If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

Сынмин просыпается от того, что Чонин стучит в дверь.

— Твоя смена. Я, чёрт возьми, иду спать, — говорит он из проёма. Сынмин бросает на него долгий, враждебный взгляд. Феликс высовывает голову из-под подушек при этой перебивке. — В свою кровать, имею в виду. Джинни дерётся во сне, так что пусть спит один.

Сынмин смотрит на часы и вздыхает.

— Я встаю, — говорит он хрипло. — Иди.

Чонин закатывает глаза, но исчезает из дверного проёма.

— Нееет, не вставай, — ноет Феликс, заставляя Сынмина улыбнуться. — Слишком рано, обними меня ещё немного…       Сынмин поддаётся, откидываясь назад, позволяя Феликсу придвинуться и устроиться у него на груди.

На минуту они замолкают.

— Почему ты не злишься на меня? — тихо спрашивает Феликс.       Сынмин уже почти снова проваливался в сон, но слова Феликса выбивают его обратно в реальность, как удар током — тот, который мозг выдаёт, когда случается что-то важное. — Что ты имеешь в виду? — он поворачивается, чтобы попытаться посмотреть на него. — Ну… я знаю, это эгоистично. То, какой я. — Феликс говорит прямо. — То, как я себя вёл, когда ты исчез.

Сынмин обдумывает это и пожимает плечами.

— Я не знаю, — честно отвечает он. — В целом для меня всё было странно. Я знаю, что у поступков есть последствия, но у меня никогда раньше не было людей, которым было бы не всё равно — жив я или мёртв. В последний раз, когда я был зависим, меня… ну, меня "исправила" служба.

Он почти сказал агентство. Идиот.

— Для меня немного непривычно – нести ответственность за себя ради других, — мягко говорит Сынмин.

Феликс грустно улыбается.

— Я пытался пойти за тобой, — тихо признаётся он. — Это глупо. Вот почему я и бесполезный — я не думаю головой. В тот момент я знал только, что должен был идти за тобой. Но я не могу быть как остальные. На мне стоит эта метка, поэтому я должен был остаться с Минхо, пока все были в поиске. А потом позвонил Джисон, и я понял, что они скрывали от меня, что он тоже пропал. Наверное, вся моя жизнь — это переход от няни к няне.

Он вздыхает, его пальцы лениво скользят по груди Сынмина.

— Поэтому я был таким тихим. Я знал, что ты будешь проходить детокс, и не хотел вываливать на тебя свои проблемы, пока ты восстанавливаешься. — Он грустно усмехается. — А потом всё равно сделал это. Ты сводишь меня с ума. Чанбин говорит, что это потому, что я не умею формировать здоровые привязанности — меня всю жизнь использовали как сексуальный объект.       Сынмин давится воздухом, ошарашенный клинической прямотой Феликса.

Тот хихикает от его выражения лица.

— Он сказал это мягче. Никакой саморегуляции, склонность впадать в спираль из-за любой мелочи. Отец однажды нанял мне терапевта, она назвала это ПРЛ. А отец назвал это “возьми себя в руки”. — Феликс фыркает. — Твой отец был мудаком, — мягко говорит Сынмин. — А мне ставили целый коктейль “ты то-то, то-то”. Аутизм, обсессивные тенденции, тревожные расстройства, ПТСР. — О-о-о, — Феликс преувеличенно вздрагивает. — Ты начинаешь звучать как моя старая терапевтша.

Сынмин улыбается.

— Мне жаль, что ты сорвался. Мне жаль из-за твоей сестры, — тихо говорит он после паузы. — Мне жаль, что я не смог помочь. — Все об этом жалеют, — вздыхает Сынмин. — Но мне это не нужно. Мне просто нужно было время. Перерыв. Чтобы разобраться в голове. А потом…       Он не чувствует себя хорошо, вспоминая роль Джисона — или то, как легко он был готов бросить всё ради мимолётной свободы.

Он был не в себе. Он всё ещё чувствует себя не в себе.

— Мне неважно, когда ты эгоистичен со мной, — говорит он вместо этого. — Это не слишком. Я выдержу. Я знаю, что сам бываю невыносимым. Я не очень милый или приятный человек.

Голова Феликса поднимается, возмущённая.

— Кто, чёрт возьми, так сказал? — хмурится он. Сынмин улыбается, тронутый. — Феликс, будь честен, — говорит Сынмин, усмехаясь. — Я не самый приятный. Большинство людей называли бы меня занудой, или зажатым. И ещё пару слов, которые я предпочту не повторять.       Он слышал всё это — от своей команды, других детей в агентстве, детей в детдоме. — Перестань нести хрень, — бормочет Феликс, хмурясь. Он совсем не выглядит угрожающим, но Сынмин знает, насколько он может быть яростным. Насколько властным. Лицо Феликса меняется, становится виноватым. — Ты говорил это вчера… ты это серьёзно? — Что именно? — спрашивает Сынмин. Там было много признаний. — Про… мою мать, — говорит он, сжимая губы. Сынмин сканирует его лицо в поисках признаков сожаления – и не находит. — Да, — коротко отвечает Сынмин. — Если ты хочешь – я это сделаю.

