Вестники бури

      В комнате не было так уютно, как прежде. Мира лежала на кровати с пушистым розовым пледом и бездумно смотрела в окно. Снег. Синички. Всё блестит в солнечных лучах, как будто всю землю усыпало яркими минералами и драгоценными камнями. Раньше это бы вызвало в девушке желание поваляться в сугробах и погулять, но сейчас — нет.       Потухший взгляд лениво перескочил на тумбочку. Там лежало несколько рождественских открыток: от Нэтти, от Альбуса и от Лизы. От Себастиана — ни весточки. Она так и не видела его с того самого дня. Будто он исчез вместе с Аделью.       Никогда на сердце у Кобаяши не было так пусто. Это холодное, безразличное чувство заполнило её грудь целиком, иногда мешая даже дышать. Она не чувствовала себя такой одинокой никогда в жизни. Разве что только в тот день, когда умерла её мама.       Мама. Нашла бы она правильные слова для Миры? Смогла бы утешить? Согреть своим теплом так, чтобы все тяжёлые чувства сбежали, как осмеянный боггарт? Этого уже никто не узнает.       От жалости к себе навернулись слёзы. Неужели это её судьба — бесконечно любить и бесконечно терять? Почему все самые дорогие и нужные вечно уходят от неё? И кто в таком случае будет следующим? Папа? Нэтти?       В дверь тихо постучали. Кобаяши утёрла слёзы рукавом зелёного свитера и выпрямилась на кровати. В комнату зашла Филомена. Она робко улыбнулась, на секунду обнажив передние зубы, — необычные и смешные, совсем как у зайца, — и присела на кровать в ногах у Миры.       — Хочешь вечером пойти на фейерверки?       — Не очень, — протянула Мира. — Но вы можете пойти без меня…       — Ещё чего! — взмахнула рукой Филомена. — Оставлять тебя одну на Рождество?! Ну уж нет!       В ответ девушка только пожала плечами — на иные социальные взаимодействия не хватало ни сил, ни желания. Филомена смотрела на неё с улыбкой. Тёплой, странной, как будто выжидающей.       — Я хотела рассказать тебе лично, — она взяла холодные ладони Миры в свои руки. — Скоро у тебя появится брат или сестра.       Сердце забилось быстрее, а на глаза мгновенно навернулись слёзы. Мира потянулась к животу Филомены. Такой тёплый, мягкий. Девушка закусила губу. Жизнь продолжается, множится, движется вперёд. Даже без мамы и без Адели. Их смерти — буквально ничто для человечества. Это так странно, ведь они украли у Кобаяши по части сердца.       — Ты беременна?       — Да. Пока не знаю, кто у нас будет: мальчик или девочка. Но… если будет девочка… Я подумала назвать её Аделью, чтобы память о твоей подруге была с тобой всегда. Как тебе такая идея?       — Мне очень нравится твоя идея, — прошептала Мира, пока слёзы бурным потоком стекали по её щекам.       — Иди сюда, моё солнышко!..       Филомена крепко обняла её, и девушка уткнулась лицом ей в плечо. Она не могла называть Филомену «мамой», просто не поворачивался язык. Но она любила её и чувствовала такую же любовь в ответ. Некоторые вещи не требуют слов.       Мира вынырнула в реальность в тот момент, когда Филомена начала с огромным усердием стирать слёзы с её лица, осыпая поцелуями.       — Ты хочешь кушать? Я ведь запекла целую индейку!       — Мне жалко индюшку, — сквозь слёзы проговорила Мира со смешком.       — Ну, тогда будешь есть брюссельскую капусту с картошкой! Её тебе не жалко?!       — Некоторые считают, что у растений тоже есть чувства…       — Ой! Милая моя, не начинай! Иди лучше к папе, пусть накрывает на стол!       В последний раз обняв Филомену, девушка вышла в зал. Там и обнаружился её папа, как всегда играющий в приставку. На экране телевизора мелькали то какие-то монстры, то дядька с мечом. Если некоторые вещи не требуют слов, то некоторые — никогда не меняются.       — Пап, — окликнула его Кобаяши, — иди принеси гуся.       — Гуся? Какого гуся? — рассеянно переспросил тот, не отрывая взгляда от игры.       — Того, который индейка, — вспомнила девушка, доставая с полки три бокала.       — Что?       — Пап, ты глупый?       — Нет. А ты?       — Я — да.       Занятая настоящими делам, Мира даже не заметила, как подошёл отец, положил руки ей на плечи, а потом обнял со спины.       — Ты никогда не была глупой, — прошептал он ей на ухо. — А даже если бы и была, я бы так же бесконечно любил тебя.       — Я скучала по тебе, — призналась девушка. — Ты так редко пишешь…       — Прости, я много работаю. Буду писать тебе чаще, хоть каждую неделю!       — Не будешь, — хмыкнула Кобаяши. — Ты же вечно про всё забываешь.       — Ну, о самом главном, — о тебе — я забыть не смогу никак и никогда.       Мира обернулась к отцу, разорвав объятия. Он всегда выглядел уставшим. Он правда много работал, часто срывался в Мунго даже посреди ночи — пациенты не могли ждать, ведь он работал хирургом. Это создавало ощущение какого-то фундаментального одиночества, с которым Кобаяши уже давно почти смирилась. Какой бы взрослой она ни была, ей всё ещё хотелось почувствовать себя маленькой девчонкой, сидящей на плечах надёжного папы. Где-нибудь посреди парка аттракционов, с мороженым в руках, которым она обязательно накапает ему на голову. Хоть иногда. Хоть раз в год.       Она теснее прижалась к отцу, внезапно почувствовав к нему огромную жалость. Ведь и он тоже хотел быть хорошим папой. Но он тоже жил свою первую жизнь и понимал, и умел далеко не всё на свете. Хотя и казался Мире самым умным человеком на Земле. Он был всего на пару лет старше, чем она сейчас, когда Мира родилась. Просто вчерашний студент Махотокоро, который с младенцем на руках балансировал между подработкой и обучением на медицинском.       — Я люблю тебя, папа.       — Я тоже люблю тебя, Мира-чан.       Стало теплее. И на душе, и в комнате, — оказалось, что Филомена уже сама открыла духовку.       — Вас только за Дарами Смерти посылать! — махнула она рукой безо всякой злобы или обиды. — Усаживайтесь за стол, давайте поедим.

///

      Вся семья сидела за столом молча. Идеальную тишину нарушал только редкий скрип столовых приборов по тарелкам да тихие шаги домашней эльфийки. Жизель шумным глотком отпила вина. Шла уже третья бутылка. Себастиан молча пялился в блюдо перед собой, лениво ковыряя кусок мяса. Есть ему не хотелось. Адриан занял место рядом с матерью — на противоположном конце длинного стола, за которым мог бы поместиться ещё десяток человек. Генри лениво потягивал виски, уткнувшись в газету, словно и не замечал сидящую рядом семью.       Складывалось ощущение, будто все они — совершенно чужие друг другу люди, которые никогда не собирались встречать это Рождество вместе. Чужие, далёкие, неродные.       Дрожащими руками Себастиан потянулся за вином. Единственное, что заходило ему хорошо — это алкоголь. Парень поправил спадающие на глаза грязные волосы и сморгнул. Перед глазами — опять она. Его руки на её шее. Его поцелуй в синие, холодные губы. Самый последний. По телу прошлась волна мурашек, и Себ опрокинул в себя бокал, выпивая до дна. Неуёмная, непреходящая тревога жалила его изнутри, обгладывала кости, перемешивала все органы, заставляла холодные ладони и спину обливаться потом.       — Может расскажете что-нибудь, мальчики? — уже откровенно пьяным голосом протянула Жизель, подпирая кулаками раскрасневшиеся щёки. — Мне так скучно с вами…       — Даже не знаю, чего же тебе рассказать, — Адриан кинул быстрый и колючий взгляд на брата. — Думаю, у отца должно найтись побольше историй. Он же теперь Министр Магии, а не мы.       — Я всё время провожу в Министерстве, — сухо откликнулся Генри, не отрывая глаз от газеты. — Я не могу распространяться о такой информации.       — В твоём любимом Министерстве, — захохотала Жизель, но глаза её были совсем невеселыми. — Уже нашёл себе там новенькую девочку-стажёрку?       — Перестань…       — Всё ещё скучаешь по суке, которая родила тебе этого выблядка? — завизжала Жизель, яростно мотнув головой в сторону Себастиана.       — Жизель! Заткни свою пасть! — отец мигом подскочил на ноги. — Неужели ты не успокоилась даже за семнадцать лет?!       Одним взмахом палочки он заставил бокал вылететь из рук жены. Тот упал на пол и разлетелся на осколки.       — Нет! — с яростной гордостью выкрикнула она. — Я никогда не хотела быть твоей ширмой, пока ты крутишь романы с грязнокровками!       — Ещё хоть одно слово про неё, и…       — Это только твоя вина! Это ты разрушаешь всё, к чему прикасаешься! — не переставала кричать Жизель. — Сначала ты сломал её, потом — меня! И теперь ты точно ищешь себе новую идиотку, которая так же поведётся на твои лживые речи!       Адриан зажмурился и руками зажал уши, чтобы не слушать очередной скандал родителей. С каждым годом обстановка между ними только накалялась: казалось, что тут уже не было ни любви, ни даже привычки или уважения. Только строгий и безжалостный брак по расчёту, которые так часто заключают чистокровные волшебники, чтобы укрепить своё положение в обществе.       — Как же ты меня заебала, чёртова дура!       Очнулся парень от громкого хлопка: это отец со всего маху ударил мать по лицу. Затем он быстрым шагом покинул столовую, обозлённый до крайности.       Мать магией призвала к себе бутылку и приложилась уже к ней. Слёзы лились из её красноватых глаз, оставляя на щеках испачканные тушью влажные дорожки. Путаясь в подоле своего роскошного платья, она приблизилась к Адриану, обняв его со спины и обдав пахнущим спиртом дыханием.       — Один ты есть у меня в целом мире. Мой сыночек… Ты единственный меня любишь…       Адриан замер в её чересчур крепких объятиях, уставившись на висящее на стене фамильное древо их рода.       — Собирай вещи, мой мальчик… Мы уходим… Поедем к дедушке… Поживём у дедушки, да… Я больше не стану терпеть твоего отца… Никогда, Мерлин, никогда больше…       Держа пьяную мать под руку, Адриан вывел её из столовой. В дверях — остановился и бросил прощальный взгляд на брата. Тот так и сидел, один, в центре этого длинного стола. Понурив голову, спрятав лицо и взгляд. Позвать ли и его тоже? Нет, не стоит. Пусть спасает себя сам. Если, конечно, захочет.       Через сколько-то времени в доме стало совсем тихо. Отец ушёл, Жизель с Адрианом — тоже. Остался один Себастиан да парочка эльфов. Он опрокинул в себя недопитый стакан, оставленный кем-то. Пустым взглядом обвёл богатый стол и вышел в коридор, направляясь в ванную комнату.       Уставился в своё отражение. Спутанные грязные волосы, пустые тупые глаза, лёгкая щетина, пятно от вина на белой рубашке. Весь этот образ вызывал в Себастиане такое омерзение, что он был готов блевать. Из глаз полились слёзы. Яростным ударом парень разбил зеркало перед собой, чтобы убить эту отвратительную картину.       Ничто в целом мире не способно оправдать его поступок. Ни-что. Его руки на её шее. Его поцелуй в синие, холодные губы. Себастиан бессильно завыл, руками хватаясь за волосы. Взгляд упал на осколки. Часть — в раковине, часть — на полу. Ему хватит одного, самого острого. Только одного.       От частого, жаркого дыхания осколок запотел. Себастиан покрепче сжал его в ладони, безразлично наблюдая за потёками крови. Остриё уткнулось в сгиб кисти. Одним уверенным движением он рассёк руку до самого локтя, перечеркнул Тёмную Метку. Глубокий порез заставил клеймо разделиться на две половинки. И это была победа для Себастиана. Теперь он свободен от неё.       В исступлении Беррт продолжал уничтожать эту ёбаную Метку. Ещё порез, и ещё, и ещё, и ещё, и ещё. Пока от ужасного клейма не осталось одно лишь кровавое месиво из рваных ран.       Весь пол уже в крови — как неосмотрительно. Чтобы избавить домовиков от лишних хлопот, Себастиан, не видя, сел в ванную и открыл горячую воду. В глазах уже начинало темнеть, и комната плыла и кружилась — то ли от вина, то ли от потери крови. Наконец-то всё закончится.