Patience

Следующие дни прошли как в бреду. Ян не мог точно назвать момент, с которого пир в Скалице перестал откладываться в его памяти из-за количества выпитого. Он плохо помнил, что было утром на следующий день, и ещё хуже помнил, каким образом они доехали до Ратае. Пойло скалицких было знатным. Они с Индржихом почти не разговаривали эти дни: не было ни нужды, ни желания. Он старался не вспоминать об их разговоре на пиру в Скалице, а Индро просто делал вид, что ничего не знает. Или не делал, и для него ничего странного между ними не случилось. В любом из случаев, Ян был ему благодарен, потому что сотня других дел и обязанностей, занявших его голову на ближайшие дни, неплохо отвлекали. Гануш таскал Птачека по всему Ратае, объясняя местные порядки, которые теперь ему полагалось соблюдать, передавая ценные сведения в свойственной ему насмешливой манере, но Ян не возражал, кивая то тут, то там, и лишь изредка задавая уточняющие вопросы. Потом, всего через пару дней, случилось пиршество в верхнем замке: часть гостей с праздника в Скалице последовало за ними в Ратае, чтобы поучаствовать в обоих празднованиях, но по своей сути на этом пиру было всё то же самое. Конечно, за тем исключением, что никаких неловких разговоров в этот раз не случилось. Ян в очередной раз был благодарен. Это было бы слишком. А после потекли размеренные будни, полные новых забот. И Ян решил, что, наверное, хватит с него быть благодарным. Ян решил наблюдать. Ему нужны были причины, чтобы разочароваться в Индро, может быть даже возненавидеть его. Птачеку не хотелось испытывать иррациональных угрызений совести, возвращаясь к непринужденному флирту с мыльщицами в бане, однодневным забавам с кем-то, кто приехал в Ратае на время. К тому, от чего его заставили отказаться. Первым, за что попытался зацепиться Ян, стало ведение дел. Он был уверен, что Индржих просто не может ничего понимать в решении житейских селянских вопросов. – Смил, повтори ещё раз, пожалуйста, сколько именно вы потеряли? – попросил Индро, сидя в приёмной зале нижнего замка. Наконец-то он был облачен во что-то, не напоминающее доспехи, и выглядел при этом весьма неплохо (Яну не нравилось это признавать, но когда младший Кобыла не таскал на себе тонну железа, то одевался недурно и даже не был похож на шута с разноцветным набором тканей). Вид у Индро был измученный. Он с самого утра принимал по очереди рихтаржей с рутинными делами, торговцев с прошениями, стражников с донесениями. Конюх, хвала небесам, был в этой очереди только один, но занял он непомерно много времени: в Нойхофе глубокой ночью порезали почти всех коней, что могло плохо сказаться на близящейся крупной торговой сделке. – В общей сумме двенадцать, пан Кобыла, – удручённо ответил конюх. – Это больше половины. Кутнагорцы должны прибыть только к концу месяца, но я не знаю, где мы сможем найти столько лошадей к этому времени. Индро нахмурился; Ян готов был поклясться, что слышит, как у него скрипят мозги. Да, кузнец, это тебе не мечи ковать. – Вашек, – обратился Индро к писарю, сидевшему в углу залы, – выпиши Смилу сопроводительное письмо за моей печатью на имя моего отца и на имя прибыславицкого рихтаржа. Ты, Смил, – теперь младший Кобыла обратился к конюху, – поедешь в Скалицу и объяснишь моему отцу всё, что объяснил только что мне. Попросишь у него руды полную телегу и отвезёшь в Прибыславицу, а там выменяешь у рихтаржа на десять лошадей. Но с ходу сам не называй, сколько тебе нужно: они могут дать больше за такое количество руды. У них молодая кузня и плавильня при ней, правда руды не хватает, поэтому они могут оказаться более щедрыми, чем мы рассчитываем. Смил словно ожил, рассыпался в благодарностях, но Индро отмахнулся от него, попросив только сообщить ему по возращению, всё ли прошло гладко. Конюх закивал, переместил свое внимание на писаря, и они вдвоём покинули приёмную залу, горячо споря о том, на каком размере пергамента лучше написать оба письма. Ян улыбнулся и коротко заметил: – Дилетанствуешь и разоряешь Радцига. – У Радцига нет плавилен для руды, – покачал головой Индро и потер переносицу. – Он ничего не получает с нее, хотя добывается она вместе с серебром. Но серебра там столько, что до руды никому нет дела. По большому счету, я могу просто послать Смила за рудой, ничего не объясняя своему отцу, но Радциг должен быть в курсе, что кто-то на здешних землях перерезал дюжину лошадей. – Вау. Это больше похоже на отчёт, – раздражённый таким подробным объяснением ответил Ян, но всё же попытался