Проверка на профпригодность

      На самом деле, последняя неделя перед новогодними каникулами была временем не самым веселым и спокойным. Для учеников.       Для учителей то же, но им было хотя бы немного весело.       Те, кто еще не успел побороть в себе синдром вахтера, улыбались во все уши, злорадствуя и самоутверждаясь за счет тех несчастных, кто был готов на любые унижения, лишь бы исправить в последний момент оценки за четверть и полугодие.       Те, кто был погуманнее и поопытнее, развлекались иначе; за последние дни через Мишины руки прошел уже не один десяток докладов на темы, которые он любил больше всего, и он откровенно веселился, раздавая их направо и налево и наблюдая за тем, как двоечники переминаются с ноги на ногу с презентацией, скачанной явно по первой ссылке в поисковике и ни разу не прочитанной. Золотая Орда? Александр Невский? История второй мировой? Все это, в худших возможных своих пересказах, нашло отражение в бесконечных листах дополнительных заданий и переписываний проверочных работ.       Но сегодня был последний день, а потому неотстрелявшимися остались худшие из худших. Уроков в преподавательском расписании Московского в этом году больше не осталось, но, движимый истинным гуманизмом, даже придя в актовый зал разбираться с невовремя отказавшим перед вечерней новогодней дискотекой проектором, он продолжал проверять написанные в последний момент контрольные, чтобы до конца дня исправить всем, кому можно, оценки.       Если там, конечно, было, на что исправлять.       — “…Монголы в те годы постоянно совершали побеги на Русь, но, в конце концов, Иван Третий освободил Орду от русских земель…” — усмехнулся он, читая очередной шедевр. — Гениально. Видимо, монголы сбежали.       В данный момент картину он представлял весьма интересную; он стоял на табуретке, которая стояла, в свою очередь, на парте, в одной руке держа пульт от проектора над собой, что решил в очередной раз перезагрузиться, а в другой — работы на проверку. Конструкция, откровенно говоря, была не самой устойчивой, но и он не преподаватель физики; держалась и ладно.       Проектор над ним жалобно пискнул, включаясь, но через пару секунд ушел в какое-то свое очередное обновление. Решив не слезать на эти пару минут, чтобы не забираться потом на все это дело снова, Миша снова углубился в чтение следующего произведения.       — “…Александр Невский примечателен тем, что топил своих врагов в Неве, и…” — историк заходился тихим смехом, и табуретка под ним опасно шаталась. — “…И так как рыцари плохо умели плавать в доспехах, был повержен… Тефлонский орден”?!       Московский не выдержал и зашелся громким хохотом.       И это стало его роковой ошибкой.       Табуретка, не выдержав над собой сотрясающегося от истерического смеха мужчины, опрокинулась, и Миша почувствовал, как из-под его ног исчезла опора. Мимолетный порыв схватиться за проектор был сразу отметен — новый они позволить себе не могли, — и он полетел вниз, смирившись со своей невеселой судьбой.       Клетчатые листочки с работами двоечников разлетелись вокруг, но Московский, успевший зажмуриться и напрячься, так и не встретился с твердой поверхностью пола. Наоборот, приземлился он мягко, и оказался поддержан и поставлен на пол очень знакомыми руками.       Знакомыми настолько, что Миша, не открывая глаз, поймал одну из них и прижал к своим губам, чувствуя под ними холод кольца:       — Благодарю за спасение, мой рыцарь, — сказал историк, восстанавливая дыхание после мимолетного испуга. — Как же мне теперь Вас наградить за это чудесное спасение?       — Прекрати паясничать. Я пришел помогать с украшением зала, а не страховать твои опасные трюки.       Судя по тому, что рука, все еще лежавшая в ладони, не оказалась моментально вырвана, а Миша все еще не слышал отчитывания по поводу того, что они в общественном месте, Саша закрыл за собой дверь в актовый зал, и были они здесь одни. Решив, что упускать такую возможность грех, Московский обнял мужа и уткнулся ему куда-то в шею, выдыхая после напряженного рабочего дня и пытаясь хоть как-то перезарядиться перед предстоящей многочасовой дискотекой.       Его приобняли в ответ, начиная мерно гладить спину, пусть тон, с которым заговорил Александр, и не был таким же мягким, как его руки:       — Что у тебя тут на этот раз? — судя по тому, как Саша потянулся поправить на носу очки, а после зашелестел за Мишиной спиной поднятой со стола рядом бумажкой, он взял в руки одну из упавших работ. — Славяне, значит, жили у нас на озере Пельмень…       — А Александр Невский топил своих врагов в Неве, — проворчал Миша, вывернувшись так, чтобы хоть немного видеть Сашино лицо. — Не топи меня в Неве, пожалуйста.       — Ты же знаешь, насколько я не люблю свою старую фамилию, — поморщился Александр, откладывая листок с чьей-то работой — главное, что не его сына, — в сторону.       Сашина фамилия действительно была “Романов” не всегда; добрую половину своей жизни он проходил с ненавистной ему почему-то “Невский”. Что в ней его так не устраивало, не знал даже Миша, и в шутку когда-то предложил свою — но решение было принято еще задолго до их брака, да и конспирации Сашиной это бы помешало, а потому “Московским” Александр так и не стал.       “Романовым”, впрочем, Миша не стал тоже. Документы менять — та еще морока.       — Пожалей своего историка, — завел свою обычную шарманку Московский, драматично утыкаясь в шею мужа сильнее, из-за чего слышно его стало совсем плохо. — Ты одновременно и мой любимый новгородский князь, и трое императоров. Я влюбился в Александра Невского, замужем за Александром Романовым и даже пошутить про это никому не могу!       — Ты прекрасно шутишь каждому встречному о том, как гениально было назвать своего сына Данилой Московским, хватит с тебя, — потрепал его по волосам учитель литературы, приглаживая их сразу после, чтобы не повторять старых ошибок, если кто-то вдруг зайдет.       Еще где-то с минуту они постояли так. Не говоря ничего, не двигаясь даже — просто стояли, обнявшись, и думали каждый о своем.       Такие тихие и спокойные моменты выдавались им нечасто, особенно — эту неделю.       — Кстати о Дане, — начал Миша, посмотрев на один из листов на полу. — Он же сдал?       