If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

      Сынмин чувствует, как сердце грохочет в груди, пока он мерит шагами грязный коридор автомастерской Кима.       Трудно представить, что в таком месте может быть хоть что-то достаточно стерильное для лечения, но Джисон кивнул ему твёрдо, и Сынмину пришлось справляться с последствиями собственного ужаса.       Джисон сидел, уткнувшись головой в руки. Хёнджин говорил по телефону — теперь с Чонином, держал его в курсе. Их страх был замкнутым, спрятанным, словно они боялись, что стоит протянуть руку — и он вырвется наружу.

Феликс появился довольно скоро.

— Придётся вас всех усыпить, — сказал Ким, видимо, хозяин этого места. Полного имени он не назвал, и Сынмин даже не стал спрашивать. — У него нет признаков сотрясения, так что с этим фронтом всё чисто. Но всё же. Мне не надо напоминать вам быть осторожными? — Здесь безопасно? — спросил Сынмин. От него буквально исходило напряжение, он ненавидел то, как мало контроля у него сейчас было. — Эй, Мин, со мной всё в порядке, — сказал Феликс, скользнув в его руки. Сынмин обнял его осторожно. — Честно. И мы им доверяем.       Сынмин перевёл взгляд с Феликса на Джисона, который уже сидел прямо и смотрел на них покрасневшими глазами, потом на Хёнджина в конце коридора, с потухшим, тревожным взглядом.

Что-то явно удерживало их на расстоянии.

— Идите сюда, идиоты, — сказал Феликс мягко-призывно. Напряжение в воздухе треснуло, и двое других кинулись к нему. Феликс притягивал их, как магнит.       И вот так их горе стало общим, разделённым. Одинокая дистанция, что они держали между собой, исчезла, когда Феликс связал их вместе.       Джисон уткнулся всхлипывающим лицом в его шею, Хёнджин поцеловал его волосы, а у Сынмина под рёбрами зашевелилась боль. — Пошли, — сказал Ким. На лице его мелькнуло что-то вроде сочувствия.       Сынмин кивнул один раз, всё ещё недоверчивый. Он знал, что не успокоится, пока не узнает весь план и пока остальные не будут рядом.       Подземное помещение оказалось похожим на обычный подвал, с минимальным набором удобств.       Чистое и простое, но с сыростью, что напомнила Сынмину плесень в его старой квартире. Мысль он тут же оттолкнул.       Суён всё это время стояла на краю его зрения с тех пор, как Феликс покинул его руки, и Сынмин не хотел давать ей повода занять в его внимании ещё больше места.

Он усадил Феликса на кровать.

      Феликс подчинился, но, едва Сынмин убрал ладонь, протянул к Джисону хваткие руки: — Иди, обнимемся, — сказал он сонно. — Я устал.       Джисону не нужно было уговаривать себя. Он тут же лёг рядом, осторожно, чтобы не задеть рану на голове, так непривычно для него заботливо, что Сынмин на миг заслушался этим зрелищем.       Он заметил краем глаза, как Хёнджин замешкался, не решаясь подойти к двоим, будто его не пригласили.       Тот стоял слишком близко к Суён, и Сынмин ощутил, как в нём снова зашевелился страх. Ради себя самого — и ради Хёнджина — он потянул его к себе и усадил вместе на диван с другой стороны комнаты.       Они с Хёнджином никогда не были особо тактильными, возможно, их общая излишняя самосознательность мешала им просто позволить себе близость.       Но Хёнджин куда легче отдавал тепло другим, если они в нём нуждались. Сынмину это никогда не давалось просто — ему пришлось учиться.

Сегодня же тепло было нужно самому Хёнджину. И Сынмин попробовал.

— Почему ты не там? — спросил он тихо. Джисон шептал что-то Феликсу, постепенно оживая, чем больше убеждался, что тот в порядке. — С ними? — Посмотри на него, — ответил Хёнджин. — Он не хочет, чтобы я был рядом. Он пытается оттолкнуть меня. Дурак.       Сынмин снова посмотрел на Феликса, прижавшегося к Джисону, с закрытыми глазами, но с лёгкой улыбкой, слушающего его болтовню. — Не думаю, — сказал Сынмин. — Возможно, дело в чём-то, но не в этом. — Он уже делал так. Знаешь, почему мы сбежали? — Хёнджин фыркнул. — Я прятал его от его матери, и они пытались выбить из меня информацию. А он думает, что он такой ангел, затянувший меня на тёмную сторону. Будто я не толкал наркоту, когда мы встретились. Будто я не скатился на дно так же, как он.

Сынмин задумчиво хмыкнул.

— Ему, наверное, страшно, — сказал он. — Может, он просто хочет убедиться, что ты не винишь его за это.

Хёнджин резко повернулся к нему, вглядываясь.

— С каких это пор ты такой проницательный? — спросил он едко. — Мистер «чувства-это-помеха». — Они и есть помеха, — усмехнулся Сынмин. — Но меня поставили работать с самым эмоционально взрывным человеком, которого я встречал. Пришлось быстро учиться. — Только не дай ему услышать, что ты так его называешь, — предупредил Хёнджин. — Ты же не подумал, что я имел в виду нашего милого Феликса, — с невинной улыбкой ответил Сынмин. — Я про Шина.

Это было враньём.