Феликс улыбается.

— А можно мне наблюдать? — спрашивает он, и Сынмин закатывает глаза. — Возможно, ты прав, — рассеянно говорит Сынмин. — Может, Хёнджин – ангел. И его теория вообще неверна.

Лицо Феликса чуть темнеет при упоминании Хёнджина.

— Он… он сказал тебе, почему считает меня своим ангелом? — осторожно спрашивает он.       Сынмину становится не по себе – он не хочет обсуждать с Феликсом срыв Хёнджина без его согласия. — Я знаю достаточно, — мягко говорит он. — Что именно он сказал? — голос Феликса становится требовательным. Сынмин хмурится. — Это важно, пожалуйста.

Сынмин взвешивает варианты.

Хёнджин почти прямо сказал, что остальные знают о его травме.

      Так что Сынмин пересказывает – менее графично и менее мучительно – то, что рассказал ему Хёнджин. — А что было с его родителями потом? С тем священником, с приходом? — спрашивает Феликс, но Сынмин ничего не может сказать. — Я… не спросил, — медленно произносит он. — Это нормально, он бы всё равно не сказал. Мне просто нужно было понять, где он сейчас эмоционально, — вздыхает Феликс. — Я скажу тебе сам, потому что ты должен это знать. На случай, если он когда-нибудь решит рассказать. Или не сможет.

Сынмин чувствует, как в животе проваливается дыра.

— Хёнджин убил своих родителей той ночью. И того священника. Если он говорил о пожаре и побеге — это только половина правды. Он забил их до смерти статуэткой Девы Марии, что стояла у него в комнате, а потом перетащил их тела в приход и усадил на статуи распятого Иисуса. И ждал, пока церковь наполнится людьми. Именно тогда он их там запер и оставил гореть.

У Сынмина отвисает челюсть.

— Я почти не поверил ему, когда он впервые признался. Как будто пришёл на исповедь. Он обычно не помнит этого – и когда не помнит, всё нормально. Он справляется. Но иногда он вспоминает – и мы его теряем. Он становится пустой оболочкой, не человеком. Это не он. Он прожил жизнь, полную насилия, и у него случился срыв. Я бы сказал, что они это заслужили, но ему от этого не станет лучше, — объясняет Феликс.

Сынмин ошеломлён. Потрясён. Сбит с курса этим страшным откровением.

— Когда он видит себя как болезнь, как дьявола – это из-за вины в глубине его мозга, где он всё это прячет. Он не такой, как мы – больные, изломанные и довольные этим. Он может казаться холодным, но он лучше большинства из нас. И те, кому он должен был доверять, предали его, — заканчивает Феликс.       Сынмин всегда видел в Феликсе и Хёнджине связку. Где опасность для Феликса — там опасность для Хёнджина. Но новая хрупкость меняет картину в его голове.       Они молчат какое-то время, позволяя разговору осесть в костях, впитаться, стать новым знанием. — Вот вы где! — раздаётся сонный голос Хёнджина. Он выглядывает в дверной проём. — Можно войти?       Сынмин мгновенно подвигается, сердце болит. Он впускает Хёнджина в мягкое пространство между ними, где тот сразу пользуется слабостью Сынмина и прячется лицом у него на груди.       Сынмин закатывает глаза, но крепче обнимает его за талию, будто может успокоить боль одного только прикосновением. — Ах, мой любимый малыш, — мурлычет Хёнджин, надувая губы и пытаясь поцеловать Сынмина в щёку. Тот уворачивается, утыкаясь головой в его шею. — М-м, я думал, Чонин – малыш? — спрашивает Феликс, позабавленный. — Не после того, как он бросил меня мёрзнуть этим утром. Я проснулся один, а это должно быть преступлением. Где-то оно точно преступление, — жалуется Хёнджин.       Губы Сынмина дёргаются в улыбку там, где они прижаты к коже Хёнджина, и он надеется, что тот не заметит — иначе никогда не даст ему забыть.       Обычно, если они оказываются в одной кровати втроём, всё заканчивается тем, что они тяжело дышат, вспотев и довольные. Но после демонов, которых они впустили разговором, Сынмину достаточно просто чувствовать тепло их тел.

Они лежат так часами, хотя давно должны были встать.

Они вскользь говорят о том, чтобы выйти поесть, но всё это летит к чёрту, когда двое начинают заводить друг друга, подзывая Сынмина присоединиться. Он удивлён, сколько времени это заняло, в кои-то веки.

Он размышляет об этом, когда чувствует, как в кармане завибрировал телефон.

Он подает знак, что собирается уйти.

