Patience

От Терезы доставалось не только Яну, но и всей прислуге в нижнем замке, и Птачек только успевал удивляться, почему никто, включая его самого, не перечил ей. Возможно, причина крылась в том, с какой уверенностью она раздавала эти самые указания, как мастерски варила новые порции зелий и снадобий, а возможно и в том, что люди были попросту вымотаны. Смерть знакомых, внезапная хворь панича – всё это вносило лепту смуты в размеренную жизнь и ставило под угрозу их собственное благополучие. Совершенно всем вокруг необходимо было поскорее забыть об ужасах прошедшей битвы и вернуться к привычному течению дел. Меньше всего Яну хотелось думать о том, что возможной причиной служило ещё и уважение прислуги по отношению к младшему Кобыле, которого за доброту и искренность полюбили, кажется, абсолютно все. Но одна эта мысль ранила Птачека, и он предпочитал отмахиваться от неё всякий раз, когда она пронзала его сознание. Бывало, что он грубил прислуге, но это не отменяло зависти даже по такому стыдному поводу: у Индро прекрасно получалось завоевывать расположение всех и каждого, потому что теперь этот каждый делал все, чтобы ему стало лучше. Ян не мог спать. Потому что воспоминания настигали его, мучили, впивались огромным чувством вины и не позволяли упасть в объятия сна. Сложно сказать, сколько в сумме часов он успел провести в дремоте от усталости за эти дни, но Птачек был уверен, что там не наберётся и восьми. Кроме того, спать, когда Индро совсем рядом и жизнь его висит на волоске... Нет. Абсолютно точно неприемлемо. Недопустимо. Вопреки усталости, ругательствам Терезы, снующей туда-сюда прислуге и вопреки всему, что обычно творилось у него внутри, в голове у Птачека за эти дни сделалось пусто и ясно. Как будто кто-то выключил механизм, продуцирующий идеи, отравляющие его жизнь, и всё встало на свои места. Но та ясность, которую он вдруг обрёл, все же немного страшила его. Теперь Ян был уверен в нескольких вещах. Прежде всего, ему хотелось получить крестик назад. Принять его как подарок, поблагодарить Индро. Носить его. Запоздалые размышления привели его к выводу, что не было в поступке Индржиха ни колкой подоплеки, ни желания пристыдить его. Если судить по тому, когда семейство из Скалицы было в Праге крайний раз (а это, насколько Яну известно, было больше нескольких лет назад и они ещё даже не были женаты, и их союза, скорее всего, не было и в планах) – Индро совершенно точно не сделал это для издевки. Скорее как знак внимания, только одно не ясно – почему он хранил его так долго. Но об этом Ян сможет сам его спросить, когда Индржих очнется. Если очнется. Каждый раз, когда Птачек думал об этом – хотелось ударить себя. Следующее, что Ян отчетливо осознал, было в отношении Терезы: она оказалась исключительным другом, готовым изничтожить на своём пути всё и всех, только чтобы помочь другу. И Ян не мог её осуждать. Если быть точнее, он был рад (и самую малость завистлив), что у Индро есть кто-то, кто так открыто выражает свою привязанность, кто может и пана нахер послать, только чтобы достигнуть своего, добыть нужные ингредиенты, заставить всех вокруг делать то, что потенциально могло помочь болезненному состоянию Индржиха. И всё это делалось ради друга, хотя Ян никогда ещё прежде не видел такой бескорыстной, чистой и глубокой дружбы. Это было невероятно и захватывающе: то, насколько простая связь могла заставить людей игнорировать все препятствия. Ян вот не мог похвастаться такой открытостью. И это было больно. В довершение… Индро, совершенно точно, абсолютно определённо нравился ему: кажется, его чары добрались и до Птачека. Когда сил загонять себя самобичеванием не осталось, истина оказалась