эти по десять, но за вкус я отвечаю своей головой! Главный вопрос звучал: «Пять чего, разумный же ты демон». Даби тянется к карману и замирает на пол пути. Он не вникал в здешнюю денежную систему, а среди того, что ему бросил охранник таились три монеты. Золотые. — Прости, любезный, у меня тут... только так, — он протягивает демону сложенные монеты, и глаза его загораются от удивления. — Что я могу взять на эти деньги? — Любезный! Бери любую коробку, которая на тебя смотрит! Или я вам разного всего поставлю, чтобы всего попробовали! — Даби согласно кивает, и торговец тут же, выудив из-под ларька такую же коробку, как на стендах, набирает всего понемногу. — Вы не из нашего края, небось? — Можно и так сказать. Я гость, — Даби коротко оглядывается на гудящую топлу — никто из них не обращал внимание на ларёк поодаль. Демон с него поймал неплохой выигрыш. — Вовремя прибыли, нигде так не празднуют день братьев разумных, как у нас! День братьев разумных? Даби не имеет даже догадок и лишь оставляет монеты на деревянной подставке. Когда коробка оказывается у него в руках, Даби ловит себя на мысли, что больше такого не будет — ни сладкого, ни праздника, ни обыкновенного «любезного». Среди охотников строго, дома страшно, а под крылом у незнакомого альфы — сплошная темнота. Он действительно идёт туда по своей воле? По итогу ни один кусок не лезет в глотку. Даби сидит с коробкой на ближайшей скамейке, так и не осознав, для чего вообще взял её. Когда чуть поодаль слышится детский крик, в голове щелкает — коробка сладкого не так бесполезна. — Любезный, — он подскакивает к одному из прохожих, на что тот осторожно оглядывается. — Нет для тебя мелочи. Иди к кому другому. Уж больно сильно он влился в роль бродяги. — Вы не так поняли, любезный, — отпустив его, Даби берет в руки коробку, подставляя под внимательный взгляд. — Купил, детям хочу раздать. Но от меня не возьмут, испугаются. Зелёный взгляд пытается выцепить его лицо в темноте и Даби приподнимает капюшон на несколько мгновений. Глаза демона едва наливаются осознанием. — Если не верите, то спросите у продавца в той стороне. От него взял. — Нет-нет, я понимаю. Приняв от него сладкое, демон ещё мгновение замирает в удивлении, прежде чем обернуться к разгоряченным детям. — Бойле! Девочка со схожими чертами лица оказывается под боком, и они втроём следуют к детям у окружения фонарей. Демон склоняется над дочкой, показывая ей содержимое коробки, и глаза-блюдца наполняются знакомой Даби радостью. — Пригласи друзей на сладкое. Названная Бойле ворует с общего вороха печенье и послушно бежит к оставшейся юрбе. Уже через минуту вся толпа тянула руки к угощению. — Спасибо вам, любезный, — когда Даби подает далму и утихшему демону, тот почти смущенно улыбается. Точно сам ещё ребёнок. — Не за что тут благодарить. — Так-так, что за признаки щедрости посреди белой ночи? — женский голос ловит из-за спины. Бойле оборачивается на него первой и радостно пробегает мимо их фигур. — Тётушка Гатс! Даби отступает в сторону, осторожно оглядываясь. Демоница знакомой внешности хватает девочку на руки, оставляя поцелуй на круглой щеке. Взгляд её обращается к демону. — Что здесь происходит, Дон? Откуда столько сладостей? — Не я, а любезный, — когда рука указывает на Даби, внутри него всё переворачивается. Но Гатс бросает всего один внимательный взгляд и возвращает внимание к любимой племяннице. — Как тут моя любимая Бойле? Артемида! К удивлению Даби было видеть демоницу такой — она ласково улыбалась, расслабились острые плечи. Горящие глаза пылали нежностью к своей крови. — Счастливого праздника, — как можно осторожнее, он теряется среди толпы, отступая от огня и музыки. Дальше на запад, к дикой пустоши. Перевести дух после неожиданной встречи получается не сразу — Даби выходит из пылающей