То, что на его вопрос ответа не последовало, а поглаживания по спине прекратились, было не слишком добрым знаком. Тяжело вздохнув, старший Московский нехотя оторвался от Сашиного тепла, теперь вставая перед ним и смотря на него нормально.       — Насколько все плохо?.. — спросил он, тяжело вздыхая.       — Пять минут доказывал мне, что ревизор это тот, кто проверял чистоту в трактирах, — начал Романов возмущенно, складывая руки на груди. — Кто ходил в белых перчатках и смотрел, есть ли на полочках пыль… Только попробуй засмеяться, черт возьми! Твой сын неуч!       — Прости, — сдержался Миша, все еще улыбаясь.       — У него выходит два, — заключил Александр безапелляционно.       Это они уже проходили.       Если бы Даня знал, сколько раз у него должны были выйти двойки в четверти по русскому и литературе, то на голове у него зашевелились бы волосы. Знающий только как пользоваться автозаменой, а не правилами грамматики, его сын всегда считал свои чудесные спасения чудом.       — Саш, ну пожалуйста, — мягко начал Московский, склонив голову вбок.       — Ни в коем случае. Это слишком долго сходило ему с рук, — помотал головой Романов.       Подметив знакомый кривой почерк, Александр поднял Денисову проверочную по истории с пола и торжествующе потряс ею над головой.       — Четыре! Видишь, что значит “хорошие гены”?       Саша обернулся, чтобы смерить Мишу высокомерным взглядом, однако не был готов к тому, что тот окажется к нему вплотную.       — Саша…       — Нет, — решительно отказал учитель литературы снова. — Так не может продолжаться; он должен сам прочесть хоть одно произведение, что я задаю.       Чтобы его слова были услышаны, и Московский не думал, что он хозяин положения, Романов начал оттеснять его к небольшой сцене их актового зала, пока тот не уперся в нее. Теперь у него не было путей отступления и не осталось аргументов; может быть, на этот раз Александровы слова будут услышаны.       — Никакого больше особого отношения, — строго сказал он. — Не забывай, я ведь еще и завуч по воспитательной работе; его поведение на уроках неприемлемо.       — И что же ты сделаешь? Вызовешь в школу его родителей? — хитро улыбнулся Миша, не собираясь сдаваться и садясь на краешек сцены, чтобы оказаться немного выше. — Может, пошлешь его к директору? Мы давно не говорили с ним по душам…       Обстановка накалялась, но напряжение было совсем разным с каждой из сторон этого маленького, повторяющегося уже в который раз конфликта.       Саша был серьезен, раздражен и прижал Московского к стенке, требуя ответа.       Миша смотрел на то, как Романов, забыв про свои обычные загоны по поводу того, чего там нельзя в школе, встал меж его ног, оперевшись руками о пол сцены по обеим сторонам от него, и смотрит своим опасным, горячим взглядом, от которого у учителя истории из головы пропадали все мысли и подкашивались ноги.       — Я поставлю Денису четверку по истории и забуду про его телефон под партой. Взамен ты ставишь Дане его незаслуженную тройку. Идет? — выдохнул Московский, пытаясь вспоминать слова.       Теплое Сашино дыхание, обдававшее его лицо из-за того, насколько близко он был, делу не очень помогало.       — Боже, Московский, я так ненавижу, что у тебя всегда есть в рукаве козырь, — притянул его, наконец, за галстук Саша, и поцеловал.       И теперь мыслей в Мишиной голове не осталось точно. Их стирала поющая от того, что для всего этого не пришлось ждать до дома, душа; их растирали в прах губы Романова, который, казалось, решил выместить в этот момент все свое раздражение.       Когда чужие руки полезли под рубашку, у Михаила не осталось сил даже держать открытыми глаза — он прикрыл их и просто отдался этому их порыву. В какой-то момент ему показалось даже, что все: эта сцена была обречена на осквернение, но нет; если до этого Александр целовал его так, будто Миша был источником воды, а сам он умирал от жажды, то теперь, видимо напившись, он оторвался от него и, быстро обернувшись на дверь, немного отошел, опираясь теперь о стол.       — Будет твоему Дане… Четверка… — пытаясь отдышаться и хоть как-то привести себя в порядок, сказал Саша.       Каким образом едва натянутая тройка должна была стать четверкой, историк решил не уточнять; нужно брать, пока дают. Самодовольно подумалось, что он, видимо, оказался очень хорош, что ставки теперь настолько поднялись.       Московский в том, чтобы быстро переключиться, всегда был куда лучше него, и единственным, что напоминало теперь в его облике о том, что произошло, была расцветшая улыбка. Соскочив со сцены, он пошел собирать разбросанные по полу листы своих учеников. Найдя лист Дениса Романова, он, усмехнувшись его ошибке снова, подошел и вручил все его отцу:       — А ты передай своему, что “Ледовое попоище” — это то, что происходит на новогодних дискотеках, а не в учебниках истории.       Закатив глаза, Александр выхватил у него работу и пробежался по ней глазами.       — Кстати о “попоищах”, — сказал он, пряча клетчатый лист в карман. — Сегодня на входе я конфисковал у старших классов несколько банок пива и флягу с чем-то, что пока определить не удалось. У твоего восьмого, кстати, тоже была одна такая находка. Это беспредел.       Как жаль, что именно в этот момент Миша складывал в рюкзак стопочку работ, подобранных с пола, потому что на дне его рюкзака жалобно звякнуло что-то стеклянное. Он быстро посмотрел на Романова, словно директором тут был он, а не Московский.       Александр медленно повернул на него голову с таким презрением, что хотелось провалиться сквозь землю.       — И ты, Брут? — разочарованно спросил он.       — Это подарили, — уклончиво сказал Миша. — Это на вечер.       — Чудесно, — несмотря на слова, тон ясно говорил о том, что ему не поверили ни на секунду. — Тогда я заберу у тебя твой рюкзак и отнесу к себе в кабинет. Тебе все равно нужно было бы его куда-то деть; у тебя дела, проектор, тебе не до этого.       Подхватив сумку за лямки, Романов пошел к выходу, и, обернувшись совсем уже у двери на все еще смотрящего в его сторону Михаила, сказал ему:       — Не смей даже пытаться пронести что-то на дискотеку.       Не дождавшись ответа, он ушел, хлопнув дверью.