такой очевидной и простой, что Яну стало жарко. И грустно: если бы он только мог столь здраво мыслить ещё пару дней назад, то не вылил бы на Индржиха тонну дерьма, которую он не заслуживал. Только и Птачек не заслуживал ни этого союза, ни смещения собственной роли, ни недосказанности, которая между ними образовалась. Обоим не повезло, и лишь подробным, нормальным разговором можно было это решить. По крайней мере, попытаться. Индро в себя не приходил. Бредил, ворочался, страшно потел и тяжело дышал, но ни разу за эти дни не пришел в то состояние, при котором с ним было возможно разговаривать. Тереза каким-то чудом научила прислугу, как правильно менять повязку и как вливать снадобья, чтобы не лишить Индро дыхания, объяснила, на какое состояние нужно особенно обратить внимание и бежать к ней, даже если она только что покинула свой пост. К слову, сидели у постели Индржиха они с Терезой попеременно, но толпы слуг мелькали в его покоях дни напролет, и Ян окончательно потерялся в том, сколько дней прошло в таком тревожном ожидании. Он чувствовал себя обязанным, как случалось в их странном сосуществовании с Индро уже не впервые, и в довесок – глубоко виноватым. Если это была проверка от господа, то он совершенно точно усвоил урок и готов был покаяться пред любым божьим ликом, что больше никогда не будет вести себя с Индржихом как скотина. Что попытается открыть ему своё сердце вместо того, чтобы изводить его. Возможно, они смогут вернутся к дружбе или к её подобию, прежде чем попробовать что-нибудь ещё. Ян знал, чувствовал, что для этого «ещё» была почва, хотя до конца не был уверен, готов ли взрастить на этой почве что-то сам. Истины, хоть и были ясными, не сделали его жизнь проще. Скалицкая часть воинов уже успела покинуть Ратае, но Радциг остался ради сына, лишь изредка навещая покои Индро и уточняя детали о его здоровье у Терезы. Для Птачека отцовское поведение казалось странным, хотя откуда ему вообще было знать, какое именно поведение стоило ожидать в подобных случаях? Не то чтобы у Яна были в памяти достойные примеры или понимание того, что сейчас чувствовал Кобыла старший. Птачек не лез в дебри, не пытался анализировать; грёб по течению, пока на то были силы. Для всего остального места не оказалось. В какой-то момент ему показалось, что Радциг просто сдерживает себя, горюя где-то глубоко внутри. Поэтому подбодрить старшего Кобылу показалось здравой идеей, когда тот в очередной раз заглянул к Индржиху и с молчаливым напряжением застыл у постели сына. – Он придёт в себя, – Яну пришлось заставить своё тело вложить в сказанное всю твёрдость и уверенность, на которые он был способен. – Тереза говорит, он удивительно крепкий и никогда ещё не сдавался. Радциг ответил не сразу. Или просто мозг Птачека работал настолько заторможено, что каждая секунда воспринималась в несколько раз дольше. – По крайней мере, если этого не случится, меня утешит мысль, что я вырастил достойного сына, – голос Кобылы старшего прозвучал спокойно. Он не взглянул на Яна, продолжая разглядывать бледного Индржиха, покрытого испариной, словно размышлял о чём-то своём, чем не собирался делиться. – Вам не должно так думать. Он слишком молод, чтобы позволить болезни взять верх, – Ян покачал головой, отгоняя дурные мысли прочь. – Я стараюсь всегда готовиться к худшему, – Радциг пожал плечами, и что-то в этом простом движении Яну не понравилось. Как будто старший Кобыла был холоднее, чем следовало, и оставался в Ратае без искреннего желания, отбывая повинность, требуемую от него обществом, а не его внутренним порывом. – Где-то я это уже слышал, – Птачек усмехнулся, стараясь не обращать внимания на внезапно мелькнувшую мысль. – Тем не