Видеть вновь тебя дай мне

У них раньше местечко было, что обычно «своим» называется. Его Андрей нашёл, конечно. Он маленький такой был выдумщик, что вся ребятня к нему сбегалась, коли он гулять выходил. Миша до сих пор помнил, как они с Лёхой вздыхали, когда с улицы доносилось «Андрей, нас подожди!», а они на дворе ещё с отцом шкуры выделывать должны были. И какое это было счастье, если отец отпускал. Мише что десять лет было, что пятнадцать, он одного ждал — с Андреем свидеться, особенно после охоты, которая и неделю длиться могла, пока отец не решит, что хорошо они обучились уже. Андрей, как постарше стал, тоже к охоте присоединялся, омегам не воспрещалось — наоборот, всем полезно — но отцу мишиному, Юрию Михалычу, это не шибко нравилось, потому что Миша терял всё сосредоточение. С Андреем весело было, они могли просто в глаза друг другу взглянуть и рассмеяться с ничего вообще, или со старой шутки, или с намёка, им двоим понятного только. Юрий Михалыч с самого начала не одобрял того, что у Миши лучший друг — омега, но Мишу ничто бы не остановило, никакие запреты не удержали бы. Вот и сейчас не удерживают. — Мёдом у него там не намазано, — пробубнил сам себе Миша, снова таща в руках два ведра с водой. Ему не тяжело было, но неудобно это, без коромысла-то, чего у Андрея тут, естественно, не было. Затаился ещё этот омега как далеко, топать и топать, и чем он думал только. Мише иногда казалось, что Андрей либо совсем не думает, либо думает, да не о том, о чём обычные люди думают. И если в детстве это всех забавляло, то в юности Андрею намного сложнее стало, ведь омеги начинали о семье и детях разговаривать, а альфы… их в том возрасте, кажется, только силой помериться интересовало, да с омегами в переглядки поигрывать. И Андрея, в отличие от остальных, это не волновало, он даже ошейник не носил, да и течек у него так долго не было, что это чуть ли не всей деревней при удобном случае обсуждали. Миша с Андреем всё равно не расставались. Гулять просто так, играть, сказки сочинять, как Андрей всегда любил, тоже становилось затруднительно — не дети уже, что люди скажут. Андрея родители никак в четырёх стенах запереть не могли, вот они с Мишей и убегали, то на заре, то на закате, сразу в их секретное местечко, чтобы не мешал никто. Надо было пересечь луга и маленький березняк, за которым открывался ручеёк, звонкий такой, чистый, Андрей там ещё непременно ступни мочил и говорил: «Слушай, журчит как!». Миша рядом вставал, глаза вслед за Андреем закрывал и правда слушал, и ему казалось, что это были самые живые моменты за всё его существование. Зимой они разбивали пятками тоненький лёд, потому что он хрустел красиво, а весной собирали там берёзовый сок. Андрей рассказывал, как он что-нибудь новое доделывает, как он осиновых листьев наварил, чтобы рубахи в жёлтый покрасить, как они с папой придумали замочки совсем крошечные на шкатулки, а Миша слушал, впитывал и видел в Андрее воплощение свободы. У Миши-то с детства день по одному и тому же распорядку, охота — обязательно, работа по двору — обязательно, получить от отца розгами — дважды обязательно. Андрей был глотком свежего воздуха, и как же Миша жалел потом, что сразу не почуял, что Андреем одним всю жизнь ему дышать предначертано. Зато теперь Миша чуял всё, да ещё как, не зря его семья лучшими охотниками считалась. У андреева шатра кто-то ещё ошивался, и это был альфа, и точно знакомый, но что-то в нём было не так. Оставив неподалёку вёдра и подкравшись как можно тише к полянке, Миша навострил уши — никак они ещё и разговаривают! — Ты прости меня… Да нас всех прости, хоть ребята побоялись пока приходить. Не помышляли мы… Припугнуть хотели, ты же нас всех вон как… — Ладно, Саш, и ты меня прости, — ответил Андрей, да ещё так добродушно, как будто ему только вот стоять, с чужими альфами беседы вести, — Что? Мне? Спаси-и-ибо, вот это да… На этих словах Миша уже не выдержал и попёр напролом, прямо со всем хрустом переламывая своё укрытие из высокого кустарника. Это что же это такое? Его, значит, Андрей чуть ли не палками прогоняет, а другому альфе «спасибо» на распев протягивает? Не должно быть так, тут всё вокруг мишино — зря он что ли, пока в зверином обличии бегал, почти о каждую сосну потёрся — и уж Андрей тем более мишин, пусть только попробуют. — Мих-Мих-Мих, — при виде буксующего на него Миши Шурка запричитал и вскинул вверх руки в защитном жесте, — Я, вишь, всё? Повязался я. Извиниться за всех пришёл, всего-то. Так вот почему Миша его не признал сразу. На запястье у невысокого, чернявого альфы красовался бывший омежий ошейник, и по вшитым в тёмную кожу красным бусинам Миша сразу сообразил: — С Машкой? Ё-моё! Поздравляю, ё-моё! Они обнялись на радостях, и от сердца отлегло, конечно, только вот на Андрея Миша пока косился с опаской. А ну как прям при Шурке его гнать начнёт, вот будет позорище. И хотя из обхаживавших когда-то Андрея альф то же самое пережили буквально все, и Шурка был не из болтливых, всё равно Миша считал, что с ним по-другому должно быть. Андрей же стоял у входа в шатёр, прижимал к животу небольшое лукошко с малиной — Шурка поднёс, видимо — и смотрел на Мишу вообще не мигая, и во