***

      — Ну, за наше здоровье, Михаил Юрьевич!       Миша, к его чести, действительно больше не пытался что-то пронести.       Пронес Татищев.       Вернее, как пронес; эти две бутылки водки были принесены им еще пару недель назад, когда он чинил лестницу на сцену. Уже тогда прекрасно зная, что будет здесь под Новый год, он оставил их на случай, если Романов опять решит досматривать всех на входе, и не прогадал: теперь небольшая гримерка за сценой стала пристанищем всех подуставших преподавателей, а он — их главным благословителем. Помимо этого кто-то принес бутерброды, еще какие-то мажоры заказали доставку; поэтому, пока ученики за стенкой включали средней степени пристойности песни и робко звали друг друга на медленные танцы, их учителя пировали, изредка по очереди выходя посмотреть, все ли идет, как следует.       Но попасть сюда, даже будучи учителем, было непросто; были приглашены лишь достойнейшие и те, кто сам найдет к ним путь.       — За новый проектор в актовый зал! — крикнул кто-то. — За повышение зарплат бюджетникам!       Достойнейшими были сочтены Уралов, Томин, Агидель, Орьева и Зилант; после к ним занесло еще Пожарского, который молча осушил пару рюмок, поцеловал Камалию и ушел, как ни в чем ни бывало, и Московского, который просто искал, где можно присесть отдохнуть на пару минут.       Сперва, когда он зашел, все думали, что их лавочка директором сейчас прикроется, но прошло каких-то минут пять, и вот он уже сидит посреди их небольшого сборища, и смотрит на поставленные перед ним полстакана водки так, словно делает тяжелейший в своей жизни выбор.       — Да никто Вас не осудит; как будто Вас свалит от такой капельки! — приговаривал Илья, передвигая стакан ближе.       Свалит. Скорее всего, свалит.       Безобидное шампанское, которое планировал пронести он — не этот сорокапроцентный яд.       Если чему-то Михаила его бурная молодость и научила, так это тому, что пьянеет тот быстро и с последствиями. Два главных “последствия”, к слову, сейчас и были за стеной, на дискотеке — дочь эту историю уже знала, а вот сыну еще только предстояло рассказать.       — Мужик или нет? Пей давай! — их трудовик, и так не слишком фильтрующий речь в своей обычной жизни, теперь не контролировал ее совсем, приобняв Мишу за плечо.       — Да не надо; до дома дотяну как-нибудь, — не торопился брать в руки стакан Михаил.       Этот аргумент был недостаточен для того, чтобы заставить Московского взять на себя такой риск. Воспоминания о произошедшем в зале рядом сегодня днем были еще слишком свежи в его голове, чтобы надеяться, что все его мысли не захватит то, как бы утащить Романова в пустующий сейчас кабинет директора и заставить продолжить начатое. Нельзя.       Конечно, чисто технически Саша сказал ему не проносить ничего своего, а не “не пить”, но оба они понимали, что имелось в виду.       Хотя, разве находить такие лазейки в договоренностях не весь смысл его предмета, обществознания?       — О, придумала! — оживилась Орьева, посмотрев на задумчивое Мишино лицо и что-то, кажется, прикинув. — Давайте выпьем за любовь!       Ну нет.       — Давайте! — подхватил Юрий, подливая всем присутствующим понемногу. — Пусть в жизнях тех, кто дороги нашему сердцу, останется столько печалей и болезней, сколько останется в наших стаканах после того, как мы их выпьем!       Черт.       Как будто ситуация и так не была плоха, хитро прищурившись, Камалия наклонилась к его уху и шепнула:       — Это тебе за то, что зажал бюджет на новые компьютеры в моем кабинете.       Московский умоляюще посмотрел на нее, но механизм уже был запущен, и женщина провозгласила, встав:       — А по давнему поверью, сколько капель в ваших стаканах останется, столько лет жизни тот, за кого вы пьете, и потеряет!       О том, что учительница информатики могла знать о древних поверьях, никто не задумался; зато все мигом начали чокаться и один за одним опрокидывать в себя содержимое своих рюмок и стопок.       “Сколько капель останется, столько лет жизни потеряет Ваш любимый человек…”. Миша никогда не был особенно суеверным, но даже в такой глупой ситуации Сашей рисковать не мог.       Стакан оказался осушен подчисто; если перевернуть его теперь, оттуда, кажется, ни стекло бы ни капли.       Все захлопали и поддержали его подвиг:       — Вот, теперь я вижу, что нами управляет компетентное лицо!       — Храбрость и ответственность — черты хорошего руководителя, Михаил Юрьевич! Браво!       — Да, да, спасибо, — отмахивался он от комплимента за комплиментом, прокашливаясь.       По телу разливались смутно знакомые из прошлого тепло и легкость, а горло с непривычки горело; если подумать, горело оно похожим образом довольно регулярно, когда в его волосах были длинные пальцы, а…       Черт.       — Я, пожалуй, пойду, — сказал он, и расстегнул одну пуговицу на воротнике рубашки, потому что становилось слишком жарко и душно.       Более ему никто в этом не препятствовал; видимо, добившись своего и увидев, как он пьет, к нему, в основном, потеряли интерес. Возможно еще, что он должен был послужить им главным ключом к спасению, если Саша их все-таки найдет — дескать, все с отмашки директора, он тоже пил, соучастник, — но наверняка узнать причины было невозможно.       Но почти хотелось. Его Саша в ярости — это что-то; взгляд делался острым, а слова колкими и сильными, пригвождающими к месту. Почти как было днем, но куда мощнее…       Едва Миша открыл дверь за сцену, тут же стало слышно приглушенную и малозаметную до этого музыку, под которую танцевали школьники. Может, проектор здесь и был старым, зато колонки — что надо; басы и биты какой-то популярной мелодии сотрясали пол под ним, воздух вокруг и, казалось, проходили сквозь него всего, волнами теряясь где-то в груди. Разумным мыслям в голове Московского это развиваться никак не помогало — напротив, каждый такой удар бита словно выбивал из него их все, оставляя голову пустой.       Такой же пустой, какой она оставалась еще в порывах, когда так же шатался стол в кабинете директора, от резких движений…       Черт!       Почему алкоголь не мог вызывать в нем злости? Сонливости? Веселья и желания распевать песни, в конце концов?!       Почему единственным желанием его организма оставалось в кратчайшее время найти кого-то и уединиться в ближайшем закрытом помещении?       Захлопнув за собой дверь гримерки, он направился по едва освещенному коридору к выходу со сцены, уже видя огни разноцветных лампочек и диско-шара. На этот раз это был хотя бы не случайный клуб, как с десяток-другой лет назад, и он не искал кого угодно; нет, на этот раз он думал о единственно возможном человеке. Была надежда, что он вышел, или что Миша выпил все-таки слишком мало, чтобы перестать держать себя в руках.       Эта надежда растворилась, когда Московский увидел его рядом с группкой понурых старшеклассников, посреди зала; и, показалось, что в этот момент все остальные в этом зале, кроме них двоих, исчезли, а музыка снова ушла на второй план.       