менее, он ваш единственный сын. Рано и неправильно думать о плохом. Радциг посмотрел на Яна, как на полнейшего идиота, который нес совершенную чушь, и это было единственным, что выражало его лицо. Ни тени скорби, ни сожаления, ни напряжения не читалось в его глазах. Он хоть и был сдержанным и помешанным на самоконтроле, но Птачек был уверен, что скрыть беспокойство за дорого человека невозможно. А в случае с Радцигом… ему попросту нечего было скрывать. Вообще. Яну от этого осознания стало не по себе. И ещё хуже сделалось, когда Радциг, наконец, ответил. – Я дал ему воспитание, цель, ввёл в нужное общество и организовал его брак. Ничего более дать я ему уже не могу, все остальное – его воля. В конце концов воин, погибший в битве или вследствие неё – это все ещё слава для своего дома, – тон Радцига был всё так же холоден, как если бы он говорил о любом несущественном деле, а не о собственном сыне. Это было жутко. – А вам необходимо задуматься о наследнике, если не хотите, чтобы Ратае по рукам пошёл. Пока Индро ещё не отошел в мир иной – всё можно устроить. Все внутри Птачека упало куда-то вниз, глухо заныло и слабо запротестовало. Ну не может же быть, чтобы Радциг – тот самый, который носился за Индржихом попятам, потакал его увлечению кузнечным делом, помогал и поддерживал – мог вести себя так, словно ничего не изменится, если его единственный ребенок отойдёт к богу, не успев даже познать всего того, что мог предложить ему этот огромный мир. – Вы говорите, будто он уже мёртв, – безжизненно произнес Ян, продолжая всматриваться в лицо Радцига, пытаясь найти там хотя бы намёк на какую-нибудь эмоцию. – Я пытаюсь быть разумным, – грубо произнес Кобыла старший. – Правильным, если вам угодно, пан Птачек. – Это все, что вас волнует? – голос Яна сел и ему пришлось откашляться, чтобы закончить мысль. – Правильность? Земли? Наследие? Радциг молчал. Было похоже, что Радцигу на сына плевать. Хорошо скрываемо, конечно, только не в те минуты, когда отцовская надежда Индро бы не помешала. Словно Индржих для Радцига был чем угодно, но не привязанностью, не родительской отрадой. Планом, проектом, как ни назови – холодным расчётом, а не живым чувством. И это, пожалуй, было в стократ хуже всего, с чем сам Птачек прошел рука об руку через всю свою жизнь, потому что Гануш хоть и не дал ему любви, но никогда не притворялся и даже не пытался играть её подобие. А вот Радциг вывел целое уравнение, в котором Индро был всего лишь несущественной цифрой. Одно было не ясно – для каких целей уравнение было предназначено? – Уезжайте, – Ян попытался говорить ровно и отстранённо. Так, как звучал сам Радциг. – Я сообщу вам, когда Индро придёт в себя. Нет нужды быть здесь, у вас полно забот в Скалице. Ваши люди ждут вас. – Не сомневаюсь, – коротко бросил старший Кобыла и молча удалился, пока Ян растирал глаза и пытался понять, почему всё вдруг перевернулось с ног на голову. Треклятых интриг и хитросплетений ему только не хватало для полной картины. Спустя всего мгновение в комнату заглянула прислуга с ведром воды – Радциг выпроваживал замковых слуг всякий раз, когда наведывался к сыну. Следом вошла Тереза с охапкой склянок, и принялась аккуратно расставлять их на столе. Птачек молча взглянул на нее, пытаясь сформулировать вопрос, но она опередила его, словно прочитав все мучительные размышления на его лице: – Я тоже плохо понимаю, что творится в его голове, – очень тихо произнесла Тереза, чтобы прислуга, вытирающая пот с лица Индро, не услышала их. – Думаю, ему просто нравится власть, внешний лоск. У него было достаточно основания убить очень многих, но он не сделал этого. Точнее, не со всеми. Жуткий козёл. – Ты не пытаешься опять унизить