Джин

Машина неслась по ночной дороге, унося их прочь от Старка, от её семьи, от всего, что только что произошло. Джин смотрела в боковое окно, лицо её оставалось бесстрастным, но Брок видел, как в отражении стекла дрожит её губа. Они молчали. Долгое, тяжёлое молчание, растянувшееся, словно густой туман. Но потом она заговорила. — Я знаю, что ты расспрашивал Тимми обо мне. Брок на мгновение скосил на неё взгляд, но не стал отрицать. — Тебе надо было спросить у меня, — тихо добавила Джин, всё так же глядя в окно. Он не знал, что сказать. Она снова замолчала, но затем, словно что-то в ней переломилось, начала говорить. — Я родилась в тот момент, когда у отца были проблемы в бизнесе. Он тогда пытался расширяться, подниматься выше, но ничего не выходило. Деньги утекали сквозь пальцы, конкуренты давили. А тут ещё и я — второй ребёнок, когда им и первого хватало. Она чуть повернула голову к нему, уголки её губ дрогнули в горькой усмешке. — Пеппер всегда была идеальной. Она старше, умнее, ответственнее. Всё, что я делала, она уже делала до меня, но лучше. Внимание родителей, их любовь, их гордость — всё это доставалось ей. Я была чем-то ненужным. Никакой пользы, одни проблемы. Брок молчал, сжимая руль чуть крепче. — Я начала продавать наркотики в пятнадцать, — продолжила она, голос её был ровным, почти равнодушным, но в нём чувствовалась усталость. — Хотела денег. Хотела доказать, что тоже чего-то стою. Я бегала по улицам, передавала пакеты, получала свою долю. А потом, в шестнадцать, впервые попробовала сама. Она хмыкнула. — Сначала это казалось чем-то крутым, даже весёлым. Пока однажды Пеппер не нашла у меня пакетик с белым порошком и не побежала к родителям. Брок выругался сквозь зубы. — Твой отец… Джин коротко рассмеялась. — Он избил меня. Сильно. Брок сжал челюсть. — Мне было шестнадцать. Я лежала на полу, не в силах пошевелиться, а он кричал, что я позор семьи, что меня вообще не должно было быть. Она говорила спокойно, но Брок чувствовал, как это тяжело ей даётся. — Я думала, что это дно. Что хуже быть не может. Но оказалось, может. Она вздохнула, провела пальцами по виску. — В восемнадцать меня вышвырнули из дома. Мать собрала мои вещи, вышла со мной на улицу и просто закрыла дверь перед моим лицом. Брок не ответил. — Я сидела на асфальте с кофейным стаканом в руке. В карманах — деньги и остатки наркотиков. И вдруг ко мне подошёл Тимми. Она улыбнулась каким-то своим мыслям. — Он спросил: «Что ты тут делаешь, детка?» Я сказала: «Разбираюсь». А он сел рядом и сказал: «Ну что ж, давай разбираться вместе». Брок усмехнулся. — Тимми. — Да. Джин откинулась на спинку сиденья. — Он не дал мне скатиться дальше. Он сказал, что у меня есть выбор — либо продолжать разрушать себя, либо сделать что-то стоящее. Она посмотрела на Брока. — Я начала выступать в его клубе. У нас была группа, мы играли рок, мне это нравилось. А потом Тимми переделал клуб в стриптиз-клуб, а я решила пойти в колледж. В двадцать я поступила в Гарвард на юрфак. Она чуть улыбнулась. — Десять лет назад я торговала наркотой в переулках. А потом защищала в суде людей, которых все считали отбросами. Забавно, да? Брок покачал головой. — Это не забавно. Это впечатляюще. Она не ответила. Только посмотрела вперёд, в ночную дорогу. — Отец узнал обо мне только через пять лет. Брок слегка повернул голову. — Я тогда работала с Солисом. Защищала его в суде. Отец приехал к нему, ворвался в здание и начал кричать, что я должна вернуться домой. Она усмехнулась. — Я не собиралась. А потом он назвал меня продажной шлюхой. И попытался вытащить силой. Брок сжал руль так, что побелели костяшки пальцев. — Что было дальше? — Охрана и люди Солиса вмешались. Они не дали ему меня тронуть. Угрожали. Даже немного побили. Она повернулась к нему. — Это была первая драка, где я не проиграла. Машина снова наполнилась тишиной. Брок смотрел на дорогу, но в голове шумело. — Дальше, — тихо сказала Джин, — я просто жила. Работала. Защищала людей, которые никому не были нужны. Она вздохнула. — А теперь я здесь. Он кивнул. Они снова ехали в тишине.

