Досъемки

— Значит, я ему и говорю: ты бы набрал меня днем, а не в полпервого ночи — может, я бы и приехала. А сейчас я что? Девочка на побегушках — к тебе среди ночи ехать? Это как называется? Одной рукой гримерша терла его щеку спонжем с телесно-желтым тоном, другой — обмакивала подушечку пальца в круглую баночку с красным оттенком и легкими касаниями наносила его на висок и скулу. Яркий искусственный свет бил Рузилю в глаза, заставляя его слегка щуриться. — Да-а… он, конечно, тот ещё мудак… — устало ответила ей коллега, протирая соседнее зеркало. Дверь вагончика резко отворилась, с улицы ворвался запах свежести и прохлады. Взъерошенная голова помощницы режиссера просунулась в проём. — Минекаев, тебя к режиссеру! Там свежие правки в сцену! — Ага, сейчас подойду! Он резко встал с кресла, и пальцы гримерши слегка мазнули по его щеке, оставив длинный шлейф красного. — Эй, красавчик! Ты куда? Ещё фингал не до конца наложен… — Я сейчас, там срочно сказали. Как же он был рад выбраться из душного вагончика. С утра как-то не было настроения, накатывала усталость. Он прошел мимо нескольких машин, кто-то нес массивные бревна для реквизита и почти задел его. Прошел мимо трейлера с едой — в животе неприятно потянуло от голода. Наконец-то он дошел до группы людей в стороне. Там стояли уличные обогреватели, но в них не было нужды — вокруг режиссера и оператора столпилось столько людей, что от одного их дыхания температура уже казалась на пару градусов выше. Режиссер, второй режиссер и оператор сидели в массивных куртках напротив стола с маленьким монитором, на котором отсматривали свежий материал. Рузиль протолкнулся плечом к режиссеру. — Звали, Петр Валерьевич? — Да, Рузиль, подойдите, вот взгляните на плейбек. Как вам кажется, что надо добавить? Рузиль поморщился. Подошел и внимательно отсмотрел двухминутную сцену, снятую полчаса назад. Она ему совсем не понравилась. — Не знаю… Ну, я могу, например, чем-то занять себя в кадре. Чтобы что-то делать… — Делать? Вам так кажется? — Ну, например, какое-нибудь параллельное действие — жвачку или еду… Почему он должен это объяснять? Здесь же видно — не хватает физики в кадре. — А что… да, это идея. Давайте так и сделаем. Спасибо вам. Можете идти, не хочу задерживать сильно гримеров. Рузиль поплелся обратно. Голова так ни кстати разболелась. Душно и долго. Все не то. Нафига его вообще вызывали? Зашел в гримерку и рухнул в кресло. Потянулся за телефоном. Проверил новые сообщения на закрытом экране. Их было градом — от агента, ассистента режиссера, директ в Инстаграмме, малоизвестные люди звали на фотосеты и интервью. Он рутинно пробежал глазами. Но не было того, чего он ждал. Отрешенно положил телефон обратно, так и не отвечая никому. Гримерша продолжила наносить тон рваными движениями. *** Вечером после смены он вернулся к себе в комнату. Не включая света, разделся и лег в холодные хрустящие простыни, устремил взгляд в окно на беззвездное небо. При выключенном в комнате светом ему отчетливо были видны переливы темно-сизых облаков, сквозь которые просвечивал полумесяц. Он жил в комнате один и не хотел, чтобы к нему кого-то подселяли. Это было его условием в контракте. Потянулся за телефоном. Опять ничего. Открыл Инстаграм. Увидел, что у Леона появилась сторис. Приподнялся на локтях и кликнул по иконке. Только для своих — зеленый кружок в углу. Вот он стоит в каком то клубе… Слава рядом. Выпивка. Много людей вокруг. Рузиль выключил экран одним движением и швырнул телефона на соседнюю, нетронутую кровать. Так и лежал — уткнувшись лицом в подушку. Вдруг он услышал вибрацию. Подскочил, путаясь в одеяле, и схватил телефон. «Как ты там? Как новые съемки?» Рузиль расплылся в улыбке, вальяжно развалился на кровати. «да так, неплохо, коллеги хорошие. Трибунцев — классный чел. Но в остальном как-то не знаю» «?» «как-то совсем не так, как на наших съемках… нет такого же ощущения… семьи, что ли» «А в комнате с кем?» «один» «И я один» «а ты разве не со Славой в клубе?» «Я оттуда ушел, вот еду уже в такси» «Ну ты и пенсионеееер… еще ж двенадцати нет» Телефон замолчал. Леон больше ничего не писал. Рузиль достал текст, чтобы