Patience

В винном погребе скалицкого замка было замечательно прохладно и тихо. Под светом от догорающей свечи можно было едва рассмотреть очертания предметов, но Яну нравилась общая обстановка. Он чувствовал себя в хоть сколько-нибудь в безопасности. Наверху творился полный хаос, от которого Птачек так стремительно попытался скрыться, обретя внезапный островок стабильности в подвале по соседству с крысами. Лучше, чем ощущать накатывающие волнами безысходность и панику, находясь в толпе прислуг и гостей, так и норовящих поздравить его с этим кошмаром. Хуже, чем ему бы того хотелось. Где-то в груди глухо колотилось сердце, отбивая неровный ритм, не давая хоть на секунду усомниться в том, что ему это не снится, что ещё чуть-чуть, и еле стабильная прошлая жизнь кончится, уступая место новому статусу. Ворот кафтана, словно удавка, не давал сделать ни одного полноценного вздоха, и будто сжимался только сильнее с каждой новой секундой. Цветочный венок пах тошнотворно; Ян не был уверен, что в него не вплели пару свинцовых шариков, чтобы сделать этот день еще более невыносимым, а венок – более тяжелым. Каждый предмет одежды ощущался инородно, тесно, и Птачеку хотелось только сжаться в этом нелепом наряде в тугой клубок. Он ощущал себя точно маленьким муравьем под огромным стеклом на солнце, которого вот-вот выжжет направленным лучом света. Он был в панике. На кухне этажом выше раздался грозный голос Гануша «где этот паршивец?», сердце пропустило удар и застучало с новой силой. Ему нужно идти, пока дядя не нашёл его сам и не начал читать ему свои нравоучительные лекции. Ему нужно пережить этот чёртов день, как он делал с любым другим ненавистным днём. Эта свадьба однажды должна была случится, и он ничего не может с этим поделать. В прошлый раз, когда Гануш едва не договорился о браке Яна с Житкой из Кунштата, Птачеку тоже казалось, что это конец. Но потом, сидя подле девицы за общим столом, он в ходе абсолютно утомительного разговора и без задней мысли ляпнул, что сосиски ему нравятся больше, чем вареники. Больше мяса, меньше ягодок – кому вообще нужны ягоды в тесте? Житка, кажется, поняла это слишком по-своему и на следующий день они с отцом отбыли, а соглашение о свадьбе так и осталось незаключенным. Гануш тогда совсем не понял, что произошло, но продолжал винить Яна в том, что все сорвалось. Птачек же предпочитал думать, что была любая другая веская причина не довести дело до конца, потому что в противном случае ситуация была очень абсурдная. Может, у него и сейчас есть шанс? Индро внезапно сразит желудок или Ян опять скажет что-нибудь, что заставит младшего Кобылу разочароваться в нем настолько, что он тотчас же отменит свадьбу. Ян спрыгнул с крупной винной бочки, на которой сидел, отряхнул кафтан, и двинулся к двери погреба, намереваясь вернуться в хаос наверху. Он уже давно не верил в случай, и тем более в сказки. Никто не отменит свадьбу в день, когда она должна состоятся. Гануш уладит любую проблему, даже если Сигизмунд явится, чтобы именно сегодня сжечь Скалицу до самого основания. Пути назад нет. – Дядя, не кричи, – выдавил из себя Птачек как можно более невозмутимым голосом, поднимаясь по лестнице из погреба, – я просто заинтересовался винной коллекцией Скалицы. Бьюсь об заклад, у тебя портки упадут, когда ты сам увидишь, насколько мы от них отстали. – Ян! – Гануш был в бешенстве. Он протянул руки, чтобы схватить Птачека за ворот кафтана, но вовремя остановился. Дело было не в количестве прислуги, находящейся вокруг, но в том, что дядя не мог отправить Птачека к алтарю в мятой или испорченной одежде. Очередное подтверждение, что не сам племянник был ему интересен, а то, что про Гануша подумают другие. – Ты хоть представляешь, сколько я тебя ищу, паршивец? Нам пора ехать в церковь! – А кто мне говорил, чтобы я под ногами не болтался? – уточнил Ян, скрестив руки. – То ты меня гонишь, то ищешь. Я сделал ровно то, что ты попросил. – Подерзи мне ещё тут, – чуть более спокойно бросил Гануш и повернулся, стремительно удаляясь к двери, ведущей во двор. – Идем, нам