Его муж выглядел потрясающе.       На нем более не было его пиджака, и из своей всегдашней водолазки он вылез, видимо, чтобы не вспотеть и не перегреться; вместо этого была простая белая рубашка с расстегнутой верхней пуговицей, из-за которой было очень хорошо видно его шею и каждое движение кадыка. Рукава были закатаны до локтей, открывая его тонкие, но, как Московский прекрасно знал, сильные руки — и жестикулировал он ими, отчитывая кого-то, так, что на них было сложно не обращать внимания.       Но действительно судьба учителя истории, директора и, по совместительству с этим уже немаленьким багажом, видимо, главного влюбленного идиота школы, оказалась решена…       Когда на долю секунды на Сашино лицо упал свет одного из цветных огней под потолком.       Его брови были сдвинуты, и было видно, насколько он стоит выше каждого, кто мог бы попытаться ему перечить; даже главные хулиганы школы, объяснительные от которых одна за одной падали на директорский стол, стояли сейчас перед ним, смотря в пол, как маленькие мокрые котята, несмотря на то, что были крупнее Романова. Будто бы зная, что сейчас на него кто-то смотрит, учитель литературы глянул прямо на Мишу, заметил его и едва заметно, самым краешком губ, улыбнулся, тут же возвращая внимание своему предыдущему занятию.       Но вот Московский ни к чему вернуться не мог, и отвлечься теперь от него куда-то — тоже.       К черту дискотеку, к черту то, что это Александр наблюдал тут за порядком и не мог просто так уйти; не зная ни что собирается делать, ни как это будет выглядеть, директор просто пошел к нему через весь зал, проталкиваясь через танцующих учащихся своей школы. Он все равно не видел их; все его внимание было на одном человеке, голос которого теперь был различим даже через музыку:       — …И о вашем поведении будет доложено директору, далее — родителям и, если они ничего не предпримут, инстанциям выше, которые проверят, как вас воспитывали, что вы считаете допустимым подобное, — услышал он конец тирады Романова.       Поняв, что упомянут и он, Миша подобрался сбоку и, положив руку на Сашино плечо — и от того, что он, наконец, прикоснулся к нему, и от тепла под ладонью хоть немного, но полегчало, — получилось сказать связное предложение:       — Директор уже здесь; давайте в честь Нового года всех простим и отпустим, а, Александр Петрович?       — Спасибо, Михаил… Эээ…       — Михаил Юрьевич, счастливого Вам Нового года!       — Чтоб деньги были и все стояло! Век не забудем!       Романов посмотрел на него недовольно; Московский только что определенно отправил всю его воспитательную работу насмарку. Дети же, наперебой поблагодарив, мигом смылись кто куда, в разные стороны зала.       — Ты даже не знаешь, что они сделали, и отпустил; какой из тебя после этого руководитель? — негромко сказал Саша, чтобы обращения на “ты” никто особенно не услышал. — Отдай пост директора мне, раз сам неспособен на решительные действия.       Миша воспринял дай бог половину этого предложения; отвести взгляда от губ мужа он был не в силах. Поцеловал бы — но нельзя; никто не знает и не должен ничего знать.       Но танцующие вокруг не обращали почти никакого внимания на их небольшое взаимодействие, а зал был полутемным; соблазн был велик.       — Так расскажи мне, что они натворили, — сказал Московский, изо всех сил стараясь смотреть Александру именно в глаза.       Рука как-то сама начала перемещаться с плеча куда-то на Сашину спину, почти приобнимая, но тот за всеми конечностями школьников вокруг, которые постоянно задевали его и касались, этого даже не заметил.       — Двое пронесли по пиву, перелив его в бутылки из-под воды и подумав, что в темноте цвета никто не заметит, — начал Романов, понемногу остывая. — А еще один нашел себе даму на сегодняшний вечер и решил, что коридор — лучшее место для того, чтобы узнать друг друга поближе.       — Юная любовь, — усмехнулся Миша, не принимая ни одно из этих “преступлений” всерьез и теперь зарываясь пальцами уже в шевелюру учителя литературы. — И ты-то, лирик, будешь их винить?       Кто-то, слишком увлеченный, видимо, танцем, толкнул Московского со спины, и он налетел прямо на Сашу; тот, к счастью, удержался на ногах и спас их обоих от падения на пол. Кажется, перед ними извинились, но теперь Михаил уже точно никого больше не слушал.       Одна его рука так и осталась в Александровых волосах, вторая — каким-то образом оказалась на его талии. Теперь они стояли друг к другу, теснее, чем в медленном танце.       А еще — Мишина голова теперь покоилась на Сашином плече, а лицо в его шее.       Прямо как днем.       Только теперь директор был пьян и распален, а то, что он вдыхал запах Сашиного тела, а щеку щекотали его волосы, и оторваться теперь он не мог просто физически, не делало ситуацию лучше.       — Ты в порядке? — шепнул ему Романов почти на ухо, и от его дыхания по всей коже у Миши пробежали мурашки.       Вместо ответа он, почти не шевелясь, поцеловал Александра в шею, пользуясь своей очень удобной для этого сейчас позицией.       Его оттолкнули.       Оттолкнули быстро, сильно и довольно далеко; кажется, Саша еще и отошел на пару шагов, чтобы Московский точно не попробовал больше ничего подобного. Он озирался, пытаясь понять, мог ли это все кто-нибудь заметить, но нет; темный зал и хаотично перемещающиеся по нему группки школьников скрыли их от любых глаз.       Когда первая паника спала, он отряхнул свою и так идеально белую рубашку — и лучше бы он расположил эти руки на Мише и занялся делом, — и принял невозмутимый вид. Как ни в чем не бывало он подошел к Михаилу и тихо сказал ему:       — Что. Это. Было? — не дождавшись Мишиного ответа и, наконец, почувствовав запах спирта, он ледяным тоном спросил. — Пил?       Хотелось соврать.       Еще больше хотелось, чтобы это свое настроение Романов применил на нем иначе и где-нибудь не здесь.       — Да, — скрывать было все равно уже поздно.       — А я ведь поверил в твое благоразумие, — раздраженно-разочарованно шепнул Александр.       — Всего пятнадцать минут, любовь моя, — нашел, не глядя, его руку Миша. — Прошу. Пятнадцать минут чего угодно, абсолютно; я найду, кто подменит тебя здесь, я выключу камеры во всей школе, я возьму любые ключи. Я не могу оторвать от тебя глаз; я не могу думать ни о чем, кроме тебя и того, как хочу…       — Замолчите, Михаил Юрьевич, — обращение по имени-отчеству и выдернутая из его ладони рука здорово отрезвили Московского. — Ваши слова сейчас неуместны; мы можем обсудить это после мероприятия. Боюсь, в данный момент я ничем не могу Вам помочь. Нужно было думать прежде, чем что-то делаете.       Вот теперь Саша злился по-настоящему. Настолько, что не стал не взывать к совести и благоразумию, даже извинений или ответа не дождался; просто исчез, растворившись в бесконечно хаотичной массе школьников вокруг. Возможно, он даже покинул зал; в любом случае, больше Московский найти его взглядом не мог.       Жар внутри остался пылать, непотушенный и не нашедший себе пока что применения.