— У-уу! — возмущается Феликс, потный и взъерошенный. Хёнджин лежит под ним, тяжело дыша, и хнычет, требуя от Феликса снова начать двигаться.       Сынмин выходит на улицу, прежде чем улыбка сползает с его лица, а дыхание прерывается порывом ветра.       Он достаёт телефон и видит, что Джемин снова ему написал. Это фотография его и Йеджи.

Мы в пути!  – говорит он.

      Её плечи напряжены, и Сынмин чувствует это за милю, а глаза Джемина потемнели. Он смотрит на время и вздыхает. Он тратит время, позволяя ему отвлекать себя, позволяя ему забывать.       Он пишет Чонину, чтобы тот вернулся к ужину. Наверное, ему придётся что-нибудь перекусить по дороге, потому что потом у него совсем не будет аппетита. — Куда-то идёшь? — ласково спрашивает Хёнджин. Теперь они лежат в объятиях друг друга, довольные и чувствующие себя комфортно. — Иди к нам, прижмись.

Сынмин морщит нос.

— Ни за что. Вам обоим нужно в душ, — говорит он. Он чувствует, как в груди нарастает паника, но не подаёт виду.       Феликс дуется на него, и Сынмину почти хочется присоединиться к ним в их логове, но не тут-то было.       Он выходит из пентхауса до прихода Чонина, опасаясь, что его лицо может разбиться, если ему придется держать его прямо.       Зайдя в лифт, он позволяет себе немного учащенно дышать, чтобы выпустить пар. Он хватает себя на время, достаточное, чтобы сесть в машину.

Такое ощущение, будто его мозг кричал, а теперь просто затих.

— Боишься? — спрашивает Марк, и Сынмин судорожно вздыхает.

Боюсь.

— Заткнись, — сквозь зубы говорит Сынмин. Он знает, что не должен этого делать, но он совсем один, и напряжение словно раздавливает его разум. — Ты всегда берёшь на себя вину, не так ли? Но они этого не видят, правда? — спрашивает Марк. — Я видел. И она видела.       Сынмин смотрит в зеркало заднего вида и жалеет об этом, потому что там сидит Суён. Она загораживает ему обзор.

Он выругается.

— Я всегда видел насквозь этот твой маленький спектакль. Но все остальные всегда будут видеть его именно так, — объясняет Марк, указывая руками на открытую дорогу перед собой. — Маленький призрак, бегущий к папочке, когда становится совсем туго.       Руки Сынмина сжимают руль. Кафе недалеко, ему просто нужно добраться туда, а там...ну, а там разберётся. — Все узнают, что он тебя выручил, — продолжает Марк. — Но его помощь никогда не бывает бесплатной, Сынмин-и. Интересно, чем ты пожертвуешь на этот раз?

Сынмин заезжает на парковку.

— Хьюку это не понравится, он всегда был против того, чтобы ты был особенным мальчиком для учителей, — говорит Марк, не задумываясь. — Слушай, я его редко вижу. Что там происходит? А, да, точно. Это ещё одна твоя ошибка. Папа может, и её уберёт?       Сынмин выскакивает из машины, хлопнув дверью, в тревоге. Он пытается успокоить бушующих в его голове шершней.       Он заходит в кафе с улыбкой, снимает куртку и машет Йеджи и Джемину. Они дружелюбно приветствуют его, и Сынмин на секунду кладёт куртку на стул. Джемин отпускает какую-то шутку, и Джемин, кажется, смеётся. — Я сейчас вернусь, меня рвёт в туалет, — слышит он свой голос. Разве это притворство вообще имеет значение?       Конечно, Сынмин отчаянно пытался держать всё под контролем. Он не мог позволить себе больше промахов.       Он проскальзывает через дверь сзади, проскользнув мимо двери в мужской туалет.       У заднего выхода зловеще стоит чёрный внедорожник. В переулке нет других машин, поэтому Сынмин понимает, что это его машина.

Сынмин заставляет себя забраться внутрь и сесть.

      Он не смотрит, а смотрит прямо в окно, закрыв за собой дверь. Он чувствует, как его грудь поднимается и опускается слишком быстро. Он поймёт по запаху пота в воздухе, насколько Сынмин на самом деле напуган. — Сынмин, — говорит он с улыбкой в ​​голосе. — Разве так принято приветствовать отца?

Сынмин заставляет себя повернуться к нему лицом.

      В темноте машины Яма выглядит словно изваяние в темнице. Что-то зловещее таится в его взгляде. — Скажи мне, что тебе нужно, мой мальчик, — говорит Яма, ухмыляясь. Золото на его зубах блестит в темноте. — Тебе стоит только попросить. — Яма… — начал Сынмин, но Яма цокнул на него. Он разочарованно и напряжённо выдохнул. — Когда просишь об одолжении, приветствуй меня по-дружески, — говорит Яма.

Сынмин это ненавидит.

Ненавидит больше всего на свете.

Но ему нужно было исправить тот беспорядок, который он устроил.

— Отец, — хрипло процедил Сынмин, и слова обожгли его язык, словно кислота. — Мне нужна твоя помощь.