Досъемки

Машина плавно сворачивала к Бурж-Халифа. Первые закатные лучи окрашивали небо в розово-оранжевые оттенки и отражались в стеклянных окнах башни. Леон вёл машину плавно, время от времени поглядывая в зеркало заднего вида. Они молча сидели в машине. Говорить не хотелось — слова казались лишними. Когда ночью Рузиль вернулся с улицы, Леон не спал. Он не издал ни звука, когда Рузиль открыл дверь спальни и лег рядом, поверх одеяла. Рузиль не мог сделать над собой усилие и раздеться — это казалось чем-то чересчур, чем-то слишком откровенным, тем, что он не может позволить себе сделать. Так что он остался в футболке и джинсах, молча посмотрел в приоткрытые глаза Леона. — Прости, — сказал он тихо. Леон медленно кивнул. Рузиль продолжал смотреть на него. В горле все сжалось, сперло дыхание. Он почувствовал, что не может пошевелиться — ни рукой, ни ногой, — и замер, боясь спугнуть это хрупкое мгновение. Он с шумом вдохнул и выдохнул. Леон прикрыл глаза, словно отпуская его, и Рузиль наконец расслабился, начал проваливаться в сон. Он проснулся от яркого света и шума кофемашины. Кровать была пуста. Приняв душ, он вышел из ванной и стал рыться в сумке, ища, что надеть. — У меня футболки закончились… Можешь дать какую-нибудь? — Ага, возьми любую, которая понравится. В спальне, там на полках… Рузиль вошел в спальню и открыл шкаф. Долго смотрел, потом развернулся и взял с края кровати ту, в которой Леон был накануне. Она все ещё пахла им. Он надел ее — и ощущение этого запаха обволокло его. Он не снимет ее уже — он это понял. Зашел на кухню. Леон стоял у кофемашины и бегло окинул его взглядом. — Это же… — Кофе нальешь? Леон передал ему кружку, и его пальцы случайно коснулись ладони Рузиля. Тот на секунду замер от этого ощущения. Он взял кружку и посмотрел на Леона. Тот выглядел немного невыспавшимся: слегка покрасневшие глаза, чуть опухшие веки. Рузиль скользнул взглядом по его лицу. Леон смотрел на него несколько секунд, а потом отвел глаза. — Есть еще хлеб с маслом. Будешь? — спросил он. — Ага, давай. Рузиль наблюдал, как Леон кладет ломтики хлеба в тостер. Запахло поджаренным хлебом. Леон достал из холодильника стеклянную масленку, и та мгновенно покрылась испариной — капли собирались и стекали по внешним стенкам. Леон дотронулся до нее, и капля осталась на его пальце. Рузиль следил за этими мелочами: как пальцы Леона держали нож для масла, как он делал ловкое движение рукой и отрезал от замороженного куска тонкий ломтик. Он не мог понять, почему так пристально наблюдает за всем этим, но в то же время не мог понять, почему раньше всего этого не видел. Почему все время был в своих мыслях — и не видел главного. Леон все еще резал масло, когда тостер «выпихнул» поджаренный хлеб. То ли случайно, то ли от того, что Рузиль так смотрел на все это, нож неловко выскользнул из рук, и Леон порезался. Яркая капелька крови выступила на безымянном пальце. Это короткое событие вывело Рузиля из равновесия: он ощутил какое-то смятение внутри, как от увиденного чего-то настолько интимного. Сознание напряглось до предела просто от вида красной капли на пальце, который Леон машинально приложил к губам, тихо выругавшись. Рузиль заставил себя отвести взгляд. Дольше пялиться уже казалось чем-то запредельным. Дело было даже не в приличии — Рузиля просто не справлялся с интенсивностью ощущений внутри. Он уткнулся в кружку с кофе. Но через некоторое время поднял глаза снова на Леона. Тот задумчиво смотрел на него, прижав порезанный палец к губам. Леон отвернулся, достал тарелку и поставил перед ним тосты с маслом. Рузиль откусил кусочек, но почувствовал, что просто не в силах сейчас есть. Он с трудом мог проглотить что-либо. Еле-еле съел половину тоста и остался сидеть на стуле. Леон чему-то усмехнулся и развернулся за кружкой, начал наливать себе вторую порцию кофе. За окном светило неизменное солнце. Был уже полдень. Леон ушел в душ, а Рузиль прошел в гостиную и сел на расстеленный диван. Откинулся назад и закрыл лицо руками. Сердце глухо стучало, и ему казалось, что оно не выдержит сейчас. Как будто в нем сейчас что-то сломается, если станет всего чуть больше. А чего не выдержит и что настанет потом — сам не мог ответить себе. Леон переоделся после душа и подошел к Рузилю, встал близко к нему так, что их колени на мгновение соприкоснулись, и посмотрел на него сверху. Он немного улыбнулся, только нижней частью лица — глаза оставались напряженными и изучающими. Рузиль приподнялся на руках и посмотрел в ответ. Через пару секунд Леон мотнул головой в сторону двери. Рузиль кивнул. Они вышли из квартиры и сели в машину. Рузиль надел темные очки, но не только из-за солнца. Хотелось хоть как-то