Видеть вновь тебя дай мне

Ступни немного зябли, касаясь мокрых от росы травинок — похоже, сполз он всё же за ночь с одеяла — но шевелиться не хотелось. Не хотелось спугнуть это чудо, этот сладкий рассвет, этот тоненький солнечный лучик, что просочился сквозь щёлочку и путался теперь в русых волосах. Миша перебирал эти волосы кончиками пальцев, едва касаясь, совсем ненавязчиво, и не верил своему счастью. Сегодня утром он открыл глаза и больше ни на секунду не мог отвести взгляд, ведь перед ним, прямо под боком, укутанный в свою рубаху, будто в кокон, мирно спал Андрей. Вышитые ярким, кроваво-красным узоры разбегались по светлой ткани словно ягодки, словно рассыпанная по высушенной летним зноем траве земляника. До того он красивый был, этот омега, что становилось тяжело дышать. Неужто осуществилась мечта заветная, неужто это взаправду всё? То андреево «да» для Миши было последней каплей масла в его и без того полыхающую душу. Конечно, он беспокойным зверем кружил по полянке, не то чтобы надеясь на что-то, но предчувствуя, что ему тут нужно быть. Андрей был таким притихшим, что Миша волновался ещё сильнее, и потому и так уже думал нарушить всё возможное и самовольно к нему зайти, а там пусть хоть хворостиной Мишу гонит, хоть исцарапает всего — зато не в стороне стоять. Но Андрей сказал ему «да», и тогда всё изменилось, тогда подсвеченный красным сумрак резко перестал давить на зрачки, и нетерпение сменилось желанием. Сначала Миша боялся, что на эмоциях растреплет Андрея всего, как одуванчик на ветру, но Миша вдохнул его, коснулся его, увидел его в почти непроглядной темноте — спасибо глазам волчьим — и уже непреодолимая нежность затопила его сердце. Андрей был таким чутким и, для Миши совершенно внезапно, таким послушным, что по-другому с ним и нельзя было, только гладить и целовать, и выжидать ещё чуточку, чтобы доверился, и… самым страшным было не суметь оправдать это доверие, не суметь сделать так, чтобы омега насытился. В эту ночь Миша только убедился в том, что они с Андреем друг для друга созданы, они истинные. Их первый раз растянулся на множество раз, Миша даже не мог точно вспомнить, сколько, но Андрей всю ночь будил своего альфу безмолвной просьбой, и Миша всю ночь своего омегу брал, и зализывал его сладкие губы, и кусал его аппетитные плечи, сожалея только о том, что никак нельзя оставить ему тот самый, настоящий, укус. Андрей сам скрёб ногтями по своему ошейнику, скуля и плача, и Миша чудом удержался не вгрызться клыками в это чёртово кожаное убожество. Нет, ошейник у Андрюши был изготовлен искусно, как и всё и всегда, но Миша от него уже кипел. Хорошо, что пришедшую в одурманенную голову мысль всё ножом вспороть Миша отбросил, но только из заботы об Андрее, а то мало ли что. И вот теперь Мишу так и подмывало разбудить омегу скорее, чтобы он открыл уже свою шейку и мишиным стал целиком и полностью, и в то же время Мише так нравилось быть в этом моменте, любоваться своим Андреем залюбленным. Солнечный лучик, как назло, соскользнул пониже, и Андрей смешно поморщился и заморгал еле поднимающимися веками. Рассмеявшись тихонько, Миша опустил ладонь на андрееву щёку, мигом порозовевшую, и нацелился уже на поцелуй, но Андрей в полусонном испуге куда-то дёрнулся. — Что ж ты меня всё шугаешься? — проговорил Миша, губы андреевы всё же догоняя и чмокая. То, что Андрей до Миши ни с кем, ничего, никогда — для Миши было как божий день ясно. Во-первых, у него всегда была эта слава самого жуткого недотроги, во-вторых, Мишу год за годом, месяц за месяцем к Андрею в его течки тянуло, будто он альфа на привязи, и Миша уж наверняка знал, что Андрей всегда был дома, один, и никто к нему в окошки не сигал, а если порывался, то никто эти окошки не открывал. И в-третьих, было как раз вот это – даже в течку Андрей не сразу осмелел и Мишу в ответ лапать полез. Но зато, когда уж полез… — Не страх это, — Андрей ожидаемо возразил, и альфа с этого только тихонечко замурчал, не скрывая довольной улыбки. Да, естественно, Мише напрочь всю соображалку за эту ночь отбило — самый строптивый, самый сильный, самый красивый и самый необыкновенный омега был в его руках, и не просто был, а был самым покорным и самым голодным. Хотелось бы уметь усмирять свою собственную гордыню, но пока Миша не особо с этим справлялся — тут нереально было не гордиться. — Недоверие, — похлопав очаровательными голубыми глазами, добавил Андрей и заметно сглотнул, когда Миша сгрёб омегу обратно поближе к себе. Андрей не красовался сейчас, не набивал себе цену и ни на что не