огнями ярмарки, следуя выбранной широкой дорогой по едва заметному склону. Не сказать, что праздник концентрировался в одной точке — открытые двери и свет фонарей приглашали на танцы и гостиницы. Даби проходит мимо проскакивающих туда-сюда демонов, прижимаясь ближе к пустым стенам. В полутени поворота вымощенной тропинки наверх, он улавливает посторонний шум. Тонкий писк, шорох, удар. Полноценный плач, приглушенный закрученными стенами. Даби следует на звук по наитию, привыкая к густой тьме — не сказать, что натренированное зрение упало уж насовсем. Он осторожно выглядывает из-за острого поворота, не до конца понимая, для чего снова задерживается — две тени клубятся у тупиковой стены, одна тоньше, ниже, вторая с диковинным горбом в районе плеч. Под едва уловимым проблеском света угадываются очертания лиц — пылающего красным у склоненного мужчины, запуганно белого у юного омеги. Смесь запахов поражает своей противоречивостью. Кожа и молоко, как проклятый облик животного с наивным ребёнком. Дрожащие плечи и закрытые туманной пеленой глаза ни к чему хорошему его не готовят. Широкие ладони сжимают плечи в светло-голубом атласе. Альфа склоняется ближе, от чего несчастный отворачивается, зажмурив глаза. Его всё ещё не заметили, но будь у Даби запах — волна, контролируемая злостью, выбила бы воздух из чужой груди. Не задумываясь о последствиях, он берет в руки нож. — Ну же, любовь моя... Одно мгновение, и ты под моей защитой. Раз и навсегда, — говорит демон мягким воркующим голосом, но в улыбке его не наблюдается ни капли тепла. Желание, похоть. Точно вылез из учебника по демонологии, показывая нарастающий горб. — Я... не хочу... Альфа прижимается ближе, и сдавленный протест утопает в приглушенном крике. Юноша распахивает глаза, когда чужие губы опускаются на тонкую кожу его шеи, и в последний миг замечает Даби. Холод пробегает по спине, прежде чем он замахивается для удара. Сердце одинаково начинается биться быстрее — не от страха, а от жгучего желания поставить ублюдка на место. Сильно выдохнув, Даби в несколько шагов оказывается рядом и толкает нож в бок альфы, прямо под ребра — удар точный, но не смертельный. Металл рвёт ткань одежды, входит в плоть с характерным звуком, и он ощущает, как сопротивление тела ослабевает. Альфа шатается, как будто пытается отпрыгнуть назад, заброшенная голова искривляется в диковинной дуге, досягая горба. Короткий крик вырвался горловым, почти булькающим звуком, смешивая боль, неожиданность и ярость, заезжает по ушам отвратительной нотой. Он скашивает глаза на Даби с короткой вспышкой осознания — тот вытягивает нож и коротким ударом ногой валит неудавшегося мужа на землю. Хватает омегу за руку, утаскивая на свет оживленной улицы. Вот она и забота. Вот и благородное воспитание. Вопреки ожиданиям, оказавшись под светом фонаря, юноша тут же норовит вырваться из его хватки. Даби спокойно разжимает пальцы, и демон, едва не споткнувшись, убегает в ближайший открытый дом. Нож прячется на прежнее место, тепло чужой крови согревает ожог на боку. Пережитое добавляло мыслей в голове — всё-таки не всё так радужно в этом параллельном мире. И чем-то, по правде, это радовало. К удивлению, при выходе из города нет ни охраны, ни волков. Даби ловит себя на мысли, что за время его отсутствия в охотничьих угодьях могли подписать перемирие. Иначе он такой беспечности не понимает. Дикое поле кажется ему морем — он не различает горизонта, землю и небо, идёт прямо, ориентируясь на ветер. Воздух под облаками холодный, влажный, щиплет ожоги. Лёгкие покалывает с непривычно долгой дороги. За напряжением не видно усталости и боли. Эти ощущения догонят его позже. Шаг за шагом, раз за разом, и, к удивлению, он всё ещё не видел огней. Когда паранойя говорит, что он прошёл недалеко, Даби оборачивается — но