Видеть вновь тебя дай мне

Сердце щемило, но то была скорее переполненная нежностью радость, нежели тоска. Миша уже и припомнить не мог, когда в последний раз видел Андрея таким, а тут… ну как бесята в него вселились. Хотя, его бесята всегда с ним были, это он не выпускал их, и себя самого не выпускал, с мелюзгой деревенской разве что. Озорной, на бегу стаскивающий с себя рубаху и заливисто смеющийся Андрей вызвал у Миши такой приступ любви, что Миша замер, любуясь во все глаза, и вмиг забыл все недавние обиды. Потом альфа, конечно, отмер и двинулся за своим омегой, но не спеша, давая Андрею порезвиться и над ним потешиться, а себе — насладиться жизнью, моментом, ярким солнечным блеском, что окутал Андрея всего, как только он добежал до воды. Обернувшись — проверив, шёл ли за ним Миша, как бычок на верёвочке — Андрей выпрыгнул из портков и бросился в широко разлившуюся речку, а Миша, тоже не в силах больше терпеть июльский зной, в два счёта его догнал. Миша и так бы его поскорей догнал, потому что это не единственное, отчего он еле-еле держался. Ночью ведь всё равно не то, хоть волчье видение у тебя, хоть нет, да и когда желание застилает разум, тогда тоже не то. Сейчас же Андрей, полностью обнажённый Андрей, предстал перед мишиным ненасытным взглядом так дерзко, что хотелось эту дерзость уже попробовать на вкус. Миша невольно сравнивал этого Андрея с тем, который в детстве залезал Мише на плечи, чтобы они вместе смогли стащить яблок из чужого огорода. Его друг из самых добрых воспоминаний был Мише очень дорог, но этот Андрей… этот Андрей альфу прямо изнутри разжигал. Окрепший в самых сладких местах, слегка покрасневший от жары и со спутанным, на свету кажущимся совсем пшеничным вихрем на голове, Андрей снова был для Миши добычей, самой желанной во всех смыслах. Водица была хороша. Мише тоже не мешало освежиться, поэтому он вторил андрееву веселью, подбираясь всё ближе, уворачиваясь от брызг и брызгаясь в ответ, окунаясь с головой и смывая с себя последний налёт тревоги. Андрей здесь, с ним, Андрей теперь уже его, и ничто этому не помешает. Андрей с ним счастлив, это видно и по ясным глазам, Мишу изучающим с любопытством, и по искренней улыбке. Андрей в его руках, всё ещё тихонько смеющийся, но никуда не рыпающийся больше. Андрей похлопал ресницами, сгоняя капельки воды, и зачесал назад мокрые прядки волос. И Миша прижал его к себе, сразу впритык и крепко-накрепко, склонился к его лицу и в губы его вопрошающе ткнулся. Поцелуй затянулся на бессчётное количество времени, отбрасывая Мишу куда-то на небеса, кажется. Он сначала хотел поговорить, хотел донести до Андрея всё то, о чём переживал сам, и о чём вообще не стоило Андрею переживать, но губы прилипли к губам и тело прилипло к телу, и голова опустела из-за блуждающих по шее, плечам и груди ласковых рук. Принимать андрееву ласку оказалось ещё слаще, чем самому стискивать этого омегу в своих объятиях, и слизывать стоны прямо с андреевых губ оказалось просто невероятно вкусно. Андрей сам к Мише всем собой льнул, ластился, не скрывая своего трепета, и Миша двигался в такт в этом странном чувственном танце. Казавшаяся раньше прохладной вода теперь уже нежно окутывала их обоих, и Миша скользил ладонями по спине и сочным, манящим ягодицам, мял Андрея всего, ещё ненавязчиво, но ныряя прямо к самому потаённому, на что Андрей всё смелее и смелее тёрся привставшим членом о мишино бедро. Для Миши это было просто умопомрачительно — понимать, что Андрей не под дикой Красной Луной, но всё равно в мишиной власти, ощущать его вожделение и давать ему то, что он хочет. Давать всё, что вообще можно и нельзя, Миша настолько от Андрея млел, что был сам не свой — Андреев только. Он впивался в андреевы губы так голодно и сам горел так страстно, что по вискам уже стучала только одна мысль — взять, взять, взять — и Миша еле притормозил, возвращая руки на андреев ошейник и бормоча: — Милый мой, любимый, не вынесу ни минуты больше, думая о том, что ты не мой. Сними его, молю, для меня сними… — Мишенька, — Андрей выдохнул, растроганный и опьянённый близостью, а у Миши сердце забилось, как угорелое — так Андрюша его ещё никогда не звал, — Люб ты мне, но сейчас не получится, замок тут хитрый. Я тебе даже рассказывал как-то, помнишь, что с отцом мы вместе придумывали, как бы поменьше, да потом ещё поменьше сделать, и я вот… я сделал… — Гляньте, это кто здесь милуется! — выкрик с берега заставил их обоих вздрогнуть, и