напрашивался. Миша отлично понимал, о чём речь. Одно дело не устоять перед друг другом, когда инстинкты берут верх, другое — теперь. — Так ты сними шнурок свой, сразу всё меж нами гладко станет. В доказательство своих слов альфа навис над Андреем сверху, стиснул бока – жаль, через рубаху ещё, её Андрей тоже всё никак не сбросит — и прилип с поцелуями к выбившемуся из развязанного ворота плечу. — Жить вместе будем, я тебя к себе заберу, у меня дом новёхонький, — шумно занюхивая тёплую душистую кожу, бормотал Миша, — Ручек твоих золотых ждёт. Свадьбу справим такую, чтоб с языков год не сходила, все обзавидуются. Поймав андрееву руку, Миша расцеловал ладонь и каждый пальчик, а потом поддался соблазну и щекой к животу Андрея прижался, руками под рубаху забираясь и выпаливая: — И детишки у нас с тобой пойдут, самые любимые будут, хочу, чтобы вот как ты… — Стой, стой, обожди, — Андрей задышал часто, затревожился, и Миша вскинул голову — ну чего случилось у него? — Устал я, Миш, и это… кролика бы твоего ещё разок испробовать… — Будет, — альфа радостно рыкнул, тут же на ноги вскакивая, одежду на себе поправляя и Андрея напоследок взглядом окидывая, — Для тебя всё будет. * * * Жара к обеду разошлась такая, что Андрей в теньке под кустом с малиной засел, да так и не вылез. Шёл он сначала совсем не знай куда, потом так угорел, что решил повернуть всё же к речке, недалеко она должна быть. Уже и ветерком вроде с её стороны веяло, завлекало, а силы кончились что-то. Мало вот ему было ягодиц липких, теперь он стал ещё и весь потный, красный, да вялый. Но вот так лежать, одну руку под голову определив, а второй в рот ягодки закидывая, было уже ничего. Так, глядишь, до вечера тут и пробудет, проспится, а там в другое место подастся. Хотя, может, и не надо уже, третья ночь же, все по парам уж, наверное. И к реке как раз никто не сунется. Андрей внушал себе, что его ничего не заботит, что его не потряхивает и не подташнивает от собственной трусости, и что за грудиной у него не жжёт чувство вины, но долго он так вряд ли протянул бы. Как можно врать самому себе, когда ты прекрасно знаешь, кто ты есть, и какой ты есть. За последние две ночи с ним столько всего произошло, что третья просто ужасала его. Он не собирался обзаводиться альфой, терять рассудок от вожделения и выходить из обряда повязанным, и в итоге почти всё это и приключилось. Да чего уж там, если бы не хитрый замок на его ошейнике, он бы уже даже и не размышлял ни о чём – не о чем бы было. Головушку бы, поди, как у Мишки сразу бы отшибло, и на уме одни детишки бы и остались. Против детишек Андрей вот вообще ничего не имел. Он с ними ладил и поиграть, бесов по двору погонять, любил даже, но о том, как они, детишки эти, на свет вылупляются, он не задумывался. И уж тем более он не задумывался о том, что он сам их в мир принесёт когда-нибудь. И именно сейчас Андрей запаниковал, ведь ему дорога была его жизнь, его уклад, дом родительский и комната его, родная, просторная, светлая и под рукоделия его устроенная. Конечно, поздно уже было, не повернёшь время вспять и, коли новая жизнь зародилась уже, не остановишь её никак, но Андрей всё равно побежал, как будто от самого себя убежать можно. Мишку милого на охоту выдворил, сам по нужде всего лишь отошёл и всё — понесли ноги прочь, пока ещё могли нести. Ему всё казалось, что всё ещё обойтись может — а ну как не помчится за ним больше Миша, не одарит его природа потомством, и не тронут его другие, и останется он свободным, таким же, каким приходил сюда, и тогда никто и никогда к нему не пристанет снова. И будет он мастерить только, да по полям в одиночку зверем бегать, а потом где-нибудь вот так же один и сдохнет, под кустом с малиной. — Ты что же, — рявкая — трудно ведь с полу-волчьей мордой беседовать — начал Миша, — Ждал, что я не сыщу тебя? Надвигаясь издалека и нисколько не боясь Андрея спугнуть — уж точно не сомневался, что поймает — альфа перекидывался обратно в человека, но выходило у него пока с трудом. Оттого Мишу гневить было чревато, обозлённый он еле-еле отслеживал, что творит и что несёт. Злить его у Андрея в планах не было, да у Андрея вообще никакого плана не было, а после представлений о своей одинокой шкуре омега сам в мишкины объятия чуть не кинулся. — Да знал я, что ты найдёшь, — он звучал обречённо, и альфе это наверняка тоже не по нраву пришлось, — Ты охотник умелый. Самый лучший. Знамо, найдёшь. — Чего убёг тогда? — Миша взревел, совсем близко над Андреем повиснув, и до того Андрея тоска ужалила, до того тошно стало от