ни замка, ни города уже нет. Тогда сколько предстоит ещё идти? Когда посреди поля вырастает небольшой колок, Даби останавливается на передышку. Присаживается под одним из иссохших грабов, доставая из-за пояса завязку. Есть не хотелось ни в какую, но дело было необходимым — для жизни, для продолжения движения. Вяленое мясо солёное до ожути, и к Даби поздно приходит, что он захочет пить. Так и не съев половину, он оставляет завязку в стороне и долго сидит на месте, утупив взгляд в дерево. Гуур не выходил ему из головы. Слушайся омегу, а не охотника. Но это даже звучит ужасно, когда его омегу выворачивает от обжигающего солнца. Он так и не понял, в какой момент случилось непоправимое. Когда он увидел Ястреба? Когда впервые заговорил? Оказался у него в комнате? В какой-то момент, Даби закрывает глаза на свободе, в лесу, а затем открывает их уже в кровати. Золотые браслеты ловят его за запястья, обжигают, держат в плену. Тепло окутывает со спины в хищных объятьях. И Даби этому не противится. Незаурядная ласка тянется по шее, опускается на плечи и руки. Он выворачивается кошкой в чужих руках, встречается с расплавленным золотом близко-близко. Тепло вспыхивает перед лицом — съедает губы и воздух. Даби распахивает глаза, осознавая, что уснул. Воздух — накаленный жар, от которого одинаково холодно. Страх берет его за горло. Как он должен слушать омегу, когда в голове то и дело всплывает один и тот же образ? Он поднимается на ноги, покачиваясь со стороны в сторону, порывается бежать глубже в сплетение веток. Холод цепляется за ним следом, хватает за ноги у крутого берега вниз. Посреди непроглядной ночи где-то рядом шумит ручей, к которому Даби плетется уже в полупотерянном сознании. Вода попадает в ладони ледяным потоком, выбивает жар из головы. Он едва не теряет очки, умывая лицо, едва не захлебываясь водой. Если его это спасёт — Даби уйдёт под воду целиком. Он выходит из леса окончательно опустевшим. Небо над головой оставалось прежним — мёртвым. Мольба выходит из его губ по наитию — Даби был уверен, что забыл весь текст, но слова тянутся бесконечной верёвкой, вслед за ослабшим голосом. Слова обрываются на конце, давая волю воображению. Даби просит всего одного — чёртовой правды. Куда ему идти, чтобы не разорваться. Поднимающийся ветер бьёт его в спину — оставаться здесь до утра было бы идеей не из лучших. На деле, охотничий голос молчал. И это осознание бьёт его после последнего слова молитвы. Он мчался к охотникам из-за выдрессированых рефлексов и знаний. Он боялся, что облик демонов его обманывает, что истина далеко. Но вот, Даби в поле. Вокруг ни одной мёртвой или живой души. Никто его не обманывает, и голос в груди твердит об одном. Ему всё равно. Он устал. После пожара Даби не сразу понял, что выжил. Это было как в долгом, туманном сне, где реальность казалась далёкой и неощутимой. Окружение было размытым, и сам факт того, что он продолжал жить, воспринимался как странное и необъяснимое явление. Иногда, когда он просыпался, тело ощущалось как чужое, словно он стал частью чего-то большего, чем просто человек. Но в такие моменты его мысли оставались тусклыми и тяжёлыми, без возможности собрать весь смысл. Доктор лечил его собственными методиками. Это не было типичным медицинским уходом, полным процедур и точных диагнозов. Даби был скорее объектом наблюдения, человеком, которому было позволено не выбирать, что с ним будет. Он не знал, кто был тот врач — не хотел знать. Важным было только одно: старик не пытался заставить его что-то чувствовать. Он не предлагал спасения или решений. Он просто позволял ему быть, развивать навыки, необходимые для существования. «Жизнь слишком тяжёлая штука, а умирать тебе пока рано. Побудь пока живым мертвецом». Даби не знал, что означают эти слова. Он просто продолжал