Досъемки

Врун он, вот он кто. Рузиль проснулся и долго смотрел в окно — на предрассветное небо, которое пересекали самолеты, оставляя белые следы в высоте. Отчаянно захотелось курить… Врун, вот и всё. И все вокруг — это ложь. И дружба их эта — тоже ложь. Потому что всё это неправда. Не друг он Леону. А не знаю кто… Может, где-то в квартире есть сигареты? Какое-то странное расщепление сознания… Когда он с ним, с Леоном, то будто играет в друга — такого, почти как брата. А на самом деле врет и себе, и ему. Зачем врет? Ну, понятно зачем… Но ведь это все равно ложь. Тогда зачем, спрашивается?.. Зачем это все?! Да не, какие сигареты… Блять, хоть бычки из пепельницы доставай. Кругом одна сплошная ложь. Было бы проще, если б он признался, и Леон бы его послал. Это, пожалуй, был бы самый лучший вариант. Но ведь он не только врун. Он еще и трус. И признаться не может… Что вчера стоило поцеловать, получить порцию отвращения — и съебаться нахуй в отель. Но неет… Он же хочет сберечь «дружбу». Хуйня это все. Нет у них никакой дружбы. Так не дружат. Рузиль с силой поднял себя с кровати. Леон еще спал. За окном светало. Накинув ветровку, он вышел из квартиры, прихватив ключи и мягко прикрыв за собой дверь. Даже не знаю, где здесь сигареты продаются, — подумал он. Выскочил с телефоном и парой купюр. Врун и трус, — думал он, спускаясь на лифте. Когда он в это превратился? На улице было еще слегка прохладно. Улицы почти пусты, лишь пара владельцев собак вдалеке. Рузиль безуспешно шарил глазами по окрестностям, прежде чем догадался погуглить табачные магазины. Недалеко оказался маленький супермаркет. Купил пачку и вернулся. Леон еще не успел проснуться, в квартире было по-прежнему тихо. Рузиль вышел на балкон. Закурил. Охуенно. Задумчиво посмотрел на зажженную сигарету в руке. Курил только на съемках — когда нужно было для кадра. А сейчас?.. Что за пьеса, так сказать? Куда он катится? Что это все с ним делает? Похуй. Докурил первую и сразу взялся за следующую. Голова слегка кружилась. — Что ты здесь? — спросил Леон, выходя на балкон в одних домашних шортах. — Да ниче… — Ты же не куришь?.. Зачем? — А затем, Леон! Хочу — и курю! — сказал и ощутил стыд. Закрыл лицо рукой. — Тебе так плохо со мной, что ты курить начал? — Не говори ерунды… К тому времени как они вышли из дома, солнце уже прогрело воздух. Рузиль молча рухнул на переднее пассажирское кресло. Леон молчал. Все становилось пугающе непохожим на ту беззаботность, что была раньше. Рузилю и не хотелось больше врать, но и правду сказать не было сил. Оставалась какая-то тупая боль в сердце. Невозможно быть настоящим. Постоянно притворяться, что белое — это черное, а черное — это белое, он больше не мог. Но что делать — не знал тоже. У него никогда не было таких чувств ни к кому: ни к девушке, ни к парню. Так, чтобы до скрежета в зубах… И внутри поднимался протест. Он не выбирал это! Почему так?! — Так и будешь молчать? В чем дело, может, скажешь? Что я не так сделал? — спросил Леон. — Слушай, да все нормально… Просто шея затекла, как-то проснулся, не с той ноги встал… — Рузилю стало стыдно за свое вспыльчивое поведение утром. Он вдруг понял, как это могло выглядеть со стороны. Как подросток какой-то, чесслово. — Да, диван, может, не очень удобный… Хочешь, я могу просто подвинуться, и