пора по коням и в путь. Нас уже ждут на месте. Птачека обдало новой волной панического жара, но он не нашёл ни что съязвить, ни что хотя бы просто бросить в ответ. Всё его естество сузилось до этой инородной мысли про свадьбу, и он скорее машинально зашагал за дядей, ведомый выученным чувством приличия. Ладно, это всё ещё похоже на шутку. Он даже не будет возражать, если Индро прямо у алтаря перебьет священника и на всю церковь заорет «Купился? Видел бы ты свое лицо, умереть со смеху можно!». Но Индржих тоже не спасёт его. Он знал обо всем с самого начала и согласился на это. Дорога до церкви показалась Яну уж слишком короткой. Птачек надеялся немного подольше подышать свежим воздухом, послушать мерный топот копыт и потрястись в седле. Природа под Скалицей была такой же, как и в любом другом уголке Богемии: густо цвела зеленью и шумела лесом, разве что чуть больше пахла дымом из-за не прекращающих работу печей, переплавляющих серебро, но Ян все равно чувствовал, как сильно хочет побыстрее отсюда убраться. Возможно, если бы не свадьба, он бы даже смог проникнуться любовью к здешним краям. Однако всё, о чём он мог думать сейчас – как сильно он это место ненавидит. И вряд ли ему когда-нибудь захочется самостоятельно вернуться сюда и исследовать чуть больше, чем дорогу от церкви до замка и замковый внутренний двор. Понятно, что он будет вынужден участвовать в обязательных визитах, но ничего сверх того не приведёт его сюда по собственной воле. На подъезде к церкви ждала небольшая толпа гостей – ровно столько, сколько могло поместиться в крохотную церквушку. Рядом в линию стояли украшенные повозки и лошади с праздничными лентами. Индро и Радцига нигде не было видно, и Ян даже невольно вздохнул от облегчения. Было глупо надеяться на оттягивание неизбежного, но Птачеку становилось чуть легче от мысли, что свадьба не начнется сразу же, как только он слезет с лошади. – Только без глупостей, Ян, – лошадь Гануша поравнялась с его, и Птачек повернул голову, глядя на дядю. – Я на эту свадьбу доброе количество грошей потратил. Не пугай Индржиха больше своим поведением и держи язык за зубами. – Как будто он из пугливых! – Ян закатил глаза. – Сам видел, что брал. Я ему в этом не помощник. Гануш цокнул и помотал головой, не особо удовлетворенный этим ответом. – Что ты все телишься, как девка? Ничего тебе не нравится. Я твоим капризам потакал, но Индро не будет, и не заставляй его. Веревки вить из скалицких – себе дороже. Лучше по-доброму с ним. Ему тоже не шибко повезло, что ты ему достался, терпеть тебя – ещё тот труд, – они въехали за ограду кладбища, прилегающего к церкви, и Гануш потянул поводья, заставляя лошадь остановится. – Приветствую, Гануш! – раздался сбоку ненавидимый голос, и Ян повернул в его сторону голову прежде, чем успел крикнуть что-нибудь ругательное дяде в ответ. Перед ним стоял Индро. – Да бросьте, никто никого терпеть не будет. Я рад, что выхожу замуж не за незнакомца или незнакомку, нам хотя бы не нужно будет проходить все неловкие этапы знакомства прежде, чем лечь в одну койку. Я не из тех, кто полезет к супругу в портки, не узнав, что у него на душе. За Индро к ним подошел Радциг, легко ткнувший сына в бок, как бы намекая, что шутка была не очень удачной, но Гануш рассмеялся, отвлеченный от своих нравоучений. Птачеку оставалось только пождать губы и молча наблюдать, как дядя приветствует будущих родственников. Как же невыносимо его всё бесило. Пожалуй, даже больше, чем когда писарь зачитывал соглашение. Гости тоже не стали исключением и попали в его немилость: прибыло много знакомых лиц, которым он при других обстоятельствах был бы даже рад, но сейчас лишь желал, чтобы все они исчезли. Здесь были и Семинские, и Рутхарды, и Дивиш со Стефанией, и новоиспечённые Лихтенштейны. Иоанн всё ещё стеснялся мужа и держался очень отстраненно, но Шмуэль так и лип к нему. Птачек готов был поспорить, что румянец на щеках Иоанна был работой Шмуэля, и, если бы захотел присмотреться получше – точно бы заметил пару хватаний за задницу. Ян немного завидовал их идиллии: в