***

Брок лежал на спине, одна рука небрежно закинута за голову, другая лениво скользила по плечу Джин. Она устроилась рядом, прижимаясь к нему всем телом, а голубоватый свет экрана мерцал на её лице. В комнате пахло чем-то тёплым, привычным — её парфюмом, его кожей, ещё чуть заметно чувствовался запах виски, который они пили, когда только зашли в дом. — «Амели»? — он хмыкнул, глядя на экран. — Никогда не думал, что ты выберешь что-то такое. — А мне нравится, — Джин зевнула, ещё больше устраиваясь у него на груди. — Это фильм о людях, которые ищут счастье в мелочах. Брок не ответил сразу. Лишь чуть нахмурился, глядя на её волосы, рассыпавшиеся по его плечу. — Знаешь, так звали мою бабушку. Джин чуть повернула голову, приподнялась на локте. — Амели? — Ну, Амелия. Но дед всегда звал её именно так. — Как романтично, — она улыбнулась, проведя пальцами по его груди. Брок выдохнул, глядя в потолок. — Деда звали Франческо. Он был… — он усмехнулся, — в общем, он был не самым честным человеком. Джин чуть приподняла брови. — В чём-то замешан? — В чём-то, — Брок кивнул. — Никогда не рассказывал, в чём именно, но что-то тёмное. Они с бабушкой сбежали из Италии, переехали в Штаты, когда отец был ещё подростком. Он ненадолго замолчал, вспоминая. — Отец встретил мать здесь. Всё было нормально, пока они не начали бухать. Потом наркота… — он сжал губы в тонкую линию. — Меня растили дед с бабушкой. Они всегда были рядом, всегда вытаскивали меня, когда всё летело к чертям. Джин слушала внимательно, не перебивая. — В восемнадцать я ушёл в военную академию, — продолжил он. — Через год дед умер. Бабушка сказала, что её жизнь здесь закончилась, и улетела обратно в Палермо. Он чуть улыбнулся. — Она сказала, что умрёт только там. Джин провела пальцами по его руке, чуть сжав её. — А ты? — Что? — Где бы ты хотел умереть? Брок не сразу ответил. — Точно не в бою, — пробормотал он. Она кивнула. — В Палермо, наверное, — сказал он чуть тише. — Это лучшее место в мире. Джин улыбнулась. — Никогда там не была. Брок повернул голову, глядя на неё. — Тогда поехали. Как-нибудь. Познакомлю тебя с бабулей, покажу город. Тебе понравится. Джин смотрела на него, что-то изучая в его глазах. — Думаешь? — Знаю, — он усмехнулся. — Там красиво. Узкие улочки, старые дома, запах моря и кофе по утрам. Всё кажется… правильным. Она кивнула, снова кладя голову ему на плечо. — Это звучит прекрасно. Брок обнял её крепче, зарываясь пальцами в её волосы. Так они и лежали. Разговаривали. О прошлых ошибках. О местах, где они побывали. О людях, которых встречали. О будущем. А потом Джин уснула у него на груди, а он ещё долго лежал, глядя в потолок, прислушиваясь к её дыханию. И вдруг понял, что впервые за долгое время чувствует себя… дома.

