Досъемки

Рузиль приехал в аэропорт за два с половиной часа до вылета… Впервые у него был международный рейс. Он подготовился: собрал спортивную сумку, накидал туда футболок и шорт и даже взял плавки. Лето же там, правильно? Прошел все досмотры и сел за столик в кафе у гейта, перед гигантским окном. Он смотрел на то, как взлетают и садятся самолеты, на сизые тучи в небе и пытался унять ногу, которая тряслась в нетерпении и быстро отстукивала какой-то незнакомый ритм. Четвертая чашка кофе за день — еще бы… Внутри словно клокотало. Он не мог унять это чувство. Ладони то и дело становились мокрыми. Он открыл телефон и стал рассеяно бегать глазами по новостям, смотреть ролики, потом закрыл экран, поняв, что с таким же вниманием мог бы просто листать прогноз погоды. Внутри него что-то рвалось — невысказанное. С самого утра он проснулся до звонка будильника. Энергии было слишком много, больной энергии ожидания. Он потер лоб и уронил лицо на локти. Еще так долго ждать… Время казалось вечностью. «прошел все контроли», — написал он Леону. «Супер». И все? Так лаконично? Нахуй, блять, я куда-то еду… И тут же сжал пустой стаканчик из-под кофе и прислушался к сильному сердцебиению.

***

Самолет приземлился по плану. Первое, что он почувствовал, когда вышел с борта на трап, — это дыхание пустыни. Теплый воздух. Жаркий. Он снял с себя куртку и свитер. Прошел все контроли и порадовался, что без багажа — меньше ждать. Он вышел в зал ожидания, но Леона нигде не было. Повсюду были надписи на английском и арабском. Он почувствовал себя инопланетянином. Его глаза разбегались от обилия новых звуков, незнакомой речи, вывесок и брендов, от потока людей, говорящих на разных языках. Казалось, это все вот-вот переполнит его. Он смотрел по сторонам, все еще ища Леона в толпе. Он потянулся за телефоном и написал: «не вижу тебя, ты где?» «Я припарковываюсь, сейчас буду. Подожди». Припарковывается? Он даже забыл подумать, как и на чем они поедут в город. Припарковывается, значит. Он даже не знал, что у Леона машина есть. Ну окей… посмотрим. Через пару минут он увидел Леона: тот подходил к нему и махал издалека рукой. Сердце не замерло. Не остановилось. Он даже удивился, насколько мало в моменте у него было эмоций. Он просто смотрел, как тот приближался, и не чувствовал ничего. Но на какие-то мгновения секунды, он и не чувствовал ничего вокруг. Ни звуков, ни движения. Просто смотрел на то, как приближается Леон. Внезапно весь тот узел, который свернулся у него в душе с самого утра и мешал дышать всю дорогу в самолете, развязался. Что-то отхлынуло. Они обнялись. Через минуту они уже выходили из здания аэропорта по направлению к парковке. Ослепительный свет заливал все вокруг. Казалось, он не видел столько солнца даже в самый солнечный день в Москве. Был теплый день, но уже наступал вечер. Солнце катилось к закату, и легкие порывы бриза освежали его лицо. Они подошли к припаркованной машине без верха, и Рузиль присвистнул. — Это что? Твоя машина? Ну ты и мажор, — заулыбался он, взяв привычный, слегка насмешливый тон общения с Леоном. — Нет, не моя, — сказал Леон, садясь за руль. — Друга одного. У него их несколько, и он дал погонять на пару месяцев. Говорит, уступит мне ее, если понравится. Ты, может, с ним познакомишься еще. Рузиль поднял брови, ухмыльнулся, бросил сумку и куртку на заднее сидение, а сам сел спереди, рядом с Леоном. Рузиль еще ни разу не ездил в такой машине, но не выдавал это лицом. Он свесил локоть на рамку двери и откинулся на сиденье. Машина набирала скорость. Теплый, почти