взгляде его читалась смесь упрямого недовольства и удивления. Последнее, может быть, было даже и неплохо — попробуй такого омегу удиви нынче чем-нибудь! — А вы чего тянете? — Шурка кивнул на Андрея, что от этого вопроса не только моргать, но и дышать перестал, и Миша тоже, как назло, краской залился, — Учтите, про вас уже всё всем растрындели. Махнув рукой напоследок, Шурка ускакал, и Андрей, первым делом лукошко с малиной Мише в руки почему-то впихивая, зашипел: — Ты что здесь делаешь? — Воды тебе принёс! — Миша взбеленился тоже на раз-два вслед за омегой, — Что? Хочешь сказать, не надо тебе? — Из-за тебя теперь все думают, что мы пара! — Пускай думают! Пускай знают, я этого и хочу! — Я не хочу! — Андрей так рявкнул, что с деревьев вокруг разлетелись пташки. Миша невольно взглянул наверх, отмечая в уме, что солнце уже садится, и погрустнел, ведь вторая ночь приближалась, а они всё ещё не сдвинулись с мёртвой точки. — Что ты ко мне привязался, а? — непривычно взвинченный, Андрей на Мишу прям пёр — и откуда только силёнки взялись у него, — Хватит! Ты уже женился! Конечно, Миша знал, отчего он у Андрея в немилости. Точнее, это он теперь уже знал, а тогда, когда их дружба, а заодно и мишина жизнь, разрушилась, он ничего ещё не понимал. Ему было девятнадцать, и отец вынудил его пойти на Красную Луну, хотя необходимости в этом сам Миша вообще не видел. Миша думал, он просто убежит ото всех подальше, чтобы никого «не найти» себе, да так вышло, что нашёл болото дурное и точно так же заплутавшую, да почти увязшую там девчонку. Девчонку он вытащил, но с болота они так и не смогли уйти — туман там стоял странный, и если сначала тяжело его вдыхать было, то потом Миша вдруг обнаружил, что ему это нравится — лёгкие пламенем жгло, но тело парило, и в голове, хоть и совершенно мутная она была, самые волшебные картинки рождались. Их обоих тогда уже после Луны отыскали, и уже друг с другом повязанными, но как это всё произошло, Миша так даже и не вспомнил. — Да, — устало выдохнув — воспоминания его словно валуном к земле придавливали — Миша отставил в сторону корзинку с ягодами, чтобы освободить руки, потому что… потому что хотелось Андрея коснуться. Ну, может, хотя бы так он бы смог передать всё то, что у него на душе кипело, может, хотя бы так Андрей его, как пару, заметит. Не просто же так они оба несчастны, не просто же так Мишу с андреева запаха уносит на облака будто. — Ты же знаешь мою историю, — добавил Миша, мягко поймав Андрея за плечи, — Да все знают мою историю. Только в прошлом она уже, давно в прошлом, а мы с тобой здесь. Анфисы, девчонки этой, жены мишиной, четыре года назад не стало. Первое время после той Луны они вдвоём на болота так и лазали, не могли насытиться, и первое время Миша ни о чём не сожалел, не обдумывал ничего. И что лучший друг его на свадьбу к нему не пришёл, не заметил он, и что односельчане все головами только качали сочувствующе, когда его с Анфисой видели. И что охотник из него больше был никакой, и что дома у них с женой перекати-поле, и что одни родители у него остались. Начал он бороться с этим безволием, и помогали ему, да только Анфиса ни в какую ничего менять не желала. Искали её, беглую, как-то чуть ли не всей стаей, и попался Мише Андрей, что от него всеми средствами прятался, и Миша его вдохнул. Оказалось, что за год, что Миша как в дурмане прожил, Андрей повзрослел наконец, как омега расцвёл, и… оказалось, что с нелюбимой омегой связь не спасает от тоски по истиной паре. — Легко говорить тебе, — Андрей прохрипел, взглядом отчаянным, влажным, Мишу хуже топора разделывая, — То одна у тебя пара, то другая? — Ты, ты пара моя, — дребезжащими, непослушными губами прошелестел Миша, — Я все эти годы собачонкой возле тебя одного вьюсь, в окна твои заглядываю. — Стой… Что? — Я знал, что ты не простишь меня, я боялся даже заикнуться о том, чтоб ты посмотрел в мою сторону. Глупый я был, что вчера глупый, что семь лет назад, не видел, что между нами, не разумел. Если бы тебя на Луне этой снова не было, я б так и не решился. Но сейчас, сейчас я чувствую, что место моё здесь. Если бы ты пах тогда, всё бы иначе было! — Я не пах, да, — впервые за всё время Андрей опустил ресницы, медленно, но настойчиво из мишиных объятий выпутываясь, — И не чуял так, как другие, тоже. Но ты для меня уже тогда был… — Дай мне шанс, умоляю тебя! — Миша сорвался на стон, самый настоящий жалобный стон, и если раньше он воображал себе, что как альфа никогда до такого не опустится, то теперь он думал — что угодно, если это поможет. Он упёрся лбом в лоб Андрея, закрыв глаза оттого, что слишком много всего на этот разговор выпало, и держал Андрея, и держал, не смея разжать пальцы. Казалось, вот чуть дашь слабину, и всё, он как от огня отскочит — не вернёшь. — Перестань, ну, пожалуйста, Мишка, — тёплый шёпот коснулся лица, губ почти, и Миша навстречу ткнулся, млея, ведь Андрей его снова именно так, как раньше, назвал, — Пусти. — Не прогоняй, — всё-таки выполняя андрееву просьбу, Миша насупился, отступил на шаг, готовый к любому приговору уже, но услышал в ответ только, как шуршит полотно шатра, и как Андрей носом хлюпает и фырчит: — А у меня получится разве?