взять под контроль все, что происходит. Они продолжали ехать молча, пока Леон не прервал тишину: — Сегодня жарче, чем вчера. — Да. Почему так, как тебе кажется? — Я не знаю… Вчера было много туч, ночью их разогнал сильный ветер. Мне кажется, где-то вдалеке даже была гроза. — Гроза? В пустыне? — переспросил Рузиль. — Иногда и такие чудеса случаются. Не кажется ли тебе? — медленно произнес он. — Мне много что кажется. В том-то и проблема — отделить одно от другого. Леон промолчал, бросив быстрый взгляд на Рузиля. — Иногда не обязательно слышать грозу, чтобы знать, что она где-то прошла. — И как же ты тогда узнаешь наверняка? Леон снова замолчал, а затем ответил: — Не знаю… Я никогда не узнаю наверняка. Есть вещи, которых я просто не знаю, — медленно проговорил он, поворачивая на очередном повороте, и посмотрел по сторонам на дорогу. — Но это и не значит, что грозы не было. Приехали. Они вошли в просторное место — парк искусств. Повсюду — подстриженные газоны и разнообразные кусты в форме статуй. Рузиль оглядывался, рассматривая парковые фигуры и ковры живых цветов, образующие симметричные узоры. — Это временная выставка. Все эти деревья и цветы завезли только на три зимних месяца. Летом это всё не выдержит жары. Они вошли в закрытый павильон со стеклянной крышей. В центре мерно журчал фонтан, столики вокруг были свободны. Они сели за дальний и заказали напитки. — Тут классно. Свежо… Люблю так, чтоб никого не было в кафе… — сказал Рузиль, размешивая сахар в кофе. — Почему? Людей не любишь? — Устал. Жутко устал от людей… От много чего устал… Леон помолчал, а затем спросил тихо: — А здесь? Отдыхаешь? Глаза Леона непривычно поблескивали. Рузиль взглянул на него и скрыл лицо за стаканом кофе, делая глоток. — Ну… можно и так сказать. Хотя я уже мало что понимаю. — Например? — «Например?»… Ну, даже не знаю, что тебе сказать. А ты считаешь, что все это — нормально? — он едва заметно мотнул головой, словно хотел очертить все вокруг, включая себя самого, и тут же ощутил, будто сидит без одежды, будто обнаженный перед ним. — А зачем вешать ярлыки? Тебе разве не хочется свободы? Внутри Рузиля что-то кольнуло. Леон продолжил: — Или ты хочешь, как раньше? — Ну… Мне кажется, что неизвестность пугает… — Рузиль глубоко вздохнул и потер пальцами глаза и переносицу. — А я думаю, что наоборот. Пугает как раз-таки известность, повторяемость прошлого… А неизвестность… Я предпочитаю думать, что она априори счастливая. В ней — все дороги, все возможности… И на счастье тоже. К вечеру они поднялись на лифте на 125-й этаж самого высокого здания в мире. Рузиль осматривал людей, пришедших с ними на смотровую площадку, и само пространство. Площадка была огорожена высокими стеклянными стенами, но без крыши над головой. Вдалеке виднелись бескрайние песчаные дюны. От высоты захватывало дух. Лицо Леона освещали нежно-оранжевые лучи заходящего солнца. Рузиль смотрел на него, словно хотел впитать весь этот момент в себя. В глазах Леона были блики последнего уходящего солнца, но в его глазах оно не умирало, а задерживалось навсегда, попадало в него как в призму и оставалось там. Рузиль мог просто смотреть на него — и ничего не надо больше. К горлу подступило что-то. С ним что-то случилось. В эту секунду казалось, что он ничего красивее не увидит в этой жизни, потому что это просто невозможно. Все соединилось в одну точку: и Леон, и закат, и косые розово-алые полосы облаков за его спиной, и ветер над их головами, и то, как сердце поднялось куда-то к горлу и словно хотело выскочить у него изо рта, и это большое пространство голубого прозрачного купола неба, что стало темнеть глубоким синим кантом с противоположной стороны. Все совпало в один-единственный момент. Его прошлое, все, что было с ним до этого момента, начиная с детства, и все, что будет после, оно все соединилось в одной-единственной точке, где не было времени вообще, была только вечность, к которой он прикоснулся. Ему почему-то захотелось заплакать, как в детстве. Он остро почувствовал свою ограниченность, он был сильно меньше всего, что к нему прикоснулось в этот миг, и от этого стало почти больно, но он продолжал смотреть на Леона, на его улыбку, и это держало его сильнее, чем что-либо над этой пропастью, которую он осознал под собой. В тот же момент он понял, что эта пропасть всегда была под ним, с рождения, и что она подо всеми, кто ходит по земле, но он просто забыл о ней. Улыбка и глаза Леона держали его подвывихнутое сердце и слабое тело, которое уже почти растворилось в этих чувствах, и ему казалось, что его не осталось вовсе, он стал прозрачным, как ветер, как шелест, и он сам стал этим лучом, этим взглядом, что ложился на лицо Леона.