жаркий ветер бил в лицо и трепал волосы. Он скосил глаза и стал наблюдать, как Леон водит машину — это было необычное и непривычное зрелище. Машина плавно скользила между другими, обгоняя их. Что-то подступало к горлу от вида Леона, от того, с какой уверенностью он держал руль, от его сосредоточенного взгляда. Вдруг он подумал, что пялится слишком уж откровенно, и отвел взгляд. — Как долетел? — Норм, вообще отлично. Все быстро прошел. На паспортном контроле немного подержали — узнал меня пограничник, поболтал со мной, — сказал Рузиль и ощутил, что его голос как будто ненатуральный, неестественный. И тараторю как идиот, — подумал он. Леон молча смотрел на дорогу. — А нам далеко ехать? — Нет, не очень. Тут рядом… Рядом, по встречке, пролетели две бело-зеленые машины и скрылись. — Это что вообще было? — Полиция, — ответил Леон будничным тоном. — На спортивной машине? Это «Порш» был? — «Бугатти». — Че? Полиция на «Бугатти»? Леон усмехнулся. Дорога изгибалась лентой вдоль побережья, справа от Рузиля блестела на солнце голубая полоса моря, и блики бросались в глаза так, что хотелось зажмуриться. — Я так рад, что ты приехал, — сказал Леон, улыбнулся и посмотрел на него. Рузиль почувствовал, как по нему теплой волной разливается расслабление. Он растянулся в кресле и посмотрел наверх. Над ним мелькали зеленые макушки пальм. Он прикрыл глаза. Почувствовал, что почти пьян от этих новых ощущений, от этого воздуха, от скорости машины, от новизны всего вокруг. Пока они ехали на машине, небо окрасилось в ярко-розовые закатные цвета, почти лиловые на горизонте. Вдоль трассы зажглись огни. Он увидел впереди парящее в воздухе скопление гигантских небоскребов. Они были усеяны мелкими разноцветными огнями окон и сияли в подсветке. Оставив машину на паркинге, они поднялись на 16-й этаж. Двери лифта открылись, выпуская их на просторную площадку с выходом на четыре квартиры. — Я только недавно переехал от мамы с отчимом. Нам вот сюда. Моя первая квартира, можно так сказать, — Леон подошел к одной из двери и открыл ее ключом. Когда они вошли, свет в квартире автоматически зажегся, осветив просторную кухню и гостиную с окнами во всю стену и видом на небоскребы и залив. Внутри квартиры было слегка прохладно. Рузилю захотелось натянуть свитер обратно — кондиционер дул во всю. — Отличная хата у тебя! Ух ты, это балкон? — Ага. Она не большая, но мне хватает. Из гостиной выходил небольшой коридор с дверью в ванную комнату. Заканчивался коридор спальней, дверь в которую была слегка приоткрыта. Рузиль увидел уголок кровати и заправленное одеяло. Почувствовав непонятное смятение, он отвел взгляд. — Ну, то есть она считается тут однокомнатной по количеству спален. Но этот диван раздвигается. Он не очень широкий все равно, но на одного человека хватает. Леон подошел к холодильнику: — Хочешь вино? Красное есть… Отметим твой приезд? — Не откажусь! — Ага! Пойдем, может, на балкон? Там сейчас как раз хорошо, жара спала. Они вышли на балкон, где стояли столик и два деревянных складных стула, покрытых тонким слоем песчаной пыли. На столе стояла пепельница с несколькими бычками. Рузиль машинально отметил про себя, что они не могут принадлежать Леону — он же не курит. Леон открыл бутылку и разлил вино по бокалам. Они развернули стулья так, чтобы смотреть на вечерний город. — Кайф! Вот это вид! Часто здесь зависаешь? — Нет… Совсем нет… Тебе нравится? — Очень. Я же моря никогда не видел, это в первый раз. — Как? — глаза Леона округлились. — Как не видел? Надо это первым делом исправить! Собирайся, пошли! Они