существовать. Иногда это было тяжело — мысль о том, что ему не нужно искать смысла в жизни, что его оставили в покое, казалась одновременно успокаивающей и разрушительной. Он не стремился к восстановлению. Его тело заживало, но душа оставалась в мертвой точке, не двигаясь вперёд. Все действия становились рутинными и механическими. Всё сводилось к простому существованию — еда, сон, холод, тепло — без лишних размышлений о том, почему это нужно. В его мире не было места для чего-то большего. На острове ситуация действительно изменилась. Ему пришлось столкнуться с проблемами обустроя безопасного места, социумом и бесконечным потоком разнообразия картин. Море, лес, дети, скотобойня, работа на чайной плантации, традиционные вышитые костюмы, слезы, смех, похороны, чье-то рождение... Во всем водовороте то и дело запутаешься и что-то забудешь. Теперь вдруг плен у демонов под боком — Кио, Корнелия, сомнения, обучение дев, удар по лицу, лезвие у глаза, золотой образ с диковинными крыльями. В постоянном движении он не видел проблемы. Теперь мысли преобратали медленный характер — что делать, чего он хочет. Вопросы перепрыгивают с места на место посреди выжженой пустоши. Охотники были не лучшим решением— они его бросили и забыли, лишили свободы. Разве могло что-то измениться, если он вернётся сейчас? Что он там ищет? Если и демоны были злом во плоти — то только на войне. В замках и городах — они те же люди, выкарабкавшиеся из-под земли. Злые и добрые, жадные и опасные. Местами, мечтательные. Замок не звал. Не манил. Но и не отталкивал. Дарианна пыталась лишить его жизни, но и этот момент, почему-то, не стал звоночком. Сколько он в свои годы отбивался от ножа и удавки. Но его мучили терзания другого вида. Он терял голову. Даже будучи вдали от проклятого Ястреба, он не держал себя в руках, подобно Гарсии. Что здесь могло помочь? Казалось, бурлящее озеро вовращало к жизни. Позволяло почувтвовать давно забытый огонь. Возможность прожить тихую жизнь в нижних стенах замка уже не казалась такой уж бедой. Забросило его сюда, так забросило. Только нужно было возвращать к себе былой самоконтроль. Без него он не прожил бы и среди людей, и среди животных. Даби прислушивается к дыханию, занимает зазубренное положение в позе скрещенных ног, прикрывая глаза. Не до конца — чертов образ мог вспыхнуть, как огонёк спички. Раз, два, четыре, восемь... Считай в голове, представляй свое сознание в облике купола. Технике учили в средней школе, посреди залы с просторными высокими потолками, диковинными фантастическими узорами. Пылающие, тёплые, холодные мазки в строгих бесцветных оконтовках. Картины поддерживали воображение в детских головах, позволяли под размеренный негромкий голос представить надежный удерживающий купол. — Вот тут, смотри, — голос в голове ведет привкусом меда. Тойя открывает глаза и наивно опускает голову — в кость уткнулись кончики чужих пальцев. Смех над головой отливает золотистым светом. — Нет, закрой глаза, забавный. Представь, что заглядываешь внутрь себя, — немного помедлив, охотник с выразительной родинкой на щеке добавляет. — Это не больно. Поначалу это не работает. Охотник хмурится, наблюдая за его стараниями, в успокаивающем жесте лохматит яркие вихри волос. Подол его учителького костюма то и дело мелькал со стороны в сторону, закрывал от чужого внимания. Иногда глубокий голос звучал угрожающим рокотом для непоседливых детей. Следом за темнотой под веками вспыхивают первые искры — стойкий фиолетовый, ближе к прозрачному. Несмотря на тонкий отблеск невидимого света — что было внутри развидеть сразу не удавалось. — Что ты видишь, Грифф? Ребёнок в стороне отвечает натянуто, с неуверенностью. — Стена. Синяя. — Что за ней? — Не вижу. Учитель остается доволен и проходит ряды сидящих на полу детей неслышным