если первой реакцией Андрея было отпрянуть, то Миша, наоборот, пригвоздил омегу к себе обратно. Чего уж тут разбегаться, все всё видели, да и так пара они, нечего этого стесняться. Миша осмотрел компанию из альф и омег, рассыпавшихся по траве на послеобеденный отдых, и не смог не заметить, что их с Андреем одёжка уже не лежала мятой кучкой у спуска к воде. — Сучьи дети, — ещё раз дёрнувшись в сторону, ругнулся Андрей и забуксовал на месте, — Пусти, Миш! — Ты стой, я достану, — возразил Миша, Андрея обратно к себе лицом разворачивая. От того кроткого взгляда, что Андрей Мише ещё несколько минут назад дарил, не осталось и следа, теперь омега хмурился и раздувал ноздри, на весь мир рассерженный. — Я сам могу! Ну ещё бы, другого Миша и не ждал. И в случае с Андреем вот точно все бы только хмыкнули и отошли, слюнки издалека пуская. На него пуская, на того, кто для Миши одного таким откровенным быть должен. Нет уж, Миша ради сохранности этой тайны на всё пойдёт, даже с Андреем тут вместе будет до самой ночи стоять и спорить, если он не поддастся. — Никто и не сомневается. Ты всегда всё сам решаешь, и сам за себя заступаешься, и сам своим недовольством делишься. Только сейчас не придётся тебе, понимаешь, да? Сейчас у тебя я есть. Андрей сглотнул задумчиво, расслабляя плечи и кивая на удивление быстро, и Миша, зацеловав напоследок андрееву щёку, с воодушевлённым рыком помчался на берег. *** Вечно у альф всё через одно место — через хвастовство и самолюбование. Не живётся им спокойно, вот честно, нужно всё какие-то ловушки друг для друга подстроить, какие-то проверки, а достаточно ли ты хорош, или только кажешься. Андрей одно время любил тоже такое — силами помериться, на других поглядеть — но с каждым годом ему становилось это всё как-то неинтересно. У него просто другие дела были, наверное, поважнее да позанятнее, а у остальных, вон, жизнь ключом била. Когда Мишка из воды бесстрашно вышел, девчонки-омеги взвизгнули и глаза ладонями позакрывали, будто это они в чём виноваты. С этого момента Андрей почему-то перестал злиться на глупую шутку и даже почувствовал что-то вроде азарта — в конце концов тут и его честь защищали. Свои портки Миша раздобыл легко, потому что их любезно оставили в кустах, а там ну разве что чуть-чуть поцарапаться можно было. Обросший шерстью альфа на такое и не отвлёкся даже. Но вот за рубахи, при чём обе, Мише пришлось попотеть, и ради этого зрелища Андрей к земле подобрался, насколько ему позволяли приличия. Он прикрылся сложенными на груди руками, увидав к себе повышенное внимание, и вытянул в переживаниях шею. Тот, кто это затеял, явно планировал насолить Мишке по полной, ведь их рубахи красовались на одной из сросшихся сосен, и довольно высоко, а Мишка и высота — это две не совсем совместимые вещи. Сами деревья росли удобно, так что кому-нибудь ловкому и лёгкому залезть не составило бы труда. Мише же ещё решиться надо было, это Андрей с детства знал, и из-за этого Андрей теперь по-настоящему нервничал, обкусывая губы, ведь, очевидно же, он бы справился с этой задачкой на раз-два. Повёлся вот на мишины уговоры, на обычаи да зевак вокруг, а надо было плюнуть и самому пойти. Ну прослыл бы бесстыдником, невелика потеря, а вот если Мишка с ветки навернётся, тогда Андрей никогда себе этой минутной слабости не простит. Раззадоренный, Миша почти без заминок взлетел на дерево, андрееву рубаху через плечо перекинул и сразу вниз спрыгнул, дальше, за своей, не порываясь даже. Парни вокруг улюлюкали, мол, сплоховал, а Миша, ясное дело, поржал – ему этот растрёпанный, ещё в первую ночь разодранный клочок ткани уже не жаль было, пущай висит. У Андрея на душе вмиг так посветлело, так отлегло, что он опять смеялся, перед собой только своего Мишку видя, а тот тоже с Андрея глаз не сводил. В этот момент Мишка сиял, собой гордился и радовался, что среди сородичей он свой, и Андрей думал лишь о том, что ему самый лучший альфа достался, ну правда же, самый лучший, и вот ему довериться не страшно. Не потому, конечно, что он не струсил, и теперь рубашку торжественно нёс обратно, а потому, что он сердце грел. Волосы у него на голове уже подсохли и красивыми локонами обрамляли лицо, и редкие, поблёскивающие капельки пота на крепкой груди пленили, вынуждали Андрея снова лишь о том вспоминать, что ночью было. Или о том, что было между ними здесь, на речке, о том, что губы мишины на вкус как малина спелая, душистая, как всё это лето жгучее, как самое