вышли и дошли пешком до набережной, которая вся переливалась светом и была украшена новогодней тематикой. На воде играли цветные фонтаны — взмывались вверх и вниз, меняя цвета с голубого на бирюзовый, с бирюзового на синий и фиолетовый. Вокруг гуляла красиво одетая публика. То и дело проходили мужчины в белых одеждах до земли и черных обручах на голове, удерживающих белую накидку. — О! А это шейхи, да? — Ха-ха, да нет! Просто граждане! Хотя кто их знает — может, и шейхи… Хочешь к ним подойти? — Нет, ты что, сдурел? Конечно, не хочу! — Да ладно! Тут все на расслабоне, вот увидишь. — Нет, все-таки давай к этим шейхам не пойдем… Пойдем лучше туда? Может, там мороженное какое есть… Они дошли до белоснежной тележки, взяли по рожку мороженного и пошли прогулочным шагом вдоль побережья. Когда они дошли до небольшой смотровой площадки, Рузиль облокотился на перила и развернулся к Леону, который встал перед ним. — Вкусное… А это кто такие? — спросил Рузиль, показывая на людей вокруг клумбы в спецодежде. — Тоже граждане? Их тут много… — Это? Это работники, в основном гастарбайтеры из Пакистана, Индии. — Не похожи они на твоих граждан… Пока мы тут гуляли, я их много насчитал. И сколько, получается, ты здесь живешь? — С четырнадцати лет… Шесть лет, получается. Ну, я, конечно, отсюда часто и к бабушке езжу, и в Питер к другим еще родственникам, но доучивался в школе уже тут. — И какого это — шесть лет прожить в Дубае? — спросил Рузиль и сделал жест рукой, обводя окрестности. В какой-то момент капля мороженного стекла у него на пальцы, и Леон задержал на них взгляд. — Ничего, привыкаешь… Тут спокойно. Но надо всегда помнить, что их спокойствие — только покуда ты не нарушаешь их правила. — Это какие же? Леон помолчал немного и ответил: — Семенные ценности. Рузиль отвел взгляд, развернулся и посмотрел на море, облокотившись на хромированное заграждение. — Слушай, я что-то так устал после перелета. Пошли, может?

***

Они доехали до дома и зашли в квартиру. Леон принялся раздвигать диван. На балконе стояла по-прежнему та самая недопитая бутылка вина, и два бокала были почти полные. Рузиль рассеяно сел, подобрав ногу на стул, и обнял одно колено. На душе было тяжело — он даже не понял, в какой момент эта тяжесть наступила. Может, он просто устал, не выспался, рано встал? Он смотрел на огни на воде впереди и пытался собраться с силами, чтобы войти в комнату. Что-то сдавливало горло. Он выпил залпом свой бокал. Вино было теплое, но от этого аромат раскрывался еще сильнее — в нем было что-то терпкое, землистое, что-то выжженное солнцем. Потом он посмотрел на второй бокал. Поднял его к глазам, нежно и задумчиво провел большим пальцем руки по тому месту, где был отпечаток губ Леона. Он медленно, словно в трансе, поднял его к губам и отпил вино с того же места. Затем задержал взгляд на бокале — и швырнул его с балкона вниз. Через несколько секунд ночную тишину прорезал звук бьющегося стекла. Он продолжал, как завороженный, смотреть в то место в воздухе, где бокал скрылся из виду. Леон, услышав звук, вбежал на балкон. — Что такое? Я слышал что-то… — Ой, соррян, слушай, нечаянно обронил. Извини! — Рузиль поднялся, чтобы пройти в комнату. Леон застыл в тишине на балконе. — А-а, да ничего страшного… Я там почти достелил, но у меня нет новой наволочки — не успел купить еще. Я тебе свою подушку отдам, у меня их две, — проговорил он ему вдогонку. — Ага, не парься. Рузиль прошел в комнату и рассеяно сел на разобранный диван, уставившись немигающим взглядом куда-то вперёд. Вошел