ты можешь на моей кровати спать? Кровать большая, а мне без проблем — я крепко сплю… Рузиль напрягся… Что-то внутри словно проломилось, и он почувствовал, как по телу разливается нечто тягучее, делая его мягким и податливым, а разум — запутанным. И в тот же момент он с раздражением понял, что совсем не может это контролировать. — Да нет, наверное… Посмотрим, — последнее слово он добавил, подчиняясь тому тягучему, что в нем распространялось и что он уже сам в себе ненавидел. Они подъехали к небольшому по дубайским меркам зданию возле яхт-клуба. Зашли внутрь и поднялись на верхний этаж. Сели за столик у окна — с видом на море и на припаркованные катера и лодки. — Че будем брать? — спросил Рузиль. — Не знаю… Чем ты обычно завтракаешь? — Да нет у меня никакого «обычно». Обычно подрываюсь с будильником и выбегаю на улицу, а дальше — что перепадет… Что ты обычно здесь берешь? — У них есть классические завтраки: яйца, омлет… даже сырники есть. Русские здесь часто завтракают. — Ну давай сырники, заценим, че как. Они сделали заказ. — Часто сюда ходишь? Ниче тут, вид красивый… — Ага, довольно часто. Иногда каждые выходные, ещё с мамой и отчимом. — А что с твоим отцом, кстати? Если ты можешь, конечно, об этом говорить… — Да не о чем особо говорить… Его не стало, когда я ещё маленький был, — Леон уставился на скатерть и стал теребить ее ногтем. — Потом, через несколько лет, мама встретила Антона. Он хороший, но мы все равно не сказать, что слишком сблизились. Но, может, ещё из-за того, что он довольно часто пропадал на съемках своих… Мама стала его агентом. Ну а потом и моим. В первый раз я у него, кстати, снялся — вместе с ним то есть, в его сериале. Но я тогда маленький совсем был, у меня там пара слов всего… А ты? Ты, кстати, тоже никогда не рассказывал про свое детство. Леон откинулся на спинку дивана и наконец-то поднял на него глаза. Рузилю стало немного неловко — сам начал этот разговор, но внутри давно назревал вопрос, и как-то показалось, что почему бы аккуратно не задать… Но теперь он подумал, что, может, и не стоило. И не только потому, что не хотелось, чтобы Леон вспоминал прошлое, но и сам Рузиль не хотел вспоминать ничего за пределами этого кафе, города, страны. Будто если не думать — то и нет всего этого остального мира. — Да я не знаю, что тебе про детство рассказать… Ну тоже так. Тоже отца не стало. Тоже, когда я ещё маленьким был. И было тяжело, — голос Рузиля чуть напрягся. — Нас четверо, детей. И из мальчиков я — старший. Сразу за главного мужчину стал… Это как-то, знаешь, тоже влияет. Сразу столько ответственности, хотя что там… Я шкет мелкий был. Маму жалко. Она много работала, чтобы нас прокормить. Отчасти поэтому я и хотел из своего города уехать — чтобы хоть что-то зарабатывать и отсылать домой. Она многое для меня сделала, чтобы я мог в Москву переехать… Хоть сейчас, наконец, могу ей помогать. Да вот и всё. Что тебе рассказывать?.. Как бедно жил? Да ты и не представляешь такое, наверное, — улыбнулся Рузиль. — Денег, как в Москву переехал, поначалу еле хватало на еду и проезд до универа. Сейчас лучше, слава богу. Ну вот, в общем, и всё. Я выставлять это как какое-то геройство не хочу — полстраны так живет. И в любом случае стало лучше. Но цену деньгам я знаю… — он рассеяно посмотрел вбок и уставился в