***

Они приехали домой. Достали вчерашнюю бутылку вина из холодильника. Была уже ночь. На балконе стало холодно, они принесли пару пледов из комнаты и накинули их на плечи. Диск луны и несколько звезд ярко сияли. Их лица освещались слабым светом из гостиной за панорамным окном. Они сели с одной стороны от стола, придвинутого к стеклянной стене. Рузиль уставился на высокие небоскребы со множеством огней. Потянулся за бокалом. — Что-то мы много пьем, тебе не кажется? — протянул с улыбкой Леон. — Это я с тобой так не просыхаю… — ухмыльнулся Рузиль и добавил тихо: — с сентября. Леон замолчал, посмотрел на него, затем глубоко вздохнул, потер лицо руками и спросил через некоторое время: — Сигарета будет для меня? — Нет, не будет. Рузиль при нем достал пачку сигарет, затянулся и продолжил смотреть в глаза Леону, оставив пачку рядом. Медленно выпустил дым — так, что он заполнил пространство между ними. Не отводя взгляда, он затянулся снова. — Я уезжаю послезавтра. — Я знаю. Рузиль хотел сказать что-то еще, но не находил подходящих слов. Леон взял пачку со стола. — Ну ты куда, блин! Прекрати! — воскликнул громко Рузиль. Но было поздно. Огонек уже зажегся в пальцах Леона. Кончик сигареты вспыхнул алым, когда он сделал затяжку. — Ты ж, блять, даже курить не умеешь. Рузиль убрал пачку в карман, откинулся на стуле и вытянул ноги, одну согнув в колене и поставив на стул Леона рядом. — Давай сюда, наклонись. Леон подался вперед. — Открой рот свой, — сказал он. От своей грубости у него вдруг заплавило что-то внизу живота. — И вдохни. Леон слегка приоткрыл рот. Рузиль приблизился и выдохнул сигаретный дым вперемешку с дыханием так, что их губы оказались в паре миллиметров друг от друга. В какой-то момент, выдыхая, он коснулся случайно верхней губы Леона — и у него перехватило дыхание. Он замер внутри себя, а затем мягко откинулся на спинку стула и долил вина в бокал. Он почувствовал, что не в силах посмотреть Леону в лицо. Он немного развалился в кресле, продолжая курить, и стал осматривать его снизу вверху — медленно смотрел на его тело, словно ощупывая взглядом, но все еще не смел посмотреть в глаза. Внутри все ныло. Он стряхнул пепел в пепельницу. Одним глотком допил вино, встал и направился в гостиную. Леон попытался задержать его, схватил рукой за запястье. — Ты куда? Уже спать? — посмотрел он на него, сидя на стуле, снизу вверх. Рузиль взглянул вниз, на его лицо. Рука сама поднялась, и он нежно провел по его щеке тыльной стороной пальцев. — Устал. Спать хочу, — успел он сказать, прежде чем остановил это движение. Леон поймал его руку и прикоснулся губами к запястью. У Рузиля земля ушла из-под ног от этого короткого движения. Ноги стали ватными, слабость разлилась по всему телу. Он вышел с балкона и сел на диван. Шумно сглотнул. Почему-то ему стало страшно. В горле пересохло. И в то же время грудную клетку распирало изнутри так, что сложно было дышать. Нет… Нет… Что происходит… Он не мог поверить, что все это происходит с ним на самом деле. Воздух стал густым, как эфир. Он снял через голову футболку, стянул джинсы, забрался под одеяло и закрыл глаза. Услышал, как Леон убрал вино и бокалы с балкона и выключил свет в комнате. Послышался звук закрывающейся двери спальни. Рузиль смотрел в потолок и не мог уснуть. Почему-то начал думать о своей конечности. Ясно и отчетливо ощутил то, о чем раньше не задумывался: он живет так, будто будет жить вечно, а это не так. Как у всего в этом мире, у него тоже есть конец, свой предел. Внутри все словно сжалось. По голове прошло напряжение иголками, и он с трудом сглотнул. Ему все так же было тяжело дышать. Он посмотрел в окно на ночное