перечитать и подготовиться к завтрашнему дню. Не надо было ему про пенсионера писать… Блин. Текст не шел в голову. Телефон все молчал. Усилием воли он заставил себя сосредоточиться. Привычным движением руки взял карандаш — стал подчеркивать, выписывать, делать пометки. Положил телефон рядом, экраном вверх. *** Утром он проснулся от неприятного звука будильника. Будто резануло по мозгам. В комнату пробирался тусклый серый свет из-под занавесок. Еле-еле удалось продрать глаза. И так рано сегодня надо… Проверил телефон. Нет новых сообщений. В зеркале в ванной увидел себя совсем помятым… Стоял и смотрел на себя, не мигая. Волосы все какие-то растрепанные, глаза опухшие, щеки ввалились… Что-же происходит с ним?.. Тут грима накладывать и накладывать, подумал он, пока брился. Продюсер сказал, что большинство сцен будут сниматься в Ярославле, а тут, в Рыбинске, — только несколько. Отелей было немного, и его поселили в небольшое желтое здание в несколько этажей — советского вида и с такими же интерьерами. Он вышел из гостиницы быстрым шагом. На площадке работа уже кипела вовсю. Костюмеры, реквизит, декорации — что-то доделывалось на ходу, что-то привезли из Москвы. Двое декораторов спорили о цвете стены с оператором. Световик ругался, что привезли не те лампы, и расспрашивал помощника режиссера, сколько времени осталось до начала съемок, чтобы успеть вернуться. Типичный бедлам, который обычно вдохновлял Рузиля и веселил. Но сегодня все вокруг раздражало. Он сидел уже долгое время в пустом костюмерном вагончике, пахнущем барахолкой, и ждал, когда его позовут. Рассеяно переворачивал страницы газеты на столе, не читая текст, а только поверхностно разглядывая шрифт. Перевернул страницу. Ожидание. Вот и вся жизнь. Ожидание, когда вызовут на его роль. Перевернул страницу ещё раз. Сколько он сейчас здесь сидит в гриме? Сказали быть готовым через час. Прошло три, не меньше. Он взглянул на телефон. Перелистнул с шумом страницу — так, что она порвалась. Блять. Реквизит попортил. Крепостной театр. Вся жизнь моя, блять, — это крепостной театр, где счастлив, что барин выдал роль. Где за мной стоит очередь тех, кто дышит в затылок, а я просто счастлив, что дали хоть что-то. Перевернул порванную страницу. Девяносто процентов времени работы киноактера — это просто сидишь и ждешь. А потом ждешь. И еще раз ждешь. А что потом? А, правильно! Ждешь! Как его бесило все… Как хотелось ему все бросить и сорваться в Москву. Нельзя. Ждешь. А потом? …ага, все верно. Рядом с ним лежал телефон, экраном вверх. Рузиль то и дело кидал короткие взгляды на него. Внутри что-то сжирало, и он одновременно злился на себя за то, что чего-то ждет. Телефон провибрировал. «Да там в клубе… не хотелось без тебя как-то» Рузиль уставился в экран телефона. Внутри что-то дрогнуло. Заулыбался. Тут же натянул на себя капюшон, потер лоб и прикусил губу, продолжая улыбаться. Хорошо, что он один сейчас в вагончике, — почему-то подумалось ему. Так и застыл с открытым чатом. Начал писать: «я думал ты обиделся». Подумал и стер. «ты до какого в москве?», — отправил. «До послезавтра.» Рузиль продолжал смотреть в чат, ничего не отвечая. «Приедешь? в д» — пришло еще одно сообщение. Вдруг дверь вагончика отворилась. — Минекаев, на площадку. Рузиль сунул телефон в карман и поспешно вышел. *** Черная тягучая кровь. Металлический привкус во рту. Рузиль смотрит вниз на свой живот, от клинка тянется длинной липкой черной жижей нитка из его живота. Леон стоит так рядом. Он так близко. Он чувствует его горячую ладонь на своей талии. А другой рукой Леон вонзает в него нож. И вытаскивает длинное, лоснящееся от крови лезвие. Вонзает еще. Еще. Рузиль смотрит ему в глаза. Чистый голубой лед. Еще удар. Рузиль берется пальцами за клинок, не отрывая взгляда. Клинок режет кожу пальцев. Он ударяет себя клинком в живот сам. Еще. Еще. Умереть. Не чувствовать. Чувствовать только это холодное пламя лезвия, которое рвет его внутри. Еще. Еще. Стекает по пальцам. Проворачивает нож внутри себя. Убивает себя. Он открыл глаза — его била дрожь. Было нестерпимо жарко. Простыня под ним была мокрая от пота, на лбу — испарина. За окном еще