***

Вечер тянулся томительно. Джин стояла у кровати, складывая вещи в чемодан, когда зазвонил телефон. Она бросила быстрый взгляд на экран, сердце ёкнуло — Иракский номер. — Привет, это Брок, — его голос был чуть хриплым, но спокойным. Джин усмехнулась. — Привет. — Ты у меня дома? Она защёлкнула чемодан, перетянула волосы в небрежный пучок и посмотрела в зеркало. — Нет, я у себя. Пакую вещи. На том конце послышались какие-то голоса, кто-то спросил у Брока: — Командир, кто это? Рамлоу ответил не задумываясь: — Подружка. Джин закатила глаза. — Какая честь, — съязвила она. Рамлоу усмехнулся, будто представил, как она закатывает глаза. — Куда уезжаешь? — Какой-то пацан убил одноклассницу. Им по тринадцать дет. Мне передали дело для наблюдения, — она подняла взгляд к потолку, откинув волосы за плечо. — Нужно убедиться, что всё сделано по протоколу. — Где это? — Уэльс. Лечу в Англию, Брок. На линии повисло молчание, но затем послышалось его низкое: — Ни хрена себе. И надолго? — Сначала допрос, потом консультации с семьёй. Полиция нашла видео, где он совершает преступление, так что придётся ждать чистосердечного признания. Через одиннадцать месяцев будет его четвёртая и последняя встреча с психологом, а потом работать с ним мне, пока он не расколется. — Одиннадцать месяцев?! — Брок выругался. — Так надолго? — Увы, милый. — Может, встретимся где-то в перерывах заседаний? Джин хмыкнула. — Не могу, котик. Мне нужно консультировать ООН по делам торговцев из стран третьего мира. На том конце связи повисла тишина. — Котик? — переспросил Брок. — Тебе не нравится? Был ещё вариант “киска”, но думаю, это больше подошло бы мне. Он расхохотался. — Господи, какая ты дура. — Знаю. — Держи меня в курсе, ладно? — Конечно, идиот. — Стерва. — Пошёл ты. — И я тебя, крошка. Джин закатила глаза, но улыбнулась. Они говорили ещё несколько минут. А потом звонок закончился, и в комнате стало тише. Слишком тише.

***

Брок вернулся в Нью-Йорк после долгих недель в Ираке. Квартира встретила его тишиной. Он толкнул дверь плечом, бросил сумку в угол и медленно стянул перчатки. Странно было снова оказаться здесь, в месте, которое должно было быть домом, но сейчас казалось пустым и чужим. Джин нигде не было. Она не жила здесь. Никогда по-настоящему не жила. Провела всего три дня, а теперь казалось, что её присутствие пропитало каждую стену, каждый угол. Брок прошёлся по комнатам, машинально проверяя, не оставила ли она чего-то. На тумбочке в ванной стояла её старая пачка сигарет. Он взял её, сжал пальцами, провёл большим пальцем по загнутому уголку. Вдохнул запах — слабый, едва уловимый. А потом бросил обратно. Бред. Он рухнул на диван, запрокинув голову назад. Джин была далеко. Иногда они говорили по телефону. Она звонила поздно, когда он был на грани сна или уже успел выпить пару стаканов виски. — Привет, Рамлоу. — Привет, Кёртис. Она никогда не спрашивала, где он. Ей это было не нужно. — Как дела? — её голос был лёгким, спокойным. Но он знал, что это просто фасад. — Живу, — коротко ответил он, уставившись в потолок. — Где был на этот раз? — Париж. Задание. — Романтично, — усмехнулась она. — Не для меня. Брок услышал, как она тихо выдохнула. — А у меня всё тихо, — сказала она после паузы. — Уэльс маленький, люди вежливые. Здесь так спокойно, что мне даже не по себе. — Ты жила в Нью-Йорке. Конечно, тебе не по себе. — Наверное. Она замолчала, а потом он услышал, как она чем-то постукивает — может, ногтями по стеклу или барабанит пальцами по столу. — По мне скучаешь? — Это что, проверка? — Просто вопрос. — Я скучаю, Брок. Эти три слова ударили его прямо в грудь. Он сжал телефон. — Я тоже, Кёртис. Она не ответила. Просто перевела разговор в другое русло, но Брок слышал в её голосе что-то тёплое, что-то настоящее. Они говорили ещё минут двадцать, а потом попрощались. Когда звонок оборвался, он снова остался один. Брок спал с другими женщинами. Джин знала. Они не были вместе. Не по-настоящему. Не как нормальные люди. Но спустя два месяца их общения на расстоянии, она всё-таки спросила: — У тебя есть кто-то? Брок чуть не выругался. Он медленно выдохнул, потерев переносицу. — Каждый раз другая. В трубке повисла тишина. А потом сухая усмешка: — О, какое разнообразие. Он сжал телефон сильнее. — Джин… — Всё нормально, Брок, — её голос был лёгким, но он знал, что это маска. — Просто не забывай проверяться. Он закрыл глаза. — Ты злишься? — А зачем? — её голос дрогнул, но она тут же взяла себя в руки. — Ты не мой. Звонок оборвался. В ту ночь она долго плакала, тихо, почти беззвучно. А Брок выпил бутылку виски, материл себя и ненавидел за свою глупость. Но все его женщины были одинаковыми. Блондинки. С голубыми глазами. Не с серыми. Серые были только у Джин. Иногда он заезжал к Большому Тимми. Клуб, полный девушек в коротких платьях, громкая музыка, алкоголь, дешёвые сигареты. Тимми, как всегда, сидел в своём углу, сверкая золотыми кольцами на толстых пальцах. — Чё с тобой, брат? — спросил он, оглядывая Брока поверх бокала. — Ничего. Тимми ухмыльнулся, обнажив крупные передние зубы. — Джин, да? Брок резко поднял взгляд. Тимми рассмеялся. — Я старый сукин сын, но не слепой. Брок скрипнул зубами. — Она далеко. — И что? — И я скучаю. Тимми покачал головой. — Тогда какого хрена ты тут? Брок не ответил. Весь мир без неё был пустым и тусклым.