окно, подперев рукой голову. Леон, не отрываясь, смотрел на него все это время, пока тот говорил. Рузиль посмотрел ему в глаза — и почувствовал, что не может отвести взгляд. Почему — сам не знал. Принесли еду. После завтрака они снова заговорили о работе, о проектах, которые ждут их в следующем году. — А кстати, — неожиданно для самого себя начал Рузиль. У него свербило внутри, он то и дело возвращался к этому в мыслях и понял: единственный способ освободиться — это спросить. — Я видел там у тебя две зубные щетки… Кого ты там прячешь? С девушкой меня своей не знакомил… Леон улыбнулся: — Да не, какая девушка… Это друг пару раз у меня ночевал. У него ремонт был — вот и оставил. — Че за друг? — Да ты его видел, на вечеринке. Рузиль решил, что ему лучше замолчать сейчас, чтобы не съязвить чего лишнего. В этот момент позади Леона появилась фигура худощавого, моложавого мужчины средних лет. На нём была в расстегнутая на верхние пуговицы рубашка и дорогой пиджак. Чуть удлиненные волосы зачесаны волной назад, на подбородке — аккуратная щетина. Рузиль не сразу его узнал. Мужчина подошел к Леону и хлопнул его по плечу: — Леон! Вот ты где! Я так и знал, что тебя здесь увижу! Даже встречу тут по работе назначил — и, смотри, угадал! Леон поперхнулся кофе. — Ты как здесь?.. Что? — Это я тебя спросить хочу — что?! Так тихо с Нового Года исчез, даже «пока» не сказал! На сообщения не отвечаешь который день… — Я отвечал… — Ну да, два слова написал — и всё! Так не пойдет, Леон… Леон, пряча глаза, повернулся к Рузилю: — Рузиль, может, ты помнишь — это Виталий. С вечеринки. — Помню, — буркнул Рузиль и скрестил руки на груди. Виталий бесцеремонно плюхнулся на диван рядом с Леоном и положил руку ему на плечо. — Ты зачем так, а? Нехорошо… Ну да ладно, понимаю! Коллега из Москвы приехал, уважить хотел… — Это не коллега. Это друг. Виталий сверкнул глазами на Рузиля, затем взял кружку кофе Леона и отпил. — Ну а слушай, чего вы там в квартире жметесь? Пойдемте все вместе погуляем… Съездим куда-нибудь? Рузиль продолжал сверлить его взглядом. — Не имел честь познакомиться поближе, — с легким напором сказал Виталий. Его рука по-прежнему лежала на плече Леона, и тот попытался едва заметно выкрутиться. — Какими судьбами? Надолго ли? — Не очень. А что? — А что «а что»? Вы уедете, а Леончик останется — грустить будет. А когда Леончик грустит, то у него такие глаза… как у котенка брошенного. Мне, знаете ли, душу разрывает… — Эй, хорош. Ты выпил, что ли, где-то? Тебя чего-то несет… — убрал его руку с плеча Леон. Рука переползла и сжала его колено. Виталий поддался вперед, наклоняясь к столу. — Да, может, и выпил! Как, кстати, тачка? Фурычит? Что скажешь, оценил? Рузиль вопросительно посмотрел на Леона. Так вот, значит, чья это машина… — Да, спасибо, ездит хорошо. Тебе вернуть? — Да нет! Что ты сразу в бутылку полез? Я же сказал — езди, сколько хочешь, у меня их несколько. Могу и другую дать — коллегу своего повозишь… Расскажи-ка мне, Рузиль, правильно, так? Расскажи-ка мне, как вы с Леончиком-то нашим познакомились? Рузиль продолжал смотреть на него. Сжал в руке стакан из-под сока. — Не знаю, что вам сказать… На съемках, как вы сами отметили. — Ой, а мы на «вы»? Извините, не признал… Вы, как Леончик, из Санкт-Петербурга? Я ведь с маменькой их знаком — она