себя самого, бестолкового и безвольного, что прорвало его в то же мгновение. Он спрятал лицо в локтях и всхлипнул один раз всего, слёзы горькие в себе удерживая, но ресницы всё равно намокли, и Мишка всё равно на колени рядом бухнулся и запричитал: — Я обидел тебя? Ты скажи только, чем, слышишь? Я ж на всё для тебя пойду! Не бойся ты меня! — Да не тебя я боюсь! — закричал Андрей, одним движением усаживаясь и глаз своих покрасневших не стесняясь уже, — Жизни, боюсь, не дашь мне! Всё решил за нас двоих наперёд, и про свадьбу, и про дом! Я тебе что, вещица занятная? К себе утащишь, в уголок посадишь и гостям показывать будешь? — Да что ты… — Детишек делать, у печи стоять да портки стирать тебе — так придумал? Мишка ссутулился, моргая непонимающе, и Андрей опять чуть не взвыл — какие же у Миши глаза, какие тёплые и околдовывающие, ну никак не оторваться от них. Башка эта его вечно лохматая, а волосы мягкие, шёлковые, Андрей раньше так любил их прямо пальцами на прядки расчёсывать, и чтобы Миша ещё спокойно на его коленях лежал. Миша, кажется, только у него так и лежал, ну у мамы ещё, разве что. Губы, сейчас надутые обиженно, а ночью такие сахарные были, такие желанные и ласковые – только шея вот из-за ошейника у Андрея не полностью зацелованной была. Руки его сильные и крепкие, а с Андреем бережные, плечи его широкие, красивые, а сейчас вот сдувшиеся совсем, и голова поникшая. — А чего… чего портки-то сразу… — пробубнил Миша, какую-то травинку срывая и в пальцах закручивая, — Я один живу вообще-то. Научился уж… — Да ну, — Андрей шмыгнул носом, нахмуриваясь неверяще. Это правда, Мишка после Фисы своей один остался и в родительский дом не вернулся — нехорошо это уж было бы — но что он, альфа, да ещё и такой альфа, сам себе уют наводит? — А ты-то? Всё матушка для тебя делает! Думаешь, я не знаю? Теперь уже Миша вскинулся и хитрым прищуром на Андрея уставился, и Андрей аж воздухом подавился от этих упрёков, и поднялся тут же, приговаривая: — Я другим делом занят, ясно? Я про то и говорю, что хозяйничать не собираюсь, а вы все вечно одного хотите, раз омега, так всё, сапоги альфе снимай и ножки целуй, нет уж! — А если я буду тебе сапоги снимать, значит, пойдёшь за меня? Не успел Андрей отряхнуться, как Миша его за рубаху-то поймал и к себе, ноги обхватил и лицом опять в живот уткнулся, и рассмеялся, зараза такая, чего-то, пока Андрей от близости весь зарделся. — Так ты что, правда это? Сам по дому справляешься? — прошептал Андрей — уж больно любопытно было, а Мишка ещё пуще заржал и ещё наглее андреевы бёдра сжал, отчего у омеги под коленями задрожало. Всё-таки это был Миша, а Миша для Андрея был тем, кому тело само отдавалось. И не потому, что Андрей по природе такой — альфе уступающий — а потому, что это было то самое, судьбой предначертанное, своё, точно своё, и Андрей это не только по запаху понимал, но и умом, и сердцем тоже. Он сначала думал, что это Луна над ним так поизмывалась и заставила на всё поддаться, но сейчас, вот прямо сейчас он чувствовал себя в мишиных руках точно так же, как ночью. Он хотел в них быть. — Смеёшься? Куда уж там! Соседка у меня, тётя Зина, совсем одна, но просто так помощь не принимает. Ну вот я ей одно, она мне другое, понимаешь, да? И всем хорошо. Так что я жених завидный, все заковырки решу. Ты про сапоги-то подумай, может, снимешь мне ещё… Ай! Андрей выписал Мишке подзатыльник и сразу принялся заглаживать — пожалеть же его тоже надо, очень надо. Миша ведь по-настоящему один, сам по себе мается. И омеги ведь у него столько лет не было, и слухов про него никаких не ходило, так что он, получается, тоже Андрея одного ждал. По всему выходило, что честен с ним Миша во всём, и, в самом деле, счастливыми они вместе могут быть. — Ох и перепугал ты меня, — глубоко вздохнув, уже серьёзнее произнёс Миша и наконец от Андрея отлип, в глаза заглядывая, — Я думал, стряслось чего, думал, умыкнули тебя, чуть не спятил! — Да я, Миш, на речку захотел, — Андрей улыбнулся уголками губ, выжидая, через сколько секунд альфу прорвёт от его ответа, и, конечно же, Миша тут же когти выпустил и оскалился: — Ты со мной так не играй. Я за тобой больше носиться не буду. — Ой! Ой, смотри, Мишка! — как можно громче завопил Андрей, будто свой ночной кошмар воочию повстречал, и альфа дёрнулся, оборачиваясь и ослабляя хватку. Андрею только этого и нужно было, и он вывернулся из мишиных лап, отскочил поскорее подальше и, не сдерживая хохота, помчался в сторону речки. Не было никаких сомнений, что будет, будет Миша ещё за ним носиться.