***

Уэльс был тихим. Тишина здесь была другой, чужой. Она накрывала, вползала в мысли, вытесняла всё лишнее. Джин давно привыкла к шуму. Нью-Йорк жил в её крови: крики такси, шаги по мостовым, гул голосов. Здесь же — ничего. Только ветер и редкие крики чаек. Она сидела в кресле у окна, смотрела на дождь и пила чай. Чёрный, без сахара. В чашке дрожала ложка — её руки стали менее уверенными. Четыре месяца. Она провела пальцами по животу. Лёгкий, ещё не совсем заметный округлый холм под тонкой тканью рубашки. Ребёнок. Его ребёнок. Она не хотела его. Джин никогда не видела себя матерью. Никогда не думала, что в её жизни найдётся место для кого-то ещё. У неё не было тёплых детских воспоминаний, не было примера семьи, которую хотелось бы повторить. Она даже не знала, почему оставила его. Когда узнала, первой мыслью было — сделать аборт. Раз и навсегда избавиться от того, что свяжет её с Рамлоу. Она ненавидела привязанности. Они делали людей уязвимыми. Но она не пошла в клинику. Отложила на день, потом на два, потом на неделю. А теперь было поздно. Она выдохнула, провела ладонью по лицу. Он не знает. Ей казалось, что она примирилась с этим. Она уехала, чтобы избежать боли. Чтобы скрыться. Но почему тогда каждую ночь она ловит себя на мысли, что хочет услышать его голос? — Чёрт, — пробормотала она, откидываясь назад. Она не должна была скучать. Но скучала. Скучала по его рукам, по его хриплому голосу, по тому, как он смотрел на неё, словно она была единственной женщиной в мире. Она скучала даже по его запаху — чему-то пряному, тёплому, пропитанному войной и кровью. Телефон зазвонил. Она вздрогнула, сердце тут же подпрыгнуло к горлу. Но это был не он. Джин сжала зубы, взяла трубку. — Кёртис. — Добрый вечер, мисс Кёртис. Это доктор Харрис. Хотела напомнить, что у вас приём через три дня. — Да, конечно. Она повесила трубку, уставилась в стену. Приём. Доктор уже говорил, что всё идёт хорошо. Что беременность протекает нормально. Но что в этом нормального? Она — мать? Она не чувствовала этого. Не испытывала ни радости, ни привязанности, ни тепла, о котором писали в книгах для беременных. Она просто была носителем. Как инкубатор. Джин закрыла глаза. Что бы сказал Брок? Она вдруг представила его реакцию. Он бы нахмурился, потом пробормотал что-то вроде: «Нихрена себе», а потом провёл бы рукой по лицу, как всегда, когда пытался осознать что-то важное. А потом… что? Он бы захотел этого ребёнка? Или ушёл бы, разозлившись? Она не знала. И это пугало её больше всего.