мне как сестра! Все для нее сделаю! Вот попросила за сыном приглядеть… Уж как могу, знаете ли… — Ты говорил, встреча у тебя здесь была. Ты на ней так наебенился? — спросил Леон. — На ней, мой хороший. Дом продал только что. На Пальме. Тот самый, который тебе понравился. Помнишь? Ты не захотел там жить — вот и продал! — Не захотел… — Леон всё так же смотрел в скатерть. — Мне лучше одному. — А зря! Я бы тебе там целый этаж выделил! Живи — не хочу! Коллег води, друзей води… Дядя Виталий — простой человек, компанию любит. А таких красивых коллег, как этот, — тем более, — он театрально подмигнул Рузилю, но при этом презрительно поморщился. Рузиля обдало отвращением. Он переводил взгляд с Виталия на Леона и не мог ничего понять. От всей этой ситуации он начал закипать. Его кулаки, сложенные на груди, непроизвольно сжались. Он глубоко вдохнул, чтобы успокоиться, и отвел взгляд в окно. Почему Леон это терпит? Кто этот тип вообще? — А вы чем здесь занимаетесь? Машинами торгуете? — Нет, уважаемый. Не машинами — кому они тут сдались, их тут как собак… Недвижка. Квартиры там, дома — ну все разное в этом духе… А Леончик мне помогает, правильно, Леончик? — с нажимом спросил он. — Когда телефон в руки берет. Помогает мне с переводом. Английский-то я знаю худо-бедно, а вот с французским и китайским — тут подмога нужна. — Ну, китайский у меня плохо. Я как из Питера уехал, так почти не учил его. — Ну ничего, иногда хоть немного — уже хорошо, правильно? Хороший, хороший ты у меня! Золотце. Говорю — золото-мальчик… Рука Виталия все еще сжимала колено Леона. Тот весь словно сжался, продолжая смотреть в свою кружку. Затем он наконец оторвал чужую руку от себя. — Ну-у… кофе у меня закончился… Рузиль, что-нибудь ещё будешь? — Нет, я, пожалуй, сыт, — сказал Рузиль и с вызовом посмотрел на Виталия. — Ну, ребята, я что, вам есть мешаю? Я же всего лишь соскучился, — он развернулся к Леону. — Ты бери трубку, когда я звоню, если не хочешь, чтоб я тебя по городу искал. Леон по-прежнему сидел, не двигаясь. Затем посмотрел на Рузиля, игнорируя вопрос, будто Виталия рядом вовсе не было. — Может, тогда двинем? Рузиль кивнул. — Я тогда на кассу, рассчитаюсь, чтоб долго не ждать, — сказал Леон и вышел из-за стола. Рузиль и Виталий остались вдвоём. Виталий сидел напротив с играющей полуулыбкой и масляными глазами. — Эй, я смотрю, какая у вас дружба крепкая… Один раз встретились — и ты аж сюда прилетел… Рузиль вспыхнул и покраснел. С усилием сжал салфетку, лежавшую перед ним. — Не зарывайтесь. Я не Леон, могу и в рожу дать. — Ты-то, конечно, по тебе видно… Но только знаешь что? Ты уедешь, а Леончик останется, как я уже сказал... Нравлюсь я тебе или нет — он живет в моей квартире, катается на моей тачиле, работает на меня. Как думаешь, что дальше? — он многозначительно посмотрел на Рузиля. Еще прежде чем смысл этих слов мог достичь его сознания, Рузиль встал из-за стола, стиснув челюсть, и положил кулаки на стол. Он уставился на Виталия, пытаясь понять, что тот имеет в виду. Внутри была какая-то блокада. Он не мог поверить в то, что только что услышал. В этот момент вернулся Леон. — Все, заплатил. Можем идти. Рузиль с шумом задвинул стул и направился к выходу. Позади услышал слова Леона к Виталию: — Как свинья нажрался. Мне мерзко от тебя. Виталий хохотнул.