браках по расчёту это было редкостью. Правда, зависть была совсем крохотная, потому что Птачеку не очень-то хотелось какой-либо идиллии для себя в ближайшее время. Он скорее просто был рад за Ионна, который хоть и делал старательно вид «боже, блядь, этот осёл и есть мой муж?», но на деле написывал Яну такие длинные страдательные письма о том, что их брак со Шмуэлем может не состояться из-за сомнений в чистоте его рода, что Птачек едва не написал ему в ответ на одно из его длинных писем мягкую просьбу забыть об их дружбе на время и найти себе настоящего доктора, который подлечит его моральное здоровье. В истории с чистотой рода немногим позже поставили жирную точку, союз в итоге состоялся, а Шмуэль так и остался собой. Больше дозволенного касался Иоанна на людях, говорил слишком открыто для общества, в котором находился, и вообще выглядел так, словно готов был трахнуть Лихтенштейна где угодно – хоть прям здесь, на кладбище перед церковью. Ничего святого, кроме разве что немного странной, но крепкой и чистой любви между ними двумя. – Я тоже думаю, что из них вышла отличная пара. Хоть и своеобразная, – Ян упустил момент, когда Индро подошел ближе, покинув компанию Радцига и Гануша, слишком занятых разговором. – Иоанну давно нравился Шмуэль, – Птачек продолжал наблюдать за гостями, не желая лишний раз смотреть на Индржиха. Насмотрится ещё за сегодня так, что потом тошнить будет. – Но не в его характере было так легко признать, что ему симпатичен человек вроде Шмуэля. С такими никогда не знаешь, что за идея взбредет им в голову, и не придётся ли краснеть на очередном пиру из-за его непристойного поведения. – Понимаю его, – усмехнулся Индро. – Действительно? – возмутился Ян, всё же переводя взгляд. – Хочешь сказать, что я себя как-то не так веду? В грязь лицом боишься ударить? – Тебе всё это не нравится, и это очевидно. Я просто думаю, ты правда можешь сделать что-нибудь, о чём потом пожалеешь, – Индро ответил просто, словно не было в этом ничего страшного. Как будто он был готов к любому абсурду, который вытворит Птачек. Пожал плечами, поправил свой венок на голове, а потом по-доброму улыбнулся. – Но это не важно. Просто постарайся пережить сегодняшний день. Птачек хотел ещё добавить, что ничерта не планирует переживать сегодняшний день и хочет только напиться вусмерть, чтобы на попытки скрепить союз сексом Индржих даже не рассчитывал, но младший Кобыла без разрешения взял его за руку и потянул за собой, к высокому дубу около церкви, под которым полукругом стояли свечи и лежали ковром полевые цветы. Священник ждал их. Паника снова подступила к горлу, и Ян попытался отвлечься, цепляясь за какие-нибудь простые и безопасные вещи взглядом, вроде маковых цветов в венке Индро, его тонкого шрама на шее или его кафтана красивого бордового цвета. Вроде лиц Шмуэля, Иоанна, вычурного платья леди Стефании. Вроде венчального полотенца в руках у Гануша. Ком в горле едва позволял ему дышать. Индро подвел его прямо в центр полукруга из свеч, мягко направил, чтобы Ян встал напротив и расцепил их руки. Птачек замер, как статуя, не в силах пошевелиться или что-нибудь сказать. Тело сковало намертво. А потом начал говорить священник, и Ян понял, что почти ничего не слышит. Или просто не хочет. Он машинально протянул руку Ганушу, когда тот по традиции передавал ладонь в распоряжение будущего (уже почти настоящего) супруга, чуть вздрогнул, когда их переплетенные с Индржихом ладони накрыли венчальным полотенцем. К моменту, когда к нему обратился священник, его уже немного потряхивало, и он совсем не понял, каким чудом сумел выдавить из себя согласие. Через пелену он услышал согласие Индро, и понял, что вот сейчас это и наступит. Бежать было некуда. Гануш стянул с их ладоней венчальное полотенце, а Радциг вложил каждому в руку по тяжелому серебряному кольцу, которые больше походили на перстни. – Их сделали из нашего скалицкого серебра, – с гордостью произнёс он громко, чтобы все гости, окружившие их цветочную «поляну», услышали. –  Да будет прославлен Господь Бог наш, и убережет он вас от