Боюсь не ощутить

Проснулись уже переосмысленные друзья ближе к вечеру, примерно часа в четыре. Санс томно потянулся в постели, разминая затёкшие кости, а след Гриллби в постели уже простыл. Скелет встал с постели с привычной для похмелья тяжестью в голове и наугад направился на кухню, откуда по всему дому распространялся приятный запах завтрака. Найдя обитель еды и уюта, мужчина направился к широкому дубовому столу. Хозяин дома стоял у плиты и заваривал кофе. – Доброе утро, Санс. – Доброе, Гриллбз. – сонно произнёс гость, усаживаясь за крепкий стол на мягкое сидение тяжёлого дубового стула. – Как спал? Не замёрз? – дежурным голосом вопросил огневик. – Как же я мог замёрзнуть рядом с таким горячим парнем, хе-хе – посмеялся скелет и со вздохом водрузил тяжёлую голову на гладкую столешницу. – Похмелье? – Хе-хе, ага. Было и хуже – всё так же усмехался пьяница тяжело вздыхая. – Сейчас дам тебе средство от похмелья. – Да не обязательно, всё норм, спасибо. Огневик оторвался от плиты, откуда доносился ароматный запах кофе, и поставил перед Сансом тарелку супа. – Ты ведь кофе не пьёшь? – Ага, а ты откуда знаешь? – с ухмылкой спросил скелет. – Ты никогда не берёшь горькие напитки. Я подумал, что ты сладкоежка. – Ха-ха, ну да, что правда – то правда. Собеседники замолчали, и единственными звуками, что наполняли кухню стали звук бурления кипящей воды в чайнике, звук работающей микроволной печи и звяканье ложки в чашке Гриллби, размешивающего свой драгоценный напиток. – Та же марка. – Что? – Папайрус пьёт тот же кофе, что и ты. Огневик немного замешкал от такого наблюдательного замечания. – Ты видел упаковку кофе? – Нет, у разных марок свой запах. Альфис пьёт дешёвый кофе полный кофеина, а вы с Папайрусом пьёте хороший кофе, у него запах насыщеннее и мягче. – … вау. – Что? – Усмехнулся скелет. – Не думал, что у тебя такое хорошее обоняние – В ответ кротко улыбнулся Гриллби. – Ага, хе-хе, а ещё ты наносишь одеколон «Monster secret №5», таким пользуется мой секретарь. А для стирки одежды используешь кондиционер с запахом корицы. А вечером, после работы, пользуешься лосьоном для рук с запахом дуба и лесных трав, чтобы перебить запах алкоголя, который приходится вытирать за посетителями… У тебя так много запахов, хе-хе – с глупой улыбкой продолжал бормотать мужчина. Огневик был ошеломлён подобной внимательностью своего друга и чуть не выронил из рук кофе, услышав все его наблюдения, но быстро вернулся в реальность, когда чайник закипел и вода начала из него убегать. Монстр выключил плиту и открыл кухонный шкафчик с чаем. – … какой чай будешь? – Зелёный, пожалуйста. Огневик послушно заварил товарищу зелёный лиственный чай, и запах мяты с лимоном заполнил помещение. Следом кружка бодрящего напитка оказалась перед носовой костью утопающего в похмелье скелетом. – Спасибо – спокойно поблагодарил Санс и примкнул магическими бледно-синими губами к кружке, потихоньку попивая чай. Хозяин наконец тоже сел за стол напротив скелета с тарелкой сэндвичей, что он только что достал из микроволновки, и кружкой кофе. – Я и не думал, что ты так наблюдателен – тихонько усмехнулся огневик. – Ну, когда твоя семья почти на постоянке работает с собаками, хочешь или нет, но некоторые привычки переймёшь – в ответ фыркнул гость. – Так… и много ещё моих привычек ты узнал по запаху? – Ну, по запаху это всё, но остальные узнал с помощью наблюдения. – И какие же? – Ты каждые три дня надеваешь разные перчатки. – Как ты это понял? – На них меняются швы. А ещё на одной из пар на среднем пальце левой руки есть маленькая царапинка, а на остальных такой нет, зато есть лёгкие стёртости на подушечках пальцев, а у одной пары стёртости есть и на ладонной части – Довольно ухмыляясь хвастался своей наблюдательностью мужчина. – Вау, хех, неужели ты и секреты мои все знаешь? – уже с улыбкой вопросил огневик. – Ну, по крайней мере один точно знаю. – И какой же? – То, что я тебе нравлюсь. После этих слов наступила очередная тишина. Только теперь гробовая. Санс продолжал беззаботно пить чай с неизменным выражением лица, словно только что он не произносил в слух одну из главных тайн монстра, что сидит прямо перед ним. А вот с лица Гриллби пропала та редкая весёлая улыбка. – И ты мне тоже – Продолжал так же спокойно скелет. – … ч-что? – Ты мне тоже нравишься – крупные кости кисти правой руки коснулись крепких нервно сжатых огненных пальцев руки сидящего напротив. – Я давно всё знаю, и давно об этом думаю… Гриллби. Пусть я и старик с кучей болячек… я надеюсь, что ты не будешь этого против? Ну, то есть, я знаю о твоих чувствах, и я знаю, что ты не ребёнок и вполне можешь руководствоваться здравым смыслом в подобном вопросе и прочее, просто подумал, что ты мог забыть об этом, поэтому спрашиваю тебя сейчас-… Гриллби уже давно не слушал все распинания Санса. В его голове настала глубокая пустота с момента, когда друг сказал о взаимности его чувств. Сердце колотилось как бешенное, к голове подступало пламя, взгляд был заострён лишь на этом скелете, что неловко продолжал объясняться перед огневиком. Пальцы, до этого крепко сжатые в кулак, теперь переплелись с белыми фалангами, наконец в голове мужчины всё прояснилось. – Я люблю тебя, Санс. Наступила короткая пауза, что длилась для огневика почти вечность. Удары пламени в фантомных ушах отсчитывали каждую секунду. Казалось, ещё немного, и его сердце остановится. – … хех, и я тебя, Гриллби – наконец гость посмотрел в глаза своего уже навряд ли друга и улыбнулся. Спустя минуту их губы смыкались в крепком поцелуе. Руки и тела переплетались в крепких, нежных объятиях. Все чувства наружу. Жар наполнял и без того тёплую кухню и согревал давно замёрзшие в этом холодном городе души. Сильные пальцы огневика сжимали Санса так, словно он боялся, что это сон, и не хотел отпускать свою желанную иллюзию, а острые фаланги пальцев скелета впивались в одежду Гриллби, цепляясь за него, как за единственный лучик света в этой жестокой жизни, который монстр ни за что не собирался упускать. Теперь они вместе. Теперь они любимы. – Я люблю тебя, Санс. Люблю тебя. – И я люблю тебя, Гриллби, хе-хех. И снова поцелуй. Тёплая ласка для души и тела. То, чего эти двое уже давно не ощущали, и боялись, что уже никогда не ощутят.