***

Они вышли из кафе и направились к парковке. В глаза ударил яркий солнечный свет. Рузиль не мог отдышаться — его распирала злость, руки ныли, напряжение передалось на спину. — Что это было? Кто это вообще? Что за хуй с горы? — спросил он, пристегиваясь и с трудом сдерживая голос. — Я не знаю, что с ним… Он обычно не такой, правда. Ему пить нельзя, — сказал Леон, садясь за руль и заводя машину. Рузиль не мог успокоиться, внутри все трясло. Он стал хлопать себя по карманам и нащупал утренние сигареты. Зажег, затянулся. Леон посмотрел на него искоса и сдавленно произнес: — Здесь нельзя курить в автомобилях. — Да блять! Рузиль торопливо потушил сигарету. — Ну что, поедем на пляж? Как ты? — спросил Леон. — Да, давай… — раздраженно бросил Рузиль. Заехали домой за плавками. Всю дорогу до пляжа Рузиль не проронил ни слова. Сидел в своих мыслях, все еще напряженный, то и дело постукивая пальцами по дверце машины. На этот раз выбрали другой пляж — там было больше людей. Леон пошел к морю, а Рузиль так и остался сидеть на суше, отрешенно перебирая песок пальцами. Он посмотрел вперед — на Леона, заходящего в воду. Царапины уже начали заживать… Внутри что-то заныло. Солнце отражалось от воды и резало глаза. Забыл в квартире солнечные очки — совсем некстати… Всего было слишком много. Чересчур. Как перегруз чувств. Он закрыл глаза, но фигура Леона проявлялась зелеными пятнами на красном фоне век, словно выжженная на сетчатке. Осталось только три дня, — с тоской подумал он. Почувствовал ноющую боль под ребрами. Почти задохнулся от нее. Эй… Надо завязывать с курением… Уже и дышать сложно. Зашел в воду. Волны ласково касались ног. Вода была немного холоднее, чем вчера, приятно освежала. Он одним рывком прыгнул в воду — и на секунду его обдало таким холодом, что перехватило дыхание. Вот так тебе и надо, — подумал он про себя. В трех метрах впереди плавал Леон. Рузиль не стал к нему плыть, а только смотрел издалека — на капли воды, что стекали по его лицу и шее, на то, как плавно он двигался. Поймал себя на том, что пялится, и с усилием воли отвел взгляд. Потерянно огляделся по сторонам. Надо хотя бы за эти три дня постараться ничего не испортить. И не бить бокалы. Но сосредоточиться было сложно: близость Леона туманила ум. Трудно было думать о будущем дальше, чем на пять минут вперед. Они вернулись домой под вечер и открыли бутылку вина. Балкон окрасился в цвета заходящего солнца. Воздух посвежел, издали доносился слабый шум машин. — Ты любишь вообще Дубай? Тебе здесь нравится? — спросил Рузиль, разливая вино. — Да так, знаешь… Ну, нормально тут, хорошо даже. Тут много интересного, город красивый, но со временем как большая деревня — все друг друга знают. Как актеру тут делать нечего: ничего не снимают. Бизнесом заниматься или даже музыкой — норм. Но всю жизнь я вряд ли буду здесь жить. Рузиль все-таки не выдержал и спросил: — Вот этот хуй с утра… Я одного не могу понять… Нахера ты с таким общаешься? Тебя самого не тошнит от такого? Это же ублюдок какой-то чистой воды… Леон дернулся от последних слов. Его лицо вытянулось. — А давай ты не будешь мне говорить, с кем общаться… — сказал он напряженно. — Да, конечно! Давай не будем! Просто общайся дальше с пидором каким-то! Ешь у него дальше с рук! — все, что было накоплено за день, начало выплескиваться из Рузиля. — Давай, блять! К успеху придешь! Ты ж этого хочешь?! Леон холодно смотрел на него. Встал и молча начал убирать со стола, поджав губы. — А что? Я не так что-то сказал? — Рузиль тяжело дышал. — Ты мне что-нибудь скажешь? Или так и будешь молчать? — Я в состоянии сам за себя решать, — ледяным тоном сказал Леон. Он молча прошел в комнату, поставил вино в холодильник, затем ушел в спальню и закрыл за собой дверь. Рузиль прошел за ним и остался стоять посреди гостиной. Блять. Лег на диван. Сердце стучало — отрывисто и громко. Обиделся, что я сказал так про него, так получается?!.. Все