зацепиться за единственную соломинку: – Зачем Смилу брать лошадей в Прибыславице? Её только-только начали восстанавливать, у них дай бог на свои нужды лошадей хватает. – Когда мы перебили половецкий лагерь, засевший в Прибыславице, никому из мёртвых половцев больше не нужны были их кони, – пожал плечами Индржих. – Там было больше двадцати, а это ещё не считая десятка, который Дивиш пожаловал на восстановление Прибыславицы, когда мы отбили половцев у Тальмберга. Индро зевнул от усталости. Не только Яну приходилось тяжело в адаптации с новым положением, но ему хотя бы не было нужды принимать каждого, чей чин был чуть больше обычного крестьянина. Забот у младшего Кобылы было многим больше. Ян ничего ему не ответил. Цепляться было больше не за что, действия младшего Кобылы выглядели вполне логичными и даже дальновидными, если судить о его желании сообщить отцу последние новости. Без шансов. – Вызови ко мне сотника, – обратился Индро к стражнику, все это время молчаливо стоявшему у двери, и стражник удалился, оставив их совершенно одних. – Мне кажется, или ты ищешь, где я ошибся? – чуть тише задал вопрос Индржих, склоняя голову на бок и глядя Яну в глаза. Птачек не сразу понял, что вопрос был адресован ему. Точнее, он бы вообще хотел, чтобы этого вопроса не было. – Просто интересуюсь делами, – бросил Ян как можно спокойнее, глядя на Индро в упор. Индржих улыбнулся. Глаза его сделались чуть темнее; он с минуту внимательно разглядывал Яна, словно обстоятельно обдумывал, что сказать. Птачеку стало неудобно под таким изучающим взглядом, но он постарался не отворачиваться, показывая Индро всем своим видом, что не боится его прямых вопросов. – Если хочешь, чтобы я ошибся, – начал Индро по-обычному, но потом, сделав паузу, вдруг опустил свой голос ниже на пару тонов и вкрадчиво продолжил, – можешь просто попросить. Правда я не гарантирую, что мы одинаково понимаем смысл слова «ошибка» в данном случае. Но тебе может понравиться. У Яна свело скулы. Надо было признать, что в этот раз он потерпел поражение. Несколькими днями позже Птачек, мысленно пережив наконец этот странный разговор, решил, что рано сдаваться. Нужно было продолжать наблюдения. Их брак, в целом, можно было назвать соответствующему канонам: они спали в разных покоях нижнего замка, что избавляло Яна от дополнительных проблем и лишней порции ярости, но в этом был и свой минус. У Птачека не было варианта узнать, храпит ли по ночам Индро, пускает ли слюни на подушку и не обнимает ли во сне свой любимый латный панцирь. Точнее, Ян попытался это проверить, несколько дней засиживаясь в библиотеке допоздна, поскольку покой Индро очень удачно находился по соседству, но очень скоро понял, что не хочет выглядеть перед стражей как полный идиот, пытаясь среди ночи бесшумно зайти в покои своего, – Яна по-прежнему передёргивало от этого слова, – супруга. Не то, чтобы стража была заинтересована в том, что Птачек делает в собственном замке в какое бы то ни было время. Однако кто-то да мог проболтаться или намекнуть Индро, что Ян решил нанести ему ночной визит, а это в его план уж точно не входило. Следующей целью Ян выбрал кузницу. На неё Птачек возлагал отдельные надежды, как на главную страсть Индржиха: тут обязано было быть что-то неряшливое или неаккуратное. Он был очень готов к беспорядку, хаотичной работе и ругательствам. К грязи, саже, ржавым заготовкам и неудачным попыткам. Индро делал ровно наоборот. И бесил с удвоенной силой. В какой-то момент Ян понял, что снова сдаётся. – Я надеялся увидеть здесь полный хаос, – разочарованно заметил Птачек. Он перестал ходить как бы по делу мимо кузницы, понимая, что всё равно выглядел немного странно, разгуливая вокруг добрых полдня.  – Не думал, что ты такой аккуратный. Младший Кобыла как раз заканчивал очередную работу, сосредоточенно отбивая ритм на наковальне. Он не удостоил Яна даже взглядом, когда тот заговорил с ним, и продолжил заниматься своими делами как ни в чем не бывало, вновь замахиваясь молотом. – Хотел застать меня врасплох? – тяжело дыша, спросил Индро между ударами. – Или просто надеялся, что я весь измазался в саже? – Мне казалось, что ты не из тех, кто заморачивается, когда занимается чем-то подобным, – Ян нарочно пропустил его вопросы, не желая развивать тему про грязь, потому что казалось, что это может привести их разговор опять куда-то не туда. – Отчего же? Я люблю, когда всё на своих местах, – уточнил Индро, отложив молот и взглянув наконец на Яна. – Это немного раздражает, знаешь, – признался