меня, – Ян сменил тему, потому что открытий за последние несколько дней было через край. Ещё чуть-чуть, и его обделенный сном мозг сдаст свои позиции. – Я поражён. – Я всё ещё тебя ненавижу, – Тереза зло взглянула на него, но тут же смягчилась и продолжила заниматься откупориванием баночек, расставленных на столе. В нос ударил густой травянистый запах, от которого Ян немного пришёл в себя. – Но я горячо люблю Индро, как брата, и желаю ему обрести своё счастье. Даже если это будет значить счастье с кем-то вроде тебя, тюфяк. – А я уж думал, мы подружимся, – он слабо улыбнулся, наблюдая за ней. – Не после того, как ты игнорируешь Индро лет с пятнадцати, – сухо отрезала Тереза, переливая снадобье из одной склянки в другую и взбалтывая полученную смесь. – Я не игнорирую! – возразил Ян. – Мы неплохо общались все эти годы, однажды даже напились вдрызг. Это не похоже на избегание. – И ты ничего не замечал все эти годы? – Тереза внезапно остановилась и вновь посмотрела на него. – Что я должен был замечать? – растерянно уточнил Ян, разводя руки. – Не говори только, что его конский член – это прозвучит слишком избито. – Он влюблён в тебя без памяти с того самого дня, когда впервые нормально заговорил с тобой. Ян почувствовал, что в глазах начинает темнеть. Сам факт наличия чувств не был новостью для Птачека: по крайней мере не после того, как Индро, по сути, сам сказал ему об этом. Но столько лет, серьёзно? Столько лет – в тишине, в тени, с этим тяжёлым, почти священным молчанием? И Ян ни разу не заметил в поведении Индро чего-то, что подсказало бы ему, намекнуло на то, что он чувствует. О, дивное чувство злобы, о котором он уже успел забыть – всколыхнулось в нём, поднялось и слабо задребезжало, словно не до конца уверенное, что повод был весомый. Он и не был, только Птачек всё равно злился: на Индро за то, что скрывал от него правду, и на себя, за то, что не замечал ничего дальше собственного носа. – Ты никогда не задумывался, почему он тебя на ристалище не зовёт? – продолжила Тереза, пока Ян переваривал то, что она выплеснула на него. – Или почему так часто начал бывать в Ратае, даже когда причин не было? А как насчёт синего кафтана на свадьбу? Или Золотой Легенды, за которой он специально ездил к чёрту на отшиб? Нет. Нет, нет и нет. Слишком много. – Он сказал, что торговая делегация в Скалице передала ему экземпляр, – задушено уточнил Птачек, чувствуя себя загнанным в угол. – Не было никакой делегации, – Тереза закатила глаза и вздохнула, словно то, что она рассказывала сейчас Яну, было так очевидно, что только слабоумный не смог бы это заметить. – Твой меч, кстати – тоже его работа. И об этом не знает даже Гануш. – Святой. Блядь. Боже, – поражённо и на разных тональностях выпалил Птачек, с трудом пропуская через себя каждое слово. Он что, в чёртовой детской сказке про принцев? Какого хрена вообще происходит? – Согласна, методы у него сомнительные. Но изящные, – ещё несколько раз взболтав снадобье в склянке, Тереза подозвала прислугу и молча передала ей пузырёк. Все настолько привыкли к её присутствию в замке за эти дни, что всё меньше задавали вопросов, молча повторяя рутинные действия. Ян не знал, как относится к тому, что она, по сути, заправляет почти всеми, но, возможно, именно в этом он сейчас и нуждался, потому что сам был не способен ни командовать, ни ориентироваться в сложившейся ситуации. Он даже на привычных приёмах присутствовать был не в состоянии – всё отложил или перенёс так подальше, насколько это было возможно. – Хотя использовать слова для донесения своих мыслей он так и не научился. Может, ты бы его сразу отшил, он погоревал бы, да и отпустило, чем греть надежду столько лет и молча