лицо горело. А что я сказал не так? Блять, почему я не мог просто держать язык за зубами… Нахер начал его допрашивать… Рузиль перевернулся и лег головой в подушку. Лицо жгло, хотелось его спрятать. Блииин, блин, блин… Он долго ворочался и никак не мог уснуть. Блин, может, написать ему?.. Взял телефон и посмотрел на часы. 2:02. Встал с дивана и вышел на балкон. Закурил. Я так тут пачку целую скурю, — подумал он. Затянулся, глядя на небоскребы. Долго смотрел на белый яркий диск луны. На душе было стыло… Он накинул ветровку и выскользнул из квартиры, прихватив ключи. На улице было явно ниже двадцати — слегка свежо и довольно тихо. Хорошо, что надел длинные джинсы. Ночь стояла безмолвная. Он бесцельно шатался по улицам. Только изредка встречались прохожие — в основном пакистанцы, уборщики мусора. Как рабы тут… обеспечивают весь этот рай. Около каждого жилого дома были разбиты небольшие сады, а дорога, по которой он шел, была местами усыпана крупными пожелтевшими листьями фигового дерева. На газоне поблизости включилась ночная автополивка и забрызгала его кроссовки. Зачем он вообще лез к нему с этой темой… Не все ли равно. Внутри наступило какое-то отупение от всего. Все равно, это верно. Вообще на все наплевать. Пусть общается с кем хочет. Какое мне до этого дело? Какое мне вообще дело до него самого?.. Чего я так взъелся, как будто мне больше всех надо?.. Он сам по себе и может делать, что хочет… Присматривает за ним, значит… Как там было? В квартире его живет, на тачке его гоняет? Рузиль с размаху пнул одиноко стоявшую алюминиевую банку из-под кока-колы — она отскочила далеко, прорезав тишину ночи резким звоном. Совсем поплыл тут… берегов не держит. Курит, как в семнадцать лет… психует по два раза в день… Как же херово… Будто обруч сдавил грудную клетку — стало тяжело дышать. Думать. Порылся в мессенджере, нашел нужный контакт и написал: «С Новым годом, Андр.Ник-ч! Чтоб у вас все было заебись! И ещё — я много думал о том, что вы сказали, но иногда все не так просто и не все эмоции могут просто исчезнуть. Некоторые могут разорвать так, что потом ни себя, ни другого человека не склеишь». Отправил. Почти три часа утра. Внезапно экран телефона вспыхнул. Рузиль вздрогнул и уставился на него. Взял трубку. — Рузиль? Дорогой, с Новым годом тебя! — Здравствуйте, Андрей Николаич! Я думал, вы спите. — Да не, не сплю… работаю. Увидел, что ты написал, и подумал - дай наберу. Чего там с тобой? У меня, кстати, есть, что тебе сказать. Оля просила не говорить, но мне кажется, почему бы уже и не рассказать… — Да? Что? — На проект один тебя хочу позвать, без кастинга. Сценарий сейчас готовим, сразу под тебя пишу. Рузиль просиял. Он согласился сразу. В любое время. Обрадованный, он вдруг почувствовал, что стало легче дышать. — Ну, что там у тебя… Расскажи хоть, где ты? Улыбка сошла с лица. Голос стал натянутым. — Я?.. В Дубае. Андрей Николаевич замолчал. — Хм… — в телефоне повисла пауза. — Ну… я не сильно удивлен. Рузиль не решался заговорить, затем начал слегка сбивающимся тоном: — Я не знаю, Андрей Николаич… Тяжело мне что-то… — Накручиваешь? — Только этим, походу, и занимаюсь. Веду себя, как в семнадцать лет. Меня просто разматывает во все стороны… Сейчас, например, из дома вышел - посреди ночи. У меня ощущение, что я просто разрушаюсь до основания... и не могу это остановить. В трубке повисло молчание. Рузиль уставился на фонарь впереди, разглядывая скол на краске. Где-то вдалеке пробежала тень. На секунду показалось, что связь оборвалась. И в этот момент он услышал: — Ну что… Завидую тебе... Что еще могу сказать, — на том конце послышалась легкая полуулыбка. Рузиль залился краской. Поднял голову вверх и усмехнулся. Поблагодарил и повесил трубку. Он посмотрел на часы - было уже четыре утра. Вернулся к дому. Вошел в квартиру. Ноги сами понесли его в спальню. Он зашел, бросил куртку на пол и со стучащим сердцем лег на кровать рядом с Леоном.