***

      С дальнего, самого темного угла зала Александр, прислонившись к стене и сложив на груди руки, наблюдал за происходящем на дискотеке, контролируя учеников и следя за тем, чтобы никто не нарушал правил слишком уж откровенно. За исключением той троицы ранее, больше никто особенно рьяный ему не попадался; можно было немного выдохнуть.       Но Московский, конечно…       Саша тяжело вздохнул, снова находя его взглядом. Вот он, все еще в самом центре зала; танцует вместе со своим классом, поддерживая их движения, общаясь с ними и, судя по тому, что в какой-то момент после довольно долгого разговора с одним из своих подопечных он достал телефон и что-то быстро там записал, даже принял у кого-то несданный вовремя зачет. Классное руководство, два предмета — даром, что у них есть второй преподаватель по ним, — да еще и директорство; до встречи с Московским Александр сомневался, что такая нагрузка возможна.       Но то, что она не только возможна, но и реальна, и кого-то вполне может радовать, было очень заметно на гиперактивном Михаиле, прыгающем с одной задачи на другую за считанные секунды и каким-то образом умудряющимся держать планку на всех своих ролях. Тем более, при всем при этом он не становился перенапряженным и срывающимся на всех зомби: наоборот, только получая в свое распоряжение огромную кучу работы он оживал и начинал лучезарно улыбаться.       Это впечатляло. Это подкупало. Это хотелось видеть каждый день.       И Саша видел.       Даже сейчас, когда, как он точно понимал, Михаил был пьян, а, значит, внутри хотел лишь с кем-нибудь переспать, в любой роли и позиции — Романов прекрасно осознавал эту его особенность и просил подождать до дома именно поэтому, — ему удалось пока переключиться на что-то еще. Это было для него непросто, и Александр знал это наверняка: личный опыт, десяток историй о Мишиной молодости от Камалии, скомканный рассказ о том, почему у Мишиных детей в графе “мать” стоит прочерк…       Надо сказать, учитель литературы был в ужасе, когда Зилант рассказала, почему в компании друзей Московского его детей называют “Химки” и “Красногорском” — как оказалось, так они увековечили места, где не уследили за своим пьяным белокурым другом и через девять месяцев находили на его руках точно такую, как он, его маленькую белокурую копию. Оставалось только надеяться, что сами дети об этом никогда не узнают; представить, что сделает с ними такое нетривиальное знание, было сложно. После долгих попыток отвоевать хотя бы своему сыну законное право зваться среди их родительского сообщества по имени — в конце концов его предал даже Костя, посчитав всю историю уморительной, — он сдался, и теперь Денис, сам того не зная, за глаза назывался взрослыми “Мурино”, по старому месту жительства Романова.       Александр нашел рядом с собой у стены сына, неизменно смотревшего в телефон и не слишком-то интересовавшегося происходящим, и со светлой грустью подумал о своей былой жизни. О городе, в котором родился и вырос, о своей давней первой любви, черт лица которой он уже и не помнил, которая оставила ему только Дениса, фамилию и любовь к литературе, прежде чем сгореть, как спичка, от зависимости. Уезжая из Петербурга каких-то десять лет назад, Саша и подумать не мог, что когда-нибудь сможет улыбаться снова.       Но оказался не прав.       — Там блондинистая язва пишет, что тебя ищет директор, — поднял голову младший Романов, явно говоря о Дане и Мише. — Что на этот раз я сделал не так?       Подняв взгляд и устремив его в центр зала снова, он безошибочно нашел светлые макушки старшего и младшего Московских и не смог сдержать расцветающей на его лице легкой улыбки. Михаил потерянно озирался по сторонам, растрепанный и разгоряченный, явно ища его, Сашу, и от этого сердцу последнего стало тепло; в комнате, полной людей, полной молоденьких учительниц и учителей, в городе, где людей сотни, Миша все равно ищет именно его.       И Александр любил его всем сердцем. Найдя Романова в пучине тьмы, отчаяния и холода, когда он отвечал профессионально и односложно на каждую попытку разговора и не подпускал к себе никого, Московский вытащил его обратно, в мир живых, за собой, вдохнул жизнь и заставил мир вновь обрести краски.       Однако это не отменяло того, что сегодня Михаил серьезно напортачил и должен был вынести свой урок. В любой другой ситуации Саша увел бы его сам и зацеловывал, раскладывая на любой горизонтальной поверхности, пока не онемеют губы; но сейчас они на работе.       Но это не значило, что едва дискотека закончится, а дети разъедутся по ночевкам, на которые отпросились заранее, он не приведет этот план в исполнение.       — Напиши им, что не знаешь, где я, — ответил, наконец, своему сыну Романов, ловя на себе его недоумевающий взгляд. — Твой телефон под партой во время переписывания контрольной по истории был замечен; придет он нас отчитывать, снова хочешь, чтобы я за тебя краснел?       — Ты и без меня от пары его слов краснеешь, пап, — пробурчал Денис, снова углубляясь в телефон.       — Молодой человек! — возмущенно ответил на этот выпад Саша; но негромко, чтобы его не услышали Московские.       — Но у меня же будет четверка в четверти? Ему ведь тоже не надо, чтобы ты на меня все каникулы бушевал за единственную тройку в четвертных? — лениво, даже не отрываясь от экрана, спросил младший Романов.       Александр промолчал, не желая подтверждать то, что об этом они со старшим Московским уже поговорили.       — Значит, будет, — правильно понял его молчание сын. — Я закончил без троек. Сегодня дома не ночую.       Подняв взгляд на отца, который уже не смотрел на него, уставившись куда-то в центр зала, он хотел было только знающе усмехнуться и уйти обратно в телефон, но сдвинутые брови и поджатые губы сказали ему, что на этот раз его папа не просто залип на своего мужа. Встав с места и привстав на носочки, Денис посмотрел в том же направлении и сам приоткрыл рот от удивления.       