невзгод на этом пути. Ян решил, что наденет кольцо первым. Это оказалось проще, чем он предполагал; дрожь по-прежнему била по телу, но руки на удивление слушались его. Ладонь Индро была грубоватой от бесконечных часов, проведенных в кузнице, местами в кожу въелась угольная сажа. Щедрая россыпь мелких шрамов ветвилась и уходила прямиком под рукав праздничного кафтана, и Ян впервые словил себя на мысли, что никогда еще не замечал, сколько много Индро их носил с собой. Он сам едва бы мог похвастаться парочкой, лишь один из которых получил в сражении, все остальные – на охоте. А у Индржиха, – мягкого, доброго и такого же юного, как и Птачек, – шрамов было слишком много. Ян знал, что Индро к своим двадцати бывал в десятке сражений, но никогда не воспринимал это как важный факт, которому стоило бы придавать значение. Сейчас шрамы почти пугали его. – Всё в порядке? – шёпотом спросил Индржих, и Ян лихорадочно закивал головой, понимая, что уже добрую минуту просто стоит с кольцом в руке и пялится на ладонь младшего Кобылы. Он поспешил закончить начатое, надел кольцо на палец Индро и отпустил его руку, взамен протягивая свою. Индро закончил со своей частью гораздо быстрее. Не колебался, не мешкал, только на пару лишних секунд сжал ладонь Птачека, прежде чем отпустить. Яну не нравилось количество телесного контакта. Словно в ответ на его внутренний протест, лицо Индро в мгновение приблизилось к нему, он что-то сказал, что Птачек не разобрал вовсе, не смотря на близость их лиц. А потом теплые, сухие губы Индржиха мягко коснулись его собственных. Птачек хотел бы думать, что он не ответил на поцелуй. Или хотел бы убеждать себя, что ответил из приличия, чтобы Гануш не смотрел на него остаток вечера, как на врага. Но правда была в том, что он не имел ни малейшего представления, зачем вообще это сделал и как так вышло: тело подвело его, разомкнуло губы без его на то воли и пустило в рот чужой язык. Целоваться с Индржихом было странно. Он никогда не рассматривал Индро как любовный интерес или интрижку на одну ночь, да и в целом был убеждён, что младший Кобыла вообще не знает на практике, как это. Ян и на этот раз ошибся – Индро целоваться умел. Мягко, осторожно, придерживая Яна за шею и почти не дыша. Кажется, это не совсем тот поцелуй, которым обычно скрепляли браки, но в данный момент Птачека больше заботило, на какой тыкве и как долго Индро тренировался, чтобы научиться этому. Для реальных тренировок младший Кобыла был излишне правильный, и чтобы поцеловать кого-то, ему сначала нужно было на этом ком-то жениться. Вокруг раздались громкие поздравления и поцелуй оборвался, позволяя Яну наконец-то глотнуть воздуха. Толпа гудела, Гануш и Радциг обнимались, кто-то обсыпал их зерном (ещё одна идиотская традиция, которой Ян не понимал). Птачек обвел толпу взглядом, натянуто улыбаясь, а потом посмотрел на Индро и едва не выругался вслух. Индржих светился. Ян же, напротив, был уверен, что у него сейчас остановится сердце. Как забавно. Дальнейшие обряды были чуть менее напряжёнными и по ощущению шли быстрее. Они заглянули в церковь, чтобы совершить молебен и принять обет, после – проследовали к окраине кладбища, чтобы помолиться на могилах предков. Индро особенно долго задержался на могиле замкового кузнеца Мартина и его жены, хоть это и противоречило традициям, поскольку ни Мартин, ни его жена не были высокого рода. Ян не торопил его. Ему вообще не хотелось лишний раз разговаривать, поэтому он просто молча следовал за Индржихом, уверенный, что можно на этот раз обойтись без какой-либо инициативы. К моменту, когда все обряды, традиции, молитвы и благословения на территории церкви исчерпали себя, толпа расселась по коням, повозкам и телегам и устремилась назад в замок. Солнце уже начало садится – Ян был почти рад, что этот день в скором времени закончится. Оставалось только пережить застолье во внутреннем дворе скалицкого замка, и он только надеялся, что добрая часть гостей напьется так быстро, что не придется весь вечер выслушивать горячие поздравления и пожелания счастья и крепкого