темно. Он потянулся за телефоном и посмотрел на часы. 4:22 В горле першит. Саднит. Дерет. Ох, нет, только не это. Нельзя сейчас болеть — вдруг сядет голос… Завтра такой плотный день, столько всего. Нельзя, совсем нельзя… Надо встать, что-то сделать с этим, надеть футболку, найти чайник… что-то сделать надо срочно! Больно глотать. Все тело крутит. Он не может встать. Закрывает глаза. Лед. Кровь. Нож. Открывает. За что?.. «Ты так и не отправил ответ…» — сказал откуда-то голос. Я не отправил, потому что не знаю. Куда я поеду? Как? Когда? Это невозможно. Проекты все распланированы до конца следующего года, а вместе с ними — интервью и все остальное. Надо выбросить из головы и жить дальше. Всё уже. Съемки закончились, он просто друг. Что я там забыл? Кому я там нужен? Это нереально все. Бред какой-то — в такую даль ехать. Закрывает глаза. Нескончаемая ночь. Он сделал над собой усилие, встал и стянул одеяло с соседней кровати. Вот. Так лучше. Хоть что-то. В этот момент стало как-то страшно — что он лежит тут совсем один, в ночи. Никого нет рядом. Еще этот странный сон. Отчего это ощущение, что он наполовину все еще там, во сне? Особенно, если лечь вот так… как лежал… Словно тело, сами руки и ноги обладают памятью — и ведут обратно туда, где он был. И где был он. Он перевернулся на другой бок. Сон не шел. Внутри начала подниматься паника — осталось два часа до подъема. Если он сейчас не уснет, то весь день будет вялым и медлительным. А это будет ужас. …Когда их легкое общение скатилось в вот это? Он почему-то не мог — не в силах был взять телефон в руки и написать спокойно: не приеду. Или: приеду, но не скоро. Рука становилась тяжелой, многотонной. Суставы выкручивало. Тело словно разваливалось на части. Неужели грипп? Блин, да что такое…! Может, у них есть медик на площадке? Должен же быть, по уставу положено, ну? Даст что-нибудь завтра… Блин, как встать-то с кровати завтра? Сможет ли он? Он выдохнул. Все равно уже ничего не сделать. Просто сдаться этому. Какое-то странное отречение появилось в нем. Парадоксально… Почему-то захотелось открыть окно и впустить холодный, морозный воздух в комнату. Он взял в руки телефон. «Я приеду.» И ебись оно всё конем. Пошло оно всё нахер. Вот вообще всё. Увидел надпись «Онлайн» под именем и две голубые галочки — прочитано. Уставился в экран. Просто смотрел, пытаясь понять вообще, что к чему. В груди разливалось что-то непонятное… мешало дышать. С чего это он не спит так поздно? Или — так рано? Хотя… может, в клубе где-то просто тусит? Или с друзьями веселится? Удалось заснуть только под утро. И то — на час, не больше. Простыни сбились в одну мятую складку. Он вышел из гостиницы на подламывающихся ногах. По спине то и дело пробегал озноб. Словно кожа стала особенно чувствительной и болезненно отзывалась на любое прикосновение одежды. Пункт сбора на сегодня находился недалеко от гостиницы. Он доплелся до старого двухэтажного советского здания, возле которого толпилась съемочная группа и загружала технику в машины. Около здания, на облупленной скамейке, сидел его партнер по съемкам и отрешенно смотрел вдаль. — Ты какой-то бледный сегодня. Завтракал? — спросил Трибунцев, разворачиваясь к нему и пристально вглядываясь. — Да-да, все нормально. Что у нас сейчас по расписанию? — Часть реквизита не доехала, разбираются сейчас… — Аа, ясно. — Слушай, дружок, ты бы пошел все-таки внутрь. Там чай, кофе. Может, взбодришься. — Ага, хорошее дело. Вам захватить что-нибудь? — Ага, тоже чаек вынеси, будь добр, когда обратно пойдешь. Рузиль потянулся к зданию, прилегающему к площадке. Внутри желтым светом подергивались лампы. Он налил себе горячего чая в одноразовый бумажный стаканчик, обхватил его двумя руками и присел на стул сбоку. Продержаться бы. Как назло, сегодня сцены с лодкой этой ебучей, с водой… Весь день на холоде. Нельзя, чтобы кто-нибудь заметил… Подумают, что не справляется. Запомнят. Будут относится снисходительно. Нет… нельзя. Продержаться всего лишь день. Завтра сцен не так много. А уж один день он выдержит, ведь правда? Внутри — странная отрешенность. Почти азарт. Все вокруг казалось подернутым пленкой, цвета и