Blue Cornflowers in your Hands.

Леви просыпается от шума. Он хмурится и думает, что это Габи и Фалько, но быстро распознает, что звуки другие. Он слышит, как кто-то ищет что-то на кухне, а затем находит чашку. Она слишком звонко цокает о соседнюю. Чайник уже почти закипел, и Леви хмурится, потому что Габи и Фалько запрещено делать чай в его доме. Глаза приходится открыть, и он медленно садится. Бедро чувствует себя сегодня лучше, так что Леви оставляет трость и двигается к кухне, слегка придерживаясь за стену. Он натягивает рубашку и брюки, планируя сегодня заняться стиркой, когда обнаруживает на своей кухне Эрвина. — Значит, все-таки не сон, — Леви потирает глаза и хмурится, когда Эрвин оборачивается к нему, вопросительно поднимая брови. — Не смей заваривать чай.  Леви щелкает пальцами и подходит все ближе, уверенный, что готов к этому. Но вот Эрвин здесь, а взгляд Леви упирается ему в грудь, и Леви понимает, что слезы сковали его горло вновь. Он здесь, так близко, и тепло его тела окатывает волнами, и Леви не осознает, как обнимает Эрвина так сильно, что руки начинают дрожать. Его всхлипы становятся слышны, и Эрвин заглушает их тихим и успокаивающим шипением, так похожее на материнское, когда она укачивала Леви в худшие ночи. Леви чувствует теплую большую ладонь между лопаток. Тепло от нее греет ребра, что еще вчера ныли, и Леви расслабляется. — Прости, — Эрвин говорит это совсем тихо, но Леви слышит, и рыдания приходится заглушить ладонью. Боль проходится и проходится по телу волнами, позволяя открытым ранам потихоньку срастаться, и Леви понятия не имеет, как выбраться из этого объятья. Эрвин всепоглощающий и окружающий со всех сторон почти отеческим комфортом, который, как Леви думал, теперь ему недоступен. И он позволяет себе плакать. Слезы катятся и катятся, а Эрвин все еще здесь, стоит, удерживаемый все еще крепкой хваткой Леви и его дурацкая дешевая рубашка стискивается в остатках пальцев Леви, и ему так стыдно за свой жуткий внешний вид и за то, как сильно он пострадал. — Все хорошо, — Эрвин проговаривает и проговаривает это, и Леви пытается кивать, но боль, что копилась все эти годы, а теперь разорвалась и лопнула прямо в груди, разрезает все тело осколками, и Леви выпускает ее так, как может. Некрасиво и коряво. Стон боли срывается с губ, и где-то на краю осознания реальности Леви слышит, как резко распахивается дверь, будто кто-то бежал сюда, боясь не успеть, но когда он оборачивается, все еще прячась в объятьях Эрвина, дверь приоткрыта лишь на сантиметр, пуская этот новый день, где Леви хоть немного легче.  Солнце забирается и на кухню, и Леви дышит все глубже и спокойнее, подчиняясь вдохам Эрвина и пропитываясь его запахом. В груди дыра, огромная и необъятная, будто наконец-то показала свои края, и Леви может осознать, насколько она большая, но конечная, и это похоже на путь исцеления. — Я буду рядом, — Эрвин кивает ему, и Леви кивает в ответ, утирая слезы и пытаясь прийти в относительную норму.  Чай выходит совсем не такой, как получался в чашке на одного. В чайнике на двоих Леви чувствует аромат, что заставляет его улыбнуться, и новый день ощущается, как вдох, который смог сделать, когда грудь наконец-то перестало сковывать. Леви расслабленно опускается на стул и позволяет солнцу скользить по своему лицу, согревая шрамы. — Иногда ко мне приходят гости, — Леви говорит это, отпивая чай, и Эрвин кивает на его слова. — Какие? — Он улыбается так, будто знает ответ, и Леви находит в этой улыбке заземление. Эрвин всегда выглядел так, будто знает больше, чем говорит. Это напомнило ему старые времена, когда вылазки за стену ощущались, как свобода, а небо и лес впереди были бесконечны.  — Габи и Фалько, это… — Леви не знает, как о них рассказать. Габи была той, кто отстрелил Эрену голову в первый раз, а Фалько — рычагом давления Эрена на Райнера и его посыльным для связи с Парадизом. Вот, кем они были. Фалько был носителем одного из титанов, а Габи — претендентом на эту роль.  — Эрен рассказывал о них, — Эрвин хмурится совсем немного, и Леви обращает внимание. Он ощущает, как где-то в подсознании рождается злость, и чашка сжимается в руке сильнее, чем нужно. — Да? И что он тебе о них рассказал? — Леви вздергивает брови, и Эрвин улыбается его реакции, будто Леви ребенок. Леви слишком скучал, забыв, как сильно иногда Эрвин мог раздражать своим образом всезнающего и слишком зрелого для того, чтобы считать Леви равным. — Фалько носил его письма в Парадиз. Они разговаривали о своих семьях и о том, что Фалько хочет стать… Воином. Я так и не разобрался до конца, что это значит. А Габи… — Эрвин улыбается, будто знает ее лично, и Леви это злит.  Он хочет, чтобы дети были в безопасности. И если Эрвин скажет хоть одно неверное слово, то Леви будет защищать вовсе не его. Его верность похоронена там, за стенами, вместе с тем Эрвином, и теперь он верен себе и своим убеждениям. — Габи выстрелила, когда Эрен бежал к Зику, и его голова слетела с плеч и долетела до руки Зика, и вот, как все получилось, — Эрвин звучит беспечно, и Леви чувствует, как чашка в руке вот-вот треснет, поэтому ставит ее на стол. Он не хочет убирать здесь осколки. Чашки или самого себя. — “Получилось”? — Леви склоняет голову вбок, давая Эрвину шанс исправиться.  — Да, получилось защитить Парадиз от тех, кто направлял на него титанов столько лет, — Эрвин проговаривает это, и Леви не осознает, как встает из-за стола, отступая назад в ужасе. — Погибли люди, Эрвин. Миллионы людей, — Леви проговаривает это, словно машина, пока сердце заходится в новом и новом круге ударов, ускоряя свой ход. — Я не считаю, что Эрен ошибся, — вот, что он говорит. Он говорит это, и чашка разбивается, потому что Леви выплескивает горячий чай ему в лицо, а затем швыряет чашку в стену, трясясь от злости. — Это он тебе сказал?! Он внушил тебе этот бред?! — Леви кричит, и голос срывается тут же. Ком в горле давит и душит. Сердце стучит в висках и ушах, груди и животе, и Леви пытается хоть за что-то ухватиться, чтобы не кинуться, как озверевшая собака. — Если тебе интересно, что Эрен думает по этому поводу, то можешь спросить у него сам, — Эрвин поднимается на ноги, и Леви будто только осознает его размеры. Он выглядит громадным, и впервые их силы невозможно уравнять даже ружьем в руках Леви, и это ощущается, как чистый страх. — Я не собираюсь слушать его чушь, — Леви отмахивается, вспоминая кривой почерк в письмах из Либерио, что все еще лежат в шкатулке под его кроватью. — Он чувствует вину, Леви, — Эрвин указывает на него пальцем, будто это Леви виноват. — Вину за то, что следовал единственным путем, чтобы спасти всех вас, — Эрвин усмехается, будто это правда может вызвать смех. — Единственным? — Леви не осознает, как подходит все ближе, и злость окатывает его паром титанов. — Чтобы защитить Парадиз, хватило бы титанов из стены Мария, — Леви шипит это, тыча Эрвину в грудь, и тот выдыхает, но ничего не говорит. Леви повторяет слова Армина, что тот выжег в его мозгу ужасом и дрожащим голосом в тот день, когда все окрасилось в красный. — А чтобы спасти не на ближайшую пару лет, а хотя бы на несколько поколений вперед, дав возможность развития до того же уровня? — Эрвин звучит резонно, но Леви не собирается слушать. Он отмахивается и злится слишком сильно, чтобы продолжать этот разговор, и выходит из дома, хлопнув дверью. Свежий воздух окатывает его кипящую голову и грудь прохладой, и он идет вперед, злясь на себя за то, что не прихватил трость. Нога не болит, но Леви знает, что не справится на дороге обратно, но все равно упорно уходит от дома, будто сможет сбежать от этих слов Эрвина, которые он представлял совсем иными в тысяче тысяч схожих разговоров в его мыслях и снах. Лесная тропа встречает его голосами жизни, и Леви чувствует, как его гнев утекает в землю с каждым еще пока что твердым шагом. Вдох заполняет легкие, а выдох позволяет хоть немного потушить пожар в груди и на щеках, и Леви чувствует себя почти сносно, когда замечает на земле что-то странное. Он разглядывает предмет, понимая, что это ткань, и пока мозг медленно обрабатывает информацию, ногой Леви поддевает край. Это брюки. Брюки Эрена, ведь некому больше ходить здесь. И его рубашка совсем недалеко. Вещи аккуратно сложены, пока Леви буквально не пнул их ногой, и теперь, когда неловкость пробирается по его позвоночнику, он пытается понять, далеко ли сам Эрен. Это было ошибкой. Глупой ошибкой, совершенной на эмоциях, которые до этого момента Леви хорошо умел скрывать. Ему не следовало злиться на Эрвина и не следовало выходить из дома и идти к реке. Он забыл, как существовать среди людей чуть дольше, чем пару часов и отпустил себя.  Леви зажмуривается и пытается не смотреть, пытается вызвать в голове воспоминания дрожи земли, но получается только те моменты, когда они оказывались в лесу вдвоем. И вместо шума, криков, дрожи лишь щебет птиц и шум листьев. Такой же, как сейчас.  Тот Эрен ощущался, как вкус малины и запах леса, как тепло солнца и бесконечные тропинки, где они бродили в поисках хвороста.  Этот Эрен ощущается лесным пожаром, и Леви задыхается, когда все-таки набирается смелости открыть глаза. Его спина все такая же рельефная и загорелая и блики воды на ней подчеркивают изгиб мышц. Темные влажные волосы распущены и змеями расползаются по плечам, и Эрен ныряет, заставляя Леви испуганно вздохнуть.  Он всегда поражался умению Эрена плавать. Эрен рассекает водную гладь, словно та была поверхностью зеркала: его движения слаженные и сильные, точные и выверенные до миллиметра. Леви помнит, что собирался попросить у Эрена научить его плавать взамен на парочку уроков единоборств, чтобы тот смог победить Микасу. А затем они обнаружили, что за очередным лесом и рекой пустыня. А за ней море. А за ним материк. С людьми, что ненавидели их и считали демонами. И это пришлось отложить. Леви не двигается, когда Эрен уходит под воду полностью, и с губ неосознанно слетают секунды.  Слишком долго.  Время ощущается вечностью, и Леви останавливает себя, чтобы не броситься в воду. И что он будет делать? Спасет? Того, кто убил так много людей?  Эрен заслужил смерть, и Леви должен позволить ему умереть снова. Но тело мыслит иначе и ноги делают шаг, но Эрен выныривает к моменту, когда Леви из леса выбирается на берег, и страх того, что Эрен его заметит, заставляет его развернуться и уйти так быстро, как он только может.