      Шина читать было куда легче, чем Яму, самого непредсказуемого человека на свете. Сынмин вздрагивал от малейшего изменения интонации в его голосе. Он знал все оттенки злости и обиды. А изучать людей было его работой. — Ублюдок, — пробормотал Хёнджин. Сынмин ожидал, что тот встанет и пойдёт к Феликсу, как он намекал, но тот остался рядом, уткнувшись лбом ему в плечо.       И тут Сынмин понял: возможно, Хёнджин думает, что утешение нужно самому Сынмину. И это странным образом тоже было утешением.       Через несколько часов Ким принёс им еду и новости: Чан и Чанбин выясняли, как кто-то смог пронести цветы в пентхаус; Минхо и Чонин прочёсывали квартиру в поисках улик. Им же приказали оставаться здесь, пока не будет других указаний.

Так начались двенадцать часов ада.

      Джисон сорвался первым — раздражённый, скучающий. Начал искать, чем можно кидаться в стены. Феликс немного дремал, но его будила возня Джисона.       Хёнджин стал раздражительным уже через четыре часа, огрызаясь на Джисона, пока те не начали спорить по-настоящему.       Сынмин какое-то время шагал по комнате, вспоминая тренировки, где бывали и хуже периоды бездействия, но находиться в замкнутом пространстве с чужим хаосом было почти невыносимо. Сейчас пробежка пришлась бы кстати.       Помещение было простым: две комнаты, пара кроватей и диванов. Захудалая кухня, которой явно давно не пользовались.       Сынмин услышал, как спор дошёл до пика, а потом — зловещая тишина. Он уже подумал, что Хёнджин прикончил Джисона, но затем послышался тихий стон. — Да чтоб вас… — начал Сынмин, раздражённый. Он осёкся, услышав смешок Феликса. Тот вошёл в комнату к нему, явно сбежав от сцены. — Решил дать им пространство, пусть сами разбираются, — сказал Феликс устало. Улыбался, но глаза его были тусклыми. — Сядешь? — предложил Сынмин. — Лично я надеюсь, что остальные придут прямо в тот момент, когда они будут в самом разгаре. Это будет справедливо за то, что терроризировали нас.

Феликс засмеялся, чуть живее.

Они сидели молча какое-то время, пока Сынмин не решился:

— О чём ты думаешь, утёнок? — спросил он мягко, дотронувшись до его губы. — Эй, — хихикнул Феликс, толкнув его плечом. Сынмин дал ему время собраться. — Она очень любит меня, знаешь? — сказал Феликс, и Сынмин чуть неуверенно кивнул. — Или, по крайней мере, любит факт того что я есть. Любит, что есть маленький человек, созданный, чтобы любить её в ответ. Я понял это потому, что узнал всё о ней через других.

Феликс подтянул колени к груди, рисуя пальцем узоры в пыли.

— Я всегда думал: если она так любит меня, то всё изменится, как только мы вновь увидимся. Что она отправила меня так далеко, чтобы защитить. Дед был главой "Белых Тигров" до неё — злобным ублюдком, и, видимо, это сделало её параноичной. Она отправила меня прочь, когда мне было два года, но я думал, что она всё равно узнает меня. Это было глупо и по-детски. Но, наверное, я просто искал хоть что-то, за что можно держаться.

Сынмин слушал, видя, как у него дрожат губы, как он сдерживает слёзы.

— Отец был куском дерьма. Всегда одержим внешним образом и карьерой, — продолжил Феликс. — Женился на моей матери как на сделке: ей нужен был ребёнок, ему деньги и статус. Первое, что он сделал — решил, как сможет использовать меня.

Он смахнул пыль с пальцев и обхватил колени руками.

— Сначала возил меня на свои кампании, говорил о трудностях одинокого отца, будто у него не было домработниц и нянь. Потом, когда я подрос — заставлял дружить с сыновьями соперников, проникать в их дома, узнавать планы, секреты. А потом мне исполнилось шестнадцать…       Слёзы хлынули, горячие, тяжёлые. Феликс с трудом сдерживал рыдания. Сынмин притянул его к себе, устроил на коленях, спиной к стене, вытирая слёзы и целуя его лоб. — Не продолжай, если слишком больно, — прошептал он. — Нет, я хочу, — упрямо сказал Феликс. — О-он заставлял меня спать с мужчинами. В Сиднее согласие с шестнадцати, так что формально это не было незаконно, понимаешь?

Сынмин застыл, с ужасом пытаясь не выдать эмоций.

— Сначала это были его противники или те, чьей поддержки он добивался. А потом начался шантаж — видео как доказательство. Чтобы если предадут — он уничтожил их.       Он говорил дрожащим голосом, а Сынмин молчал, сжимая его, полный горя за ребёнка, который лишь хотел одобрения. — Но однажды кто-то не поверил его угрозам. И тогда отец выложил видео. А потом играл изумлённого родителя, мол, «не знал, что сын способен на такое». Говорил, что мне нужна помощь…

Сынмин гладил его по волосам.

— Тогда я уничтожил его карьеру, — сказал Феликс тихо, дрожа. — Я пошёл в полицию, сказал, что он насиловал меня с восьми лет. Я пошёл в газеты, к журналистам. И с каждым доказательством с его ноутбука, с каждым видео, где я трахаюсь с мужчинами, дело становилось веским. Я не ждал приговора. Взял все деньги наследства и уехал сюда.       Сынмин смотрел на него с оттенком ужаса и восхищения. Он знал, что Феликс сломан и извращён, но в этом хаосе была сила — опасная, совсем иная. — Она просто хотела, чтобы кто-то её любил. И ради этого уничтожит любого из вас, — сказал Феликс, голос срывался от слёз. — А больше всего я боюсь, что однажды стану таким же, как она.

Сынмин молча держал его.

В конце концов — разве он сам не был таким же?