формы лезли в глаза, были чересчур выпуклыми… Желтоватые, почти гнойного оттенка стены… Облупившаяся штукатурка свисала струпьями. Что это вообще было раньше? ДК?.. Все немного плавало в воздухе. У него сейчас температура — заметил он, как будто речь шла о ком-то другом. Бумажный стаканчик обжигал руки, возвращал в реальность. Приятной тяжестью придавливал. Казалось, он сейчас прожжет ему ладони. И вместе с этим — странная болезненная бодрость. У него лихорадочно блестели глаза, и он облизывал сухие губы. Горло по-прежнему болело — ещё сильнее, чем ночью. Но нос дышал свободно, чем причинял дополнительную боль при каждом вдохе. От откинулся на спинку стула и закрыл глаза. Перед глазами всплыли картины — как в детстве, с пацанами, летом они обдирали высокий зеленый куст с какими-то ягодами, за школой. Солнце светило сквозь листву, делая ее ярко-салатовой на просвет. Было тепло. Время каникул, время свободы и счастья, которое никогда не закончится. — Не ешь эти, это волчья ягода, — показал пальцем Лешка на верхнюю ветку с тяжелой темной гроздью. — Что это? — Съешь — умрешь! — Не правда! — Правда! Рузиль посмотрел с вызовом в голубые, почти прозрачные глаза лучшего друга и засунул в рот гроздь пыльных теплых ягод с куста. — Дурак! Ты щас сдохнешь! — тот стал трясти его, держа за футболку. — Выплюнь! — Не буду, — продолжал он жевать, и темный сок лился изо рта. Рот вязало горечью. Но он жевал дальше, нагло уставившись… Лешка бросил его трясти и застыл, глядя на него. Словно ждал, что тот забьется в конвульсиях и умрет. Рузиль выплюнул то, что жевал, и показал черный от ягод язык. — Ты все равно умрешь! Сок уже в тебе!.. …Как давно это было. Кажется, вечность назад. А то время как будто застыло где-то и такое настоящее, что можно дотянуться рукой. Как будто оно все еще там. Он вспомнил, как сильно хотел вырваться из своего маленького городка, когда вырос. Это была буквально идея фикс. А теперь что? Сидит больной в разбитом коридоре. Да, живет в Москве, снимается без перерыва… а почему-то сидит и вспоминает детство. Как будто заглянул за кулисы мечты, ожидая там увидеть большой золотой город счастья и света, а увидел щербатый пыльный пол и оставленную кем-то поломанную мебель. Затем он подумал о своей пустой московской квартире. Почему-то туда сейчас совсем не хотелось. А куда хочется? — что-то предательски спрашивало его. …И друзья со школы вели теперь себя с ним странно. Они переписывались, но он чувствовал, что они не знают, как с ним быть. Некоторые просили денег. Кто-то без конца расспрашивал про сериал. Он уже привык к тому, что люди, походу, вообще не отделяют его от роли. Подходят на улице, хлопают по плечу, зовут Маратом. Как бы не прилипло это к нему… Ммм, а хочется-то куда? Он открыл глаза и встрепенулся. Совсем куда-то его развезло. Непонятно, сколько времени прошло… Он вспомнил, что Трибунцев тоже хотел чай, сделал над собой титаническое усилие, чтобы подняться, налил второй стакан и вышел на улицу. Тот сидел на том же месте, смотрел издалека, как несколько человек пакуют технику в грузовик. — Все. Отправляемся сейчас, ты вовремя вышел. — Тимофей Владимирович, вот ваш чай… — Спасибо, дорогой! — потянулся он к стаканчику руками. — Тебе полегчало? — Да вродь нормально, покатит. — А что это ты такой квелый… ты, случаем, не.? — сделал он пространный жест в воздухе двумя пальцами. — Что?! Нет, что вы! Не знаю… Простудился слегка, может, пройдет… — А-а, ну ты это, не обижайся… Со многими актерами работал, некоторые без этого и не выходят. — Разве за это… того… не увольняют? — Ну-у, смотря кто… Жора Крыжовников бы не потерпел, но многие закрывают глаза — лишь бы сыграл. — Жесть… — Ну, жесть не жесть, ты главное — подальше держись. Поверь, теперь народу будет много вокруг тебя, кто бесплатно предложит. Видел я таких, кто на этом в таком юном возрасте погорел. Москва… — Слушайте, я даже не пробовал никогда. Я не по этой части вообще… А вообще кто, если не секрет? — По машинам! — прервал их второй ассистент режиссера с большой папкой в руках. Они оба встали и пошли за ним вдоль стоянки. — Да проще сказать, кто не… — бросил на ходу Трибунцев.