Прямо посреди зала расступились школьники, а их директора, все еще двигающегося с прикрытыми глазами в такт музыке, обнимала со спины…       — Опять эта шмара… — тяжело выдохнул младший Романов, собираясь двинуться в центр зала и разнять это непотребство.       Его не пустили. На его плечо положили руку и крепко, почти до боли сжали, не давая уйти. Он обернулся на отца и увидел на его лице совершенно нечитаемое выражение.       — Пап… — начал было Денис, призывая пойти с ним.       Александр же едва слышно ответил:       — Он не сопротивляется.       Неужели именно за этим дядя Миша интересовался, где его папа?       Чтобы услышав, что он не здесь…       Младший Романов, как и, кажется, теперь добрая половина актового зала, устремил свой взгляд в центр, где Оксана Яковна, на которой было такое декольте, что даже смотреть было стыдно, медленно оглаживала спину и руки старшего Московского, глаза которого все еще были закрыты, и который, при всем этом, улыбался.

***

      Ощущение того, что он вот-вот сгорит, потупилось.       Саша, кажется, действительно покинул помещение. Это было не очень на него похоже — все же, он был слишком ответственен, чтобы оставить это мероприятие без своего присмотра. Быть может, он вернулся к досмотру на входе в зал каждого заходящего или решил пройтись по этажам, чтобы поймать тех, кто мог зажиматься по углам.       А ведь они могли просто присоединиться ко всему этому, а не бороться с этим злом, найти темный угол и себе, как делали пару раз, когда оставались на работе допоздна в полупустом здании…       Но Московский уже не был юн, и голова была уже не такой горячей, как была когда-то; через силу, через все то, к чему взывало его тело, он старался концентрироваться на другом и делать что-то полезное. Он принял у одного из отпущенных хулиганов просроченный доклад о Ленинградском деле в наполовину матерной форме, обсудил с ним Сталина и отпустил с миром и пятеркой в электронном журнале; его класс вызвал на танцевальную битву параллельный, и, возглавив своих сорванцов и вспомнив клубную молодость, Михаил довел свою маленькую армию до сокрушительной победы. Так он боролся с руками, которые чесались как можно скорее найти учителя литературы.       Вообще был соблазн вернуться в гримерку за сценой, но он сдержался; в конце концов, теперь, когда Саша, завуч по воспитательной работе, исчез — и было странно, что за полчаса в зал он так и не вернулся, — а Пожарский, завуч по учебной работе, кажется, вернулся к Камалии в гримерку, из старшего педсостава в актовом зале остался один Московский. Что примечательно, по словам Дани, не знал, где старший Романов, даже его собственный сын; нужно было найти его, как тут все закончится.       Михаил прикрыл глаза, выдыхая и отдаваясь какой-то тягучей музыке и двигаясь ей в такт.       Начали появляться даже мысли воспользоваться служебным положением и закончить все это действо немного пораньше, чтобы поскорее оказаться где-то, где будут только он, Саша, и все еще лежащая где-то у последнего бутылка шампанского, которую не удалось пронести ранее. Этот вариант вспыхивал в его голове все чаще и чаще, от каждой мысли о том, что и до дома, в принципе, доезжать необязательно, становилось жарче, и потому оставалось лишь найти Романова, объявить о завершении дискотеки и сбежать.       Но, кажется, нашел его Александр сам, сменив свой гнев на милость.       Сперва казавшиеся случайными прикосновения сзади стали требовательнее и по тому, что доставали они и до его шеи, становилось ясно, что это не кто-то из школьников, решивший пошутить или потанцевать с ним. Даже сквозь одежду он чувствовал чье-то теплое дыхание и легкие касания то тут, то там. Странно было, что Романов решил так изменить своим принципам, но сейчас Московский был не в том положении, чтобы убеждать его встать на путь скромности и целомудрия.       — Я уже заждался; думал, ты никогда не подойдешь, — тихо сказал он, чтобы было слышно только Александру.       По его спине бесстыдно провели рукой, и Миша охнул от того, насколько не ожидал от Саши такой смелости.       Не открывая глаз — потому что, если он их откроет, то удержаться от того, чтобы просто не схватить Романова за кисть и не увести отсюда в ближайший открытый кабинет, он не сможет точно, — Московский улыбнулся и начал льнуть к касаниям.       Зал вокруг них как-то затих, но наверняка это изнывающее от желания и немного пьяное сознание Московского снова играло с ним в игры, оставляя в этом мире только его мужа и его самого.       — Давай продолжим вечер в более уединенном месте, я больше не могу, — теперь уверенный от всех этих движений, что Саша не против, Михаил запел свою старую песню.       Пожалуйста. Как угодно.       Миша так хотел, что было больно; всего его снова охватило такое возбуждение, что он едва держался на ногах. Дышать сделалось тяжело.       Даже не глядя он понял, что теперь Романов стоит перед ним, а не сзади; волосы у его уха были поправлены аккуратной рукой, а после его крепко прижали к себе, сладостно шепча на ухо:       — Я согласна, Михаил Юрьевич.       Глаза директора распахнулись в секунду.       Это был не Сашин голос. И той части тела, куда резким движением прижали Мишино лицо, у его мужа определенно не было.       Он сразу попытался отпрянуть, но не тут-то было — хватка девушки оказалась цепкой и сильной. Не желающий ни видеть, ни чувствовать ее груди под своей щекой, ни ее рук на своей шее и в волосах, Московский, не жалея сил и не делая скидки на то, что перед ним женщина, оттолкнул ее.       Михаил уставился на нее с широко раскрытыми глазами, в полном ужасе, параллельно боковым зрением подмечая, что все вокруг них расступились, и они двое оказались теперь в центре зала, под прицелами десятка любопытных глаз и камер. Пьяное сознание не позволяло ему даже прикинуть, что можно сказать в такой ситуации, но в нем не осталось ничего, кроме полного ужаса от своих же действий и невнимательности.       — Оксана Яковна?! — воскликнул он, так и не найдясь, что сказать, и встав, как истукан.       — Михаил Юрьевич, — начала двигаться к нему снова девушка. — Простите пожалуйста, мне не стоило обнимать Вас так внезапно. Я Вас испугала? Вам было нечем дышать?..       Она подошла вплотную, не обратив внимания на то, как Миша отступил на шаг назад; прижавшись к нему всем своим телом и положив его руку к себе на талию, если не куда-то ниже, она томно посмотрела на него, вверх, немного прикусив свою губу.       От того, насколько Московский опешил, он даже не пошевелился, продолжая смотреть на нее в ужасе и с неверием во взгляде.       Он уснул где-то на стульях по бокам зала?       Тогда почему ему снится не выцеловывающий на его груди одному ему известные символы Саша, а их учительница труда у девочек, прожигающая бюджет на новые, совершенно непрактичные ткани?       — Михаил Юрьевич, я Ваша, — сказала она своими надутыми, раскрашенными губами, где-то рядом с его ухом, стараясь снова утянуть его в танец, и, кажется, оставляя на щеке след от своей помады. — Я так давно надеялась, что Вы, наконец, заметите меня…       Она начала приближаться своим лицом к его, и Московский не почувствовал ничего, кроме отвращения.       Он горел, алкоголь в его крови все еще заставлял его щеки рдеть, а тело — желать разрядки и прикосновений любыми путями. Но та, что давалась ему прямо в руки, чей наряд не оставлял для воображения абсолютно ничего, и чье платье было так коротко, что едва прикрывало белье, не была той, кому он принадлежал.       Он приоткрыл рот; Оксана, кажется, подумала, что он так жаждет касания ее губ, но из учителя обществознания вырвалось то, что не ожидал, кажется, никто из присутствующих:       — Кто из присутствующих на оценку скажет мне, — крикнул Михаил, перекрикивая музыку; кажется, тот, кто ею заведовал, даже убавил ее, услышав речь директора. — Определение “Брачного союза”?       Вот теперь на них точно были направлены все взгляды, какие было только возможно собрать.       — Один из старейших общественных институтов, который упорядочивает межличностные и сексуальные отношения, признаваемый обществом союз между супругами с целью создания семьи, который порождает взаимные права и обязанности брачной пары! — воскликнула из толпы его дочь, давно нацелившаяся сдавать его предметы в 11 классе.       — Московская, 5 на следующее полугодие! — кивнул он ей. — А кто назовет мне его признаки?       Хоть немного от него оторвавшись, хвала небесам, Уводова неловко посмеялась, видимо, еще не особенно понимая происходящее.       — Добровольный союз! — крикнул кто-то из его класса.       — Единобрачие! — наконец, нашел себе применение на этом мероприятии ходивший до этого неприкаянным Сибиряков.       — Кольцо должно быть! — чтобы не ударять в грязь лицом, будучи сыном учителя обществознания, воскликнул Даня.       Наконец собравшись с силами и совладав со своими конечностями, Михаил стряхнул с себя руки женщины и, выпрямившись и встав к ней лицом, поднял вверх правую руку, на безымянном пальце которой блистало золотом кольцо.       — И, как видите, я — в браке! Я занят и полностью принадлежу другому человеку, Оксана! — крикнул он на нее со всей накопившейся злобой и раздражением. — И трогать Вы меня не имеете без моего согласия ни малейшего права!       Уводова отступила, выглядя ошарашенно и почти оскорбленно; видимо, не привыкла, чтобы ей кто-то отказывал. Как ребенок, она обиженно выпятила губу.       — Можете все рассмотреть; видите, да? Вы теперь рассмотрели его в деталях, Оксана? Заметили? Или все еще не поняли, что вести себя с занятыми мужчинами, на пальцах которых есть обручальное кольцо, так не следует? — теперь он почти тыкал в ее лицо своей рукой с кольцом, чтобы она раз и навсегда запомнила его золотистый блеск.       — Я просто подумала… — попыталась защититься она.       — Что ж, думать явно не Ваше! — рявкнул Миша.       Он злился.       Он злился на себя, что не понял, что происходит, раньше, на Уводову, возомнившую себя сердцеедкой, но больше всего — на то, что все это становилось достоянием общественности.       Его Саша, увидь он запись, где с ним обжимается Оксана, может очень неправильно все понять. Да и, действительно, поначалу Московский и не подозревал, что подошел к нему не его муж, и ничего не предпринял. Объяснить все это будет проблематично.       — Я связал себя узами брака с самым лучшим человеком на свете, и, сколько бы кожи вы мне не показали, что бы не предлагали, меня это не интересует, в каком бы я состоянии ни был! — продолжил Михаил. — Я люблю свою вторую половинку больше жизни!       — И где же Ваша супруга, Михаил Юрьевич? — с вызовом спросила Уводова, начиная подходить снова. — Ее здесь нет. Никто не мешает нам…       — Во-первых, не твое поганое дело, где находятся любимые мною люди, — отступил от нее Московский. — А во-вторых, уж точно не пытается соблазнить чужих людей при всем честном народе и лечь под первого встречного!       Ахнув и прижав к груди ладонь — ну, хоть как-то прикрылась, и на том спасибо, — Оксана, судя по выражению лица, крайне оскорбленная этим обвинением, быстро окинула зал взглядом хищника, ищущего себе новую жертву. Видимо, найдя кого-то за Мишиной спиной, она начала, перестав церемониться:       — Да с чего ты решил-то, что нужен мне, старый пень? Ты был бы счастливчиком, если бы такая, как я, обратила на тебя внимание! — совсем фамильярно сказала она, направляясь теперь мимо Московского. — В нашей школе полно мужчин поинтереснее!       Михаил выдохнул с облегчением, понимая, что она отстала от него, и поцеловал кольцо на своем пальце, чтобы хоть как-то очиститься от противного ощущения чужих рук на себе, которое все никак не хотело уходить, будто бы он стал от этих касаний грязным.       — Александр Петрович, прекрасно выглядите, — так быстро Московский еще не разворачивался; от резкого поворота у него даже заболела шея. — Разрешите пригласить Вас на белый танец?       Саша стоял, как оказалось, в самом-самом углу, куда не доставали ни отблески диско-шара, ни разноцветные огни. Сколько он там стоял, было непонятно, но теперь, когда к нему подошла Уводова, все внимание публики переключилось туда. Повинуясь словам Оксаны, диджей включил “медлячок”, видимо, чтобы подтолкнуть ситуацию к развитию.       Михаил же не мог ненавидеть эту женщину сильнее. Сначала она бесстыдно лезет к нему, теперь — к его законному мужу?       Он хотел было пойти туда и вывести ее отсюда за руку, но Саша сам перехватил ситуацию.       — Оксана Яковна, — начал Романов, хватая кисть Уводовой еще до того, как она успела его коснуться. — Во что Вы одеты?       — Вам нравится? — улыбнулась она, наклоняясь к Александру ближе.       У Московского начинала кипеть кровь.       — Ваша форма одежды не соответствует школьному уставу ни в части рабочей одежды, ни в части допустимой одежды для мероприятий. Более того, с таким декольте и длиной юбки Вас даже не пустили бы в большинство приличных мест, а открытая спина запрещена и для учеников, и для сотрудников, отдельным распоряжением директора в сентябре этого года, — четко проговорил Романов, окинув ее с ног до головы критичным взглядом. — Высота каблука на Ваших туфлях выше нормы, а форма травмоопасна и для Вас, и для наших учеников. Я не знаю, где Вы спрятали все эти вещи перед мероприятием, но проходили мимо меня на входе Вы в других.       — Но Новый год же, Александр Петрович. Мне захотелось побыть красивой, — умоляюще начала она, а затем стрельнула глазками. — Для Вас.       — Ваше поведение непрофессионально и недостойно педагога, — строго сказал Романов. — Ваш вид и слова разят низкой социальной ответственностью. Вам должно быть стыдно.       Она закусила губу, озираясь снова, но больше никого, кто мог бы защитить ее от этого позора, на находя.       — На следующем совещании с директором я подниму вопрос об объявлении Вам выговора с занесением в личное дело и лишением премии, — заключил Александр. — А теперь, покиньте помещение, Оксана Яковна.       И она ушла, подгоняемая улюлюканьем школьников, которые, наконец-то, насытились зрелищами. Даже компания гримерочных алкоголиков выглядывала из-за сцены и начала хлопать — дети подхватили, смеясь и обещая скинуть друг другу записи случившегося.       Романов встретился взглядом с Михаилом — все еще раздраженный ситуацией, но, Боже, как же он был сейчас красив и горяч, — а затем быстро написав что-то в телефоне и перекинувшись парой слов со своим сыном, двинулся к Московскому.       Единственным желанием, которое осталось в Мише, было броситься к нему в объятия и почувствовать тепло его рук, а не Оксаниных.       Дети понемногу забывали о произошедшем и снова вливались в ритм, приглашая уже друг друга; белый танец никто не отменял, даже выходки Уводовой. На пару секунд показалось, что он вот-вот пригласит Мишу на медленный танец; но дело обернулось куда лучше.       — Михаил Юрьевич, — сказал Саша, поравнявшись с ним. — Константин Петрович нас здесь подменит, и я уже вижу Святослава Юрьевича; давайте я провожу Вас до выхода из школы. Мне кажется, Вам нехорошо.       Да.       Пожалуйста, да.       — Пожалуй, — хрипло согласился Московский.       Быстро махнув детям, у которых на вечер были свои планы с Татищевыми, он направился к выходу, зная, что Александр следует прямо за ним.       Только бы не пришлось ничего объяснять. Только бы можно было просто без слов и оправданий поцеловать его, едва они переступят порог этого поганого здания.       Они пошли по лестнице вниз, к выходу; захватив в учительском гардеробе свои куртки, Саша помог мужу завязать шарф и едва ощутимо огладил по щеке ладонью.       Да.       Они вышли и пошли к машине Романова, припаркованной за школой; Миша сейчас, очевидно, водить был не в кондиции. Александр нажал на кнопку на ключах, и автомобиль радостно пиликнул, возвещая о том, что двери разблокированы, но вместо того, чтобы дать Московскому обогнуть машину и сесть на переднее пассажирское, Саша взял его за руку, открыл заднюю дверь и втолкнул туда.       Михаил сперва не понял, за что его так наказывают.       Зато понял, когда Саша влез туда вслед за ним, сорвал с него шапку, взял рукой за щеку и поцеловал, не спрашивая ни объяснений, ни оправданий.       Мишина душа пела, а тело едва слушалось. Он расстегнул куртку и почувствовал, как, не разрывая поцелуя, Романов стягивает ее с него, стирая память о неприятных касаниях Уводовой ранее своими. И как можно было перепутать их прикосновения вообще?       — Я уволю эту дуру, — сказал он, на секунду оторвавшись от губ учителя литературы, чтобы снять с него верхнюю одежду.       — Ужасная женщина, — согласился Александр, расстегивая пару пуговиц Мишиной рубашки и приникая губами к его ключицам.       — Как она посмела… Вообще… — говорить становилось все тяжелее; Саша был повсюду, и думать не хотелось совершенно. — Я думал, ты подошел! Я твой! И ты мой! А она вообще…       — Я все видел, — сказал ему тихо Романов. — Ты молодец.       Несмотря на то, что машина была холодная, и что декабрь изрисовал ее окна причудливыми узорами, холода Миша сейчас совсем не чувствовал, даже когда его опрокинули на задние сиденья.       — И это — твоя награда, — нависнув над ним, Александр вновь поцеловал его, приглушая громкий стон Московского от того, что его ладони, наконец, оказались ниже пояса.       Возможно, Оксана, расстроенно уходящая с дискотеки раньше времени, увидит, как на замерзшем окне случайной машины за школой появляется след от горячей ладони кого-то внутри.       Быть может, Камалия, выглянув в окно коридора, присвистнет, увидев, что они зашли в автомобиль, но так никуда и не поехали.       Но это уже будет неважно.       Это уже будет совсем другая история.