мощное андреево вдохновение. О том, что Андрею вовсе не хочется с этими губами расставаться, и о том, что ему и не надо, ведь всё у них теперь с Мишей правильно было, как всегда и должно было быть. — Штаны твои, говорят, только уволок кто-то, не знай, не наш, наверное, — проговорил Миша, отчего-то смутившись, когда Андрей послушно поднял вверх руки, но рубаху на Андрея со всем старанием надел, вытаскивая его наконец из воды и собой всё ещё от других альф заслоняя. Раньше Андрея это, может быть, возмущало бы или просто раздражало, сейчас же он отнёсся к этому с пониманием — Миша его берёг, и Андрей ему за это на самом деле был благодарен. — Наверное, — Андрей пожал плечами, и они зашагали отсюда прочь, отнекиваясь от дружеских зазываний на вечер у костра. Никто на них не обижался, это уж точно, ведь все разумели, что на Андрее ошейник ещё. Им важен был этот вечер, эта ночь, последняя, но всего лишь в обряде, всего лишь в той, прошлой, одинокой жизни последняя. Миша взял Андрея за руку, переплетая пальцы, и всё под рёбрами затрепыхалось — так вот, как оно ощущается, когда влюблённый ты, и такой же влюблённый с тобой рядом шагает плечом к плечу. Солнце медленно начинало садиться, и Мишка бурчал на земляков, что задержали тут, что они с Андреем целый день не евши — что Андрей расчудесным кроликом-то и не полакомился — и Андрей против обыкновения молчал и слушал только, пытаясь унять разрастающееся внутри волнение. По всему выходило, что принял он уже решение, и если утром ещё ему казалось, что всё без его трезвого ума случилось, что всё за него старейшина, потом Миша, потом Луна решили, то теперь нет, теперь его это были мысли. — Андрей, — становясь вдруг совсем серьёзным, начал Миша и ладонь андрееву на всякий случай ещё надёжнее прихватил, — Я хочу, чтобы ты знал, что я… понимаю тебя очень хорошо, слышишь? То, что ты свободу потерять боишься. Я ведь тоже вечно на свободу рвался, понимаешь, да? От отца убегал, от опеки его, от упрёков. Он мне всю жизнь наперёд расписал, ещё когда мне лет пять было, и я… тоже вот… всю жизнь каторгой какой-то видел. Какую-то мне обещали омегу, которую я знать не знал, да по запаху найти должен был, какие-то надо было соблюдать порядки, дом, двор обустраивать, омегу, детей строить, чтоб меня все боялись, все уважали… Только я считаю, уважение — это одно, а страх — это совсем иное, не хочу я… Не хочу я, чтобы ты меня боялся, хочу, чтобы любил, понимаешь, да? — Да, Миш, да, — Андрей отвечал тихо, будто оберегая момент, и мишину руку успокаивающе кончиками пальцев поглаживал. После всего, что с ними на Красной Луне произошло, Андрей Мишу словно и без слов уже насквозь видел, но эти слова всё же значили очень, очень много. Они значили, что Андрей точно не ошибся и того самого альфу себе выбрал, и что всё у них будет, и будет в радость, потому что они-то друг друга точно ценят, слышат и понимают. — Да вообще, ты знаешь, мой отец тебе скажет, что я как альфа в доме совсем никакой! Неприятно то поминать, но жил же я уже… с Фисой… Она тоже несчастливая была, убегала от меня, а я и не держал. Отец говорил, это я во всём виноват, говорил, надо было ремень снимать и её… учить… как дитё малое… а я, Андрей, а я и дитё не смогу ударить, как же это? И отца своего за то не прощу никогда. Видишь, никакой… Они добрели до их полянки, и Мишка пуще прежнего суетился, болтал, болтал, всё не мог остановиться — Андрея продолжал уговаривать, не знал, бедный, что уговорил уж. Но то потому, что Андрей, наоборот, как назло, онемел, только в шатёр свой унёсся, к сумкам, смотреть, положила матушка нитки с иголкой с собой или нет. Ежели нет, то Андрей сам с ума сойдёт — третью ночь в мишиных объятиях, и всё в ошейнике. — Ты чего? Стряслось чего? — Миша стоял над душой, пока Андрей в каких-то мешочках с травками да платочках рылся, — Скажи мне что-нибудь, Андрей, ё-моё, ну хоть что-нибудь… Отыскав иголочку — освобождение своё — Андрей вздохнул шумно, усмирил трясущиеся пальцы и бьющуюся прямо у самого горла жилку и нащупал на ошейнике потайной замочек, который чем-то крохотным как раз подвинуть и нужно было. Мишка замолк и вылупился во все глаза, а потом, когда открылась его взору андреева шея, так же молча, не веря ещё, протянул правую руку, на которую Андрей свой ошейник, свой бывший уже ошейник, и повязал. — Самый лучший ты альфа, Мишка, — проваливаясь прямиком в два тёмных омута, прошептал Андрей, — Мне другого не надо. Я тебя одного ждал.