небо, и внутри поднялся какой-то протест — казалось несправедливым, что он когда-нибудь умрет. И Леон тоже. Он сжался внутри словно от удара. Голова показалась тяжелой — то ли от мыслей, то ли от чувств. Он услышал, как дверь спальни отворилась, и в комнату босиком вошел Леон. Он прошел по комнате и лег на диван к Рузилю спиной. Рузиль застыл в непонимании. Теплая полоса чужого тела не давала покоя. На диване было мало места для двоих, было тесно лежать. Рузиль поддался какому-то порыву и накрыл его рукой. Они лежали так довольно долго, и Рузиль, думая, что Леон уже уснул, медленно, подушечками пальцев, едва касаясь, очерчивал мягко кожу на его животе, словно рисуя неведомые узоры. Его прикосновения были настолько легкими, что едва могли задеть прозрачные волоски на коже. Он наслаждался близостью Леона, его запахом, и одновременно не мог поверить, что все это происходит на самом деле. Время и пространство будто сгустились, слились в одно. Все его сознание сосредоточилось на кончиках пальцев и теплой коже Леона. В квартире стояла абсолютная тишина, и только редкие машины шумели глухо где-то за окном вдалеке. Рузиль чувствовал, что не может уснуть от переполнявших его чувств. В этот момент Леон перевернулся, и Рузиль понял, что тот не спал. Их лица оказались совсем близко и освещались только слабым светом из окна. Рузиль проследил глазами, как Леон скользнул языком по своим губам. От этого движения в нем что-то окончательно рухнуло. Он подался вперед и прикоснулся к его губам. Весь мир перестал существовать. Растворился до конца. Леон ответил на поцелуй. Рузиль не ожидал, насколько мягкими и нежными будут его губы. Он погружался в рот Леона и терял себя полностью, задышал сильнее, протянул руку и погрузил в его волосы, сильнее и сильнее вжимаясь в него. Закружилась голова. Он будто умер и рождался заново в этом поцелуе, наполнялся жизнью с каждой секундой, с каждым прерывистым вздохом. В какой-то момент он прикусил случайно губу Леона, и тот издал низкий, срывающийся звук, от которого пробрало до основания и отозвалось рывком внутри. Рузиль оттянул его голову и спустился к шее. Его запах сводил с ума, ломал все, что еще оставалось в Рузиле. Он почувствовал, как он дрожит всем телом и не может унять эту дрожь. Он уложил Леона на спину, навис над ним и впился в его шею, слишком поздно осознав, что не смог себя сдержать — останутся следы. Оторвался, только чтобы еще раз посмотреть в полуприкрытые с лихорадочным блеском глаза и на искусанные губы. Леон выгнулся и одним движением перевернул его на лопатки, лег сверху и спустился горячими губами к его ключице. Рузиль почувствовал боль от легкого укуса, но это только усилило ощущение какого-то безумия. Он судорожно вздохнул, прижал Леона крепче к себе и откинул голову, подставляя шею еще больше. Руки Леона гладили его по всему телу, и Рузиль чувствовал, что не в силах больше сдержаться — каждое прикосновение Леона по нему отзывалось мучительной, томительной болью, исступлением. Он почувствовал, что от напряжения чувств и ощущений он сейчас изольется прямо на Леона, если тот еще немного его коснется своим телом. Ему было сложно дышать, в голове помутнело. Он мягко отстранил Леона, переводя дыхание. Леон понял все без слов. Что-то вторглось в сознание Рузиля, подсказывая, что Леон чувствует сейчас то же самое. — Что? — Не надо… Слишком… много… Мне тяжело… Я не понимаю ничего… — прошептал Рузиль. Он снова обнял его. Кожа стала влажной от испарины. Рузиль не мог разжать объятий, не хотел отпускать Леона, нежно прижимал его к себе. Через некоторое время почувствовал легкие подергивания в его руках и ногах — Леон провалился в сон.