вздыхать по углам. Кажется, что потребность поговорить с Индржихом ещё никогда не была такой сильной. Яну хотелось задать ему тысячу вопросов, хотелось посмотреть в его глаза и самому убедиться в том, что чувство, которое так долго скрывали от него, действительно существовало. Как мифическое создание, о котором разве что легенды слагают и которое внезапно снизошло до какого-то простого пана Птачека, в общем никогда и не помышлявшего о встрече с чем-то подобным. Все те долгие минуты, пока Ян заторможенным разумом пытался понять, во что вообще превратилась его и без того полная потрясений жизнь, Тереза наблюдала за ним. Но, судя по всему, в какой-то момент ей это надоело, потому что она первой нарушила молчание: – Похоже, проблемы со словами здесь не только у Индро. Может он увидел в тебе родственную душу, а, пановье? – тон её был привычно едким, но без ругательств. Как будто и Ян был болен, и лишняя пара оскорблений сделала бы его окончательно невменяемым. Ян посмотрел на неё, открыл рот, втянул побольше воздуха, чтобы что-нибудь ответить, а потом резко закрыл, так и не найдя в себе ни одного подходящего слова. А Тереза вдруг тихо рассмеялась, прикрывая рот рукой, чтобы свести издаваемый звук к минимуму. – Не такой уж ты мерзкий, – сквозь смех выговорила она. –  Особенно, когда молчишь. Слов всё ещё не было, как будто кто-то украл всю грамоту, которой Ян был обучен. Он ошарашенно пялился на Терезу, пару раз посмотрел на Индро, над которым кружила прислуга, а потом – на свои руки, словно это могло привести его в полное сознание. Всё было бестолку, потому что внутри у Яна внезапно приобретённая ясность сменилась на целый ураган из самых разных чувств и эмоций, которые он испытывал по поводу всего, что услышал. Он был зол. И растерян. И загнан, потому что где-то глубоко внутри засело чувство, что он теперь что-то должен Индржиху. И тронут. Казалось, что его голова вот-вот лопнет, потому что он совершенно не мог определиться, какое конкретное чувство доминирует или хотя бы перевешивает. – Тебе нужно поспать, – вмешалась в его поток хаотичных мыслей Тереза. Рука её мягко дотронулась до плеча Яна, и он беспомощно посмотрел на неё, как на своё единственное спасение. Касание было совсем не похоже на демонстрируемое ей к Птачеку отношение, словно она… сочувствовала ему? Понимала? – А потом вам обоим нужно поговорить, иначе вы так и застрянете в этой непонятной мешанине. – Он точно выживет? – хрипло уточнил Ян, как если бы это было единственным, что имело значение. По крайней мере, самым важным – уж точно. – Пусть попробует не выжить, – Тереза усмехнулась, немного сжала пальцы, а потом касание прекратилось. – К тому же, его рана затягивается. Если бы она была заражена – рука начала бы попросту гнить, но у краев появился струп. Иди, твое время всё равно закончилось. Я побуду здесь до завтра, потом мне нужно возвращаться в лавку – отец совсем не справляется в одиночку. Внутри всё будто разрывалось – не от боли, а от непереносимой плотности чувств, застрявших в горле и груди. Ян ощущал, как его мысли рвутся наружу, будто звери, запертые в слишком тесной клетке. Он по-прежнему хотел сказать хоть что-нибудь, а лучше – молча уйти, лишь бы скрыться от этого всего и сразу: от обиды, бессилия, страха, стыда, вины. И всё же среди всего бурлящего мрака было нечто светлое, почти чистое. Мысль, простая, как вдох: Индро ещё жив. И если он жив – ничего не кончено. Значит, можно будет сказать то, что не было сказано. Пусть дрожащим голосом, пусть с запозданием, пусть сказать что-то чужеродное, впервые, невпопад – но можно. И с этим осознанием, хрупким, как тончайшее стекло, Ян вдруг почувствовал, что ему дышится свободнее.