Ян. – Всегда одно и то же, никаких неожиданностей. Индржих фыркнул. Птачек только успел подумать, что он, похоже, сейчас опять пойдёт в нападение: снова это насмешливое выражение лица, к которому Ян понемногу начинал привыкать. С таким успехом Птачек скоро научится распознавать готовящуюся атаку раньше, чем она случится, и, может быть, у него даже появятся шансы подготовится. Но Индро промолчал и отвернулся, вновь полностью сосредоточившись на ковке. Яну стало лишь немного обидно: хотелось сказать что-то ещё, уколоть или зацепить, но идей не было. Птачек просто пялился в спину Индржиху, пока тот усердно корпел у горна, и размышлял, не будет ли излишне бестактно уйти, не попрощавшись. – Ты всё ещё здесь, – констатировал Индро, когда с закалкой было покончено. Он поспешил опустить готовое изделие в воду и оказался почти рядом с Птачеком, который стоял прямо у ведра. – Мне нельзя здесь быть? – огрызнулся Ян, наблюдая за ним. – Можно, – покачал головой Индро и вновь взглянул на него. – Но я думаю, что ты просто ждёшь момента, когда я достаточно замараюсь, чтобы потом сопроводить меня в купальни. Мог бы просто сказать, что тебе не терпится увидеть меня голым. Это был первый раз, когда Ян почувствовал смесь из злости и стыда, явственно ощущая, как начинает гореть лицо. Индржих произносил подобные вещи в свойственной ему спокойной манере, и Птачек просто не понимал, как вообще можно говорить что-то подобное, если только за этим не прячется цель уложить собеседника в постель. Не похоже, что у младшего Кобылы были на Яна такие планы. Индро захохотал, явно довольный собой. – Это была шутка, – попытался успокоить его Индржих. Потом, всего на секунду посерьезнев, добавил: – Или нет, – и вновь залился смехом. В конечном итоге Ян, не выдержав его насмешек, стыдливо и молча сбежал. В кузнице найти недостатков не получилось. И всё же он не отчаивался, продолжая преследовать Индржиха в свободное время. И каждый раз натыкался на разочарование: Индро, этот скалицкий сукин сын, был вообще не тем, кем казался Птачеку всё это время. Ублюдочное воспитание, даже из Индро сделали приличного человека! Варианты поисков таяли на глазах: чуть позже Ян попытал счастья на ристалище, уговорив сотника Бернарда предложить Индро потренироваться, но глупо было надеяться на прилюдное унижение младшего Кобылы. Сотник хоть и был хорош в своем деле, но не мог тягаться ни с молодостью, ни с прытью Индро, ни с его опытом, который был совсем ещё свежим. Наблюдения начинали понемногу превращаться в бесполезную гонку за чем-то недосягаемым, но Ян по-прежнему пытался. Ни в быту, ни в манерах, ни в обращении с прислугой или стражей не смог Птачек уловить и крупиц несоответствия собственным ожиданиям. Можно было бы остановиться на этом и сделать отсутствие видимых изъянов главной причиной для ненависти: в конце концов, Ян любил завтрашний день за непредсказуемость, а Индро был ровным и в каком-то смысле очевидным. Абсолютная противоположность тому, что обычно привлекало Птачека, а он свои предпочтения менять не собирался. Ему нужно было подумать. И где-то между самоанализом ещё заниматься рутинными обязанностями, чтобы Гануш потом не выгнал его из Ратае взашей. Ян был уверен, что это практически невозможно, но это же Гануш: дяде вряд ли кто-то запретит совершить государственный переворот и свергнуть собственного племянника. При этой мысли Птачек даже почувствовал себя одиноко, потому что едва ли во всем Ратае можно было найти человека, готового беспрекословно поддержать его не за статус, но за личность и деяния. Это у Гануша были вечные претензии, а ведь Птачек не так уж плохо справлялся. Ян заставил себя оставить все силы на ристалище, чтобы опустошить голову. Бернард после неудачного поединка с Индржихом словно озверел, не отпускал Птачека до глубокого вечера, пока единственным светом на всей площади верхнего замка не осталась пара факелов, служивших скорее ориентирами, чем полноценным освещением. Птачек не помнил себя от усталости, и если бы не лошадь, то вряд ли на своих двоих смог бы добраться до верхнего замка. Тело ломило от пропущенных ударов, а мышцы нещадно ныли от перенапряжения, так что он без каких-либо уколов совести скинул всё своё снаряжение в оружейной на пол, оставив там же свой любимый короткий меч, и кое-как доковылял до спальни. Он сможет привести доспехи в порядок утром. Фатальная ошибка, убившая все жалкие попытки Птачека найти в Индро изъяны. Следующее утро не принесло ни желанного облегчения, ни уж тем более