павлином. Камень. Древесина. Смола. Тойя отвечать не хочет до последнего. — Он прозрачный. Липкий аромат спускается ближе, и он открывает глаза. Взгляд у охотника тревожный. — Прозрачный? А твёрдый? — Да, — он нагло врёт, стараясь не смотреть в глаза напротив. Купол странным образом вибрировал, бегал волнами, мерцающими солнечными бликами. Наставник поднимается, сравнивая его взглядом пристальнее обычного. Ищет ложь. — Постарайся, чтобы цвет был насыщеннее. Он должен закрывать тебя от чужих глаз, сдерживать эмоции. Тойя согласно кивает, но с подальшим не справляется. Купол, как был сиреневым и мягким, таким и остался. Ян его успокаивает. — Это чертов способ подготовить детей к большéй нагрузке. Чего нахмурился, будто от этого жизнь твоя зависит? Тогда Тойя лишь коротко огрызался. Ему всё казалось важным, и каждая ошибка была на вес проклятого золота, привязанного к шее. А купол всё никак не изменился. Переливается, мерцает, призрачный свет всё так же не позволяет увидеть что находится внутри. Даби закрывает глаза до конца, и угрожающий образ сразу бьётся о купол с характерным звонким эхом. Жар клубится у сирени, кричит диким ранним ястребом, кружившим над пиками гор. Но не пробивается насквозь. Вот тебе и самопознание. Купол извивается под ударами, дрожит, но упорно возвращается на место. Даби может отчётливо видеть, что копошится у него в груди, и это действительно помогает в некоторых ситуациях. Понимание того, что на тебя влияет, ведь необходимо для жизни? Тогда почему стены, ограничивающие сознание должны быть непроглядными? В следующий раз, когда он открывает глаза, тепла, как такого, нет. Прежний холод в венах и вокруг. В голове звенит тишина, крепкое осознание реальности. Может быть, если он станет почаще вспоминать об этой технике, эмоции не накроют с головой. По крайней мере, сейчас Даби чувствовал себя лучше обычного. Дыхание возвращалось к ритму, сердце игнорировало эмоции. Он свободно откидывается назад, падает спиной в прохладную колящую траву. Тишина в груди возвращала мысли в порядок. Те уже не крутились, не тянулись, летали парящими спокойными всполохами бесцветных линий. Внимание плавно переходило с неба на возвышающийся у головы полукруг темной листвы. Прохлада добавляла приятного умиротворения. Даби хмурится, когда с постепенно тянущимся временем в груди начинало покачивать прежнее безразличие. Бессилие подступает незаметно, осторожно, и он всё же приподнимается на руках, подсчитывая секунды в голове. Раз. Раз. Раз. Щелк. Он всё ещё в поле, недолгое время и уснёт. Былой мысли о побеге не было — та отдавала паникой и жжением, пряталась за невидимой сиренью. Теперь она его не контролировала. Дело было в чем-то ином. Он подумал о Ястребе. Не как об образе или жаре, как о буквах, сложенных в угрожающее рокочущее имя. Ястреб. Что в нем заставило голову пылать жаром. Глаза, голос, запах, внимание? Даби хмурится от собственных мыслей — кажется, всё, что могло управлять его мыслями, таилось под десткой защищающей фантазией. Но к демону его всё ещё тянет — мягко так, невозмутимо. Как будто он был в его жизни уже давно, изначально связанный с ним крепкой надежной нитью. Черт. Инстинкт — это врождённая, неизменная и автоматическая реакция организма на определённые стимулы, которая не требует осознанного контроля или размышлений. Это как внутренний импульс, что заставляет нас действовать определённым образом, не задумываясь о причинах. Инстинкты существуют у всех живых существ, и они служат для выживания, передачи генов или защиты. Несчастная же его голова! Осознание до того простое и необычное одновременно, что недолго записываться к Моане на осмотр. Хорошо, старшие омеги были правы — природу не обманешь. Даби полноценно садится, складывая руки в замок на коленях. Удивление отпускает его быстро, но прогоняет