Леон с подушкой и кинул ее Рузилю. Когда Леон удалился в свою спальню, Рузиль вытянулся на диване, но сон не шел — чувствовался необычайный бодряк, он даже глаза не мог закрыть. Пепельница… что это за пепельница? — вдруг подумал он. Почему — сам не мог понять. Затем заворочался. Что я здесь делаю? Зачем я приехал сюда? Надо скорее уезжать… Блин, билет только через несколько дней. Как же меня кроет… почему… бедный Леон, я ужасный гость. Еще и бокал с хуя ли разбил? Идиот, блять, что ли?.. Что на меня нашло там, на балконе? Себя просто взбесил сам… Не надо было приезжать… Надо было держаться от всего подальше. Внутри все скрутилось в один узел. Он сгибал и разгибал кулак и заметил это только тогда, когда костяшки начали ныть. Надо дышать… Надо легче дышать… И боже, какой он красивый. За что это, блять, мне такое? И живет еще здесь… Он повернулся и вдруг заметил, что подушка пахла иначе, чем все остальное постельное белье. Ах да, он же дал мне свою… Рузиль заерзал по ней носом, ненавидя себя и не зная, что с собой делать. Хотелось вдохнуть всего его с этой подушки. Невыносимо. Не надо было приезжать. Надо было жить как раньше. Шумный, полный событий день начал понемногу отпускать Рузиля. В какой-то момент он начал проваливаться в сон, но затем снова просыпался — от напряжения в теле, переизбытка эмоций. Он чувствовал себя как на обзоре. Словно все на него смотрят. Он лежал на каком-то каменном постаменте посреди людей, обнаженный, привязанный, не мог пошевелиться. Он ощущал, как жесткая веревка врезается в его поднятые над головой запястья, как холодный камень под лопатками заставляет его покрываться мурашками. И все вокруг рассматривают его пристально, исследуют его тело — он физически ощущает их пытливые взгляды на своей коже. Это было невыносимо. Он пытался кричать, но из горла не выходило ни звука. Он ничего не мог вымолвить, словно он стал нем, парализован, и эта невозможность выразить себя, то, что он так обнажен, сводила его с ума, приводила в отчаяние. В какой-то момент он с усилием открыл глаза и увидел свет. Тело еще помнило и хранило эту скованность, острый стыд и внутренний бунт; горло, казалось, ныло от попыток закричать. Он понял, что это позади. Он не мог отдышаться. Не мог поверить, что это был сон. Как хорошо, господи, как хорошо, что он проснулся, что все это было не по-настоящему. Сердце с шумом стучало, он слышал глухие удары пульса в ушах. Видел, как вздымается грудная клетка. Он поворочался и посмотрел на телефон. Уже было 31-е декабря. Сонно осмотрелся по сторонам и увидел Леона, который расслаблено сидел в кресле у изголовья дивана. Тот был без футболки, в домашних шортах по колено, пил кофе и смотрел на Рузиля. Рузиль приподнялся на локтях и взглянул на него. — Сколько я проспал? — Да дофига… уже двенадцать, — усмехнулся тот. Рузиль почесал затылок и вспомнил, что на нем ничего нет, кроме трусов. Когда они жили вместе в отеле, это его никогда не смущало, но здесь было все как будто по-другому. Он натянул на себя одеяло и стал рыться в сумке в поисках шорт и футболки. — Тебе дать что-нибудь надеть? — Не, не надо, у меня есть… После того как он оделся, почувствовал себя чуть увереннее и встал с кровати. — Будешь кофе? — Ага. Гостиная от кухни отделялась узкой барной стойкой с высокими стульями. Рузиль сел на один из них и смотрел, как Леон орудует кофемашиной. После того как они выпили кофе, Рузиль пошел в душ. Зайдя в ванную комнату, он впервые задержал взгляд на том, чего раньше не замечал. В стакане у раковины стояли две зубные щетки.