раннего подъёма, на который он изначально рассчитывал. Подняться стоило огромного труда, спустится на кухню оказалось ещё сложнее, а при мысли о том, что впереди у него миллион и одно дело, стало совсем уж тошно. Благо, Ян уж слишком хорошо умел заставлять себя делать то, чего ему не особо хотелось: небольшой бонус панской жизни, если таковым это можно назвать. Птачек решил, что проще всего будет начать с брошенного вчера снаряжения, но когда после завтрака заглянул в оружейную, то не нашел ни панциря с латными перчатками, ни меча. Был шанс, что, будучи уставшим, он перепутал двери. Или потерял память. Ян даже попытался в деталях вспомнить прошлый вечер, но оружейная оставалась единственным местом, где должны были находится его вещи. Поиски оказались недолгими: стражник, стоявший на посту с самого утра и ставший свидетелем исчезновения доспехов Птачека, без возражений поделился нужной ему информацией. Злость после услышанного забурлила в нём с новой силой; он уже примерно понимал, что стало с его доспехами, но хотел лично убедиться в этом и последовал к кузнице. К сожалению, все его догадки подтвердились: блестящий, словно совсем новый, панцирь стоял около горна, перчатки лежали тут же рядом на столе и выглядели так, будто их вообще ни разу не носили. Индро был полностью занят полировкой его меча. – Кто разрешил тебе трогать мои вещи? – процедил сквозь зубы Птачек, зло глядя на него. Огромных трудов стоило не затеять драку. – А кто-то установил запрет? – с улыбкой поинтересовался Индро, и, прерываясь, посмотрел на него. – У меня было время, я захотел помочь. Ян тяжело сглотнул и набрал побольше воздуха, в надежде, что это немного остудит его ярость. – Ты, – он тыкнул пальцем в грудь Индржиха, и тот попятился от неожиданности, – без спроса берешь меня в мужья. Потворствуешь Ганушу и Радцигу, скрываешь от меня то, что я предпочитал бы знать с самого начала. Занимаешь главенствующую позицию в замке, где я родился и вырос, позволяешь себе делать здесь всё, что тебе вздумается. Издеваешься при каждом удобном случае! – голос его сделался высоким и полным злости, как будто он вот-вот перейдет на крик. – Ян, я… – начал было Индржих, но Птачек не дал ему никакой возможности закончить, бесцеремонно перебивая. – Ты! Вот именно! – выплюнул Ян в ответ, хватая Индро за плечи и глядя ему в глаза. Прямо, жестко, с вызовом. – Что тебе от меня надо? Зачем ты пытаешься наладить со мной отношения? Зачем… – Птачек неопределенно обвел глазами свой латный панцирь, перчатки, а затем меч, который выпал у Индро из рук, - для чего это все? В игры со мной играешь, кретин? Индро молчал. Молчал, но при этом смотрел в ответ нечитаемым взглядом. Не улыбался, не пытался возразить или ответить, и не двигался. Яну под этим взглядом стало как-то не по себе, но этого было мало, чтобы остановить поток слов, льющихся из его рта. – Я надеялся, что ты умнее, что не будешь пытаться делать мою жизнь невыносимой и что оставишь меня в покое и, может быть, через время, мы бы смогли бы укрепить те зачатки дружбы, которые были между нами, – голос Яна звучал отчаянно. У него было стойкое ощущение, что он загоняет себя в угол, и, что было ещё хуже – вся замковая прислуга и стража, хоть и делала вид, что занималась своими делами, но мельком поглядывала на них в ожидании продолжения. – Но ты обыкновенный простак с титулом, который пытается своими грязными лапами забраться в моё пространство. Сколько бы Радциг в тебя не вложил, твоя истинная натура и всё твоё естество не спрячешь ни за какой наукой. Можешь хоть всю жизнь доказывать, что ты чего-то стоишь, пытаться каждую мелочь сделать правильно. Но ты всё равно останешься тем, кем родился, – Ян запнулся, потому что воздух в легких кончился. Всего на секунду на периферии мелькнула мысль, что в своей агрессии он зашел чересчур далеко. Предложение, однако, требовало быть законченным, и он полушепотом вонзил в Индро невидимый острый кинжал, заканчивая предложение: – Никем. Тишина была почти осязаемой. Двор верхнего замка замер в напряжении. Ян ощутил, как гнев сжимает горло, но слова кончились, вместо них остались только рваное дыхание и бешеный стук в груди. Индржих ничего не ответил, даже глаза не отвел. Но что-то в нём изменилось. Брови едва заметно сблизились, рот сжался в тугую линию, а плечи под руками Птачека стали точно каменными, напряженными до предела. Ян вдруг совершенно просто понял, что у него наконец-то появилась причина для ненависти. Только ненависть эта была обращена на него самого.