союза. В конце концов, он тоже планировал напиться. Замок встретил их очередной волной восторженных воплей и выкриков, но у Яна больше не было сил ни выдавливать из себя улыбки, ни отвечать что-то. Он только кивал, как болванчик, пока его лошадь не добралась до конюшни и он не смог наконец-то слезть с неё. Его всё ещё мутило и потряхивало, и он был почти благодарен, что волной из прислуги и гостей его почти без собственных на то стараний принесло прямо за стол, заботливо усадив рядом с Индро. В нос ударил сладкий аромат вина и жареного мяса, и Птачек внезапно ожил. До ушей наконец-то начала долетать приятная музыка бардов, обустроивших себе некое подобие сцены недалеко от главных ворот, ещё спустя мгновение к нему почти бесшумно подошёл подавальщик, уточняя, какого вина налить пану, и Ян позволил себе обмякнуть на стуле и попросить целый кубок монастырского.  – Всё в порядке? – негромко обратился к нему Индро, когда подавальщик покинул их, умчавшись за кувшином с вином. - Не знаю, - покачал головой Ян, присматриваясь к тарелкам с едой. – Я только что вышел замуж после того, как неделю назад узнал, что все вокруг меня договорились об этой свадьбе давным-давно. Хочу выпить и съесть так много, чтобы проблеваться несколько раз и отвадить тебя сегодня от намерений уснуть в одном ложе. – Мне кажется это плохой идеей, – рассмеялся Индро, кивая подавальщику, вернувшемуся с вином и придвигая свой кубок поближе. – Ты выглядишь так, будто готов выпрыгнуть в окно сразу же, как только нас запрут в одной комнате. Хватит с тебя потрясений на этот день. – Не буду спрашивать ещё раз, когда мне падать к твоим ногам, – Ян отхлебнул из кубка, с удовольствием ощущая, как вино теплом расходится внутри и приводит его в чувства. Есть пока не хотелось, но он был уверен, что к концу второго кубка голод даст о себе знать. – Но позволю сказать себе спасибо. Я надеялся, но не рассчитывал, что ты окажешься настолько деликатным. – К ногам падать не нужно, – Индро откусил добрый кусок мяса, пока Ян довольствовался вином, и, не прожевав толком, продолжил, – пара твоих красивых улыбок, и я сражён! И, пожалуйста. – О, значит у меня красивая улыбка? – уточнил повеселевший Птачек, отпивая ещё глоток вина. В общем-то, прав он оказался, когда сказал Ганушу, что скалицкие обогнали их со своей винной коллекцией: вино было доброе, самую малость сладкое и крепче обычного. Напиться таким будет проще. – Да, – просто и без смеха ответил Индро, взглянув на Яна, и почти сразу же следом выпалил: – Ты красивый. Не только улыбка. Весь. Ну, то есть, я хочу сказать, что… Птачек не дал ему договорить, подавившись вином и громко закашлявшись. Это было слишком. Как Индро может говорить такое? В этом не было ни необходимости, ни надобности: не перед кем было демонстрировать театр, потому что гости слишком заняты разговорами, выпивкой и едой, и никто даже не смотрит в их сторону. Радциг с Ганушем сидели слишком далеко, чтобы иметь возможность уловить их разговор. Может это издёвка такая? Индржих только заставил Яна почувствовать себя лучше, когда дал понять, что не намерен спать в одной постели сегодня, а потом сразу же ударил под дых. – Не знаю, что тебя так сильно удивило, – произнёс Индро, пока голова Птачека пыталась анализировать ситуацию. – Это же очевидно. – Ты что, флиртуешь? – защищаясь, выплеснул Ян и в один глоток осушил кубок. Подавальщик, заметив это, тут же подлетел к Птачеку, чтобы вновь наполнить её. В целом, можно было считать это удачным ответным нападением, если бы оно хоть как-то задело Индро. Если бы хоть один мускул на его лице дрогнул, или он подавился точно так же, как подавился Ян. Если бы он просто перестал есть, пить, уставился на Птачека как на чудо света. Или если бы он принялся яростно протестовать, осыпая Яна оскорблениями и угрозами. Но вместо всего изобилия вариантов, Индржих, почему-то, выбрал тот, который у Яна в списке отсутствовал. Он с нескрываемым наслаждением и ехидной улыбкой ответил, прежде чем отвернуться к Дивишу и завязать с ним абсолютно непринужденный разговор: – Может быть.