неудавшуюся апатию. Он справился с эмоциями, с самоконтролем, с образом отрешенного свободного человека. А его взяла и поставила на место небольшая часть собственного мозга. Браво. Однако, у него была хитрость, которая ставила природному существованию подножку — эволюция. Вряд-ли у его предков было такое же умение сводить всё в логическую цепочку и использовать нож против чернеющей гангрены. Он ведь может контролировать себя и свои проклятые инстинкты — понимание сути лишает его половины проблем и основная из них — утерянный контроль. Даби наверняка уверен, что справится — ощущение постоянного покоя не лишит его трезвости ума. Он поднимается на ноги, встряхиваясь от сухой травы — в этот раз дорога светила с востока.

***

Первые огни вырастают впереди, когда Даби выходит из чёртового леса. Дорога назад была куда хуже обычного — взобраться на холм в окружении зарослей и диких зверей было задачей со звездочкой. Праздник был в самом разгаре, он видел танцующих омег, слышал знакомую музыку. Вездесущей птицы не было видно. Даби едва находит вылазку из леса в сад — каменные тропы оставались неосвещенными. В голове ещё кружилось, из-под скоб лезла кровь. Подгадав удачный момент, когда охрана на что-то отвлечется, Даби вбегает тенью в знакомый проход. Кровь шумит в ушах, бьётся размеренным ритмом. Напасть не ловит его до самой комнаты. Корнелия оставила свою кровать, наверняка, убежав к омегам на развлечения. Даби прячет нож под изголовье, собирает вещи, отправляясь в купальни. Холодная вода остужает пыл, лишает следом крови и грязи. В знакомой сорочке ощущать себя непривычно. Только на пути назад его перехватывает тень. Гартерисс смотрит сверху вниз пристальным зелёным светом, лишая возможности отступить. — Ты почему не в комнате? — Сон плохой приснился. — Сон, да? О том, как через лес и сад домой вернулся? Даби замирает, не меняясь в лице. Гартерисс выживает долгие мгновения, прежде чем его черты странным образом обмякли. — Убежать удумал? — Может, и удумал. Но вернулся. — Не понравилось вне стен замка? — Наоборот, хорошо. Демоны интересные существа. Как люди. По Гартериссу видно — оправдание его посмешило, но что-то всё равно изменилось. — Серьёзно? Больше не видишь их варварами? Даби отходит на шаг в странном стремлении внутреннего голоса. Он с ним согласен и коротко склоняет голову. — Позволь попросить у тебя прощения за свои слова. Тогда, в первый день, я был груб. — Хватит, успокойся, — тон у демона веет спокойствием. Он поддерживает Даби за плечи, заставляя выравняться. — Да, я убежал. Я был уверен, что ощущения меня обманывают. Не может быть столько заботы за просто так. А в городе — праздник, ярмарка. Все счастливые, искренние. За городом — тишина. Я посидел, подумал... — И вернулся. — Вернулся. Гартерисс берет его под локоть, медленно уводя в сторону комнаты. — Что это за праздник? Демоны называли это... день братьев разумных? — Это касается видоизмененных демонов, — короткого объяснения хватает, чтобы Даби узнал причину. Вот тебе и горгоны. Гартерисс останавливает его у двери. — Сейчас ложись, отдохни. Сделаем вид, что этой истории не было. — Спасибо. Гартерисс закрывает за ним дверь, звуки шагов ещё несколько долгих секунд отбивают ритм от стен. Даби садится на кровать, выдыхая последнюю тревогу. Он почти не верит в реальность этой ситуации — его поймали с поличным и не лишили головы. Если это не удача, то что? Даби ложится в кровать, но спать всё равно не решается — побаивается неожиданно пестрящего сна. Даби поднимается спустя несколько мучительно долгих минут, зажигает свечи на столике, усаживаясь за книгу. В этот раз сюжет от ненависти до любви имел хотя бы малейший смысл и логику. Тишина и умиротворение наполняют комнату, отгорождая его от внешнего мира. Пока дверь снова не открывается.