If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

— Видишь? Это было не так уж сложно, правда? — самодовольно говорит он. Приторное, грязное ощущение поднимается по горлу Сынмина.       Он всегда умудрялся превращать любой разговор в демонстрацию власти, и Сынмин был его любимым экспериментом. — Это завораживает, — добавляет Яма пугающе спокойным тоном. — Видеть, как ты так взвинчен. Надеюсь, ты уже не убиваешься из-за того заурядного мальчишки, валькирии… как там его звали?       На пугающий, ослепляющий миг Сынмину кажется, что он имеет в виду Чонина — как Яма всегда говорил о нём, будто того едва ли вообще существовало. Будто его значимость была лишь плодом воображения Сынмина. И то — если Яме вообще хотелось признавать его существование. — Тот, с иностранным именем, ну знаешь, — он делает небрежный отмах рукой. — У тебя, мой мальчик, проблемы с тем, чтобы удерживать таких рядом.

Значит, он знает о Донхёке.

      Сынмин стискивает зубы, стараясь выглядеть невозмутимым перед его болтовнёй. — Ты окажешь мне услугу или нет? — спрашивает Сынмин, прижимая ладони к бёдрам – не сжимая, – чтобы они не начали дрожать.       Он всегда следил за тем, чтобы держать себя в руках рядом с Ямой: цена ошибки была слишком высока. Но слишком многое произошло слишком быстро, и Сынмин едва держался на плаву.

Ему нужно, чтобы это сработало.

— Ладно, — говорит Яма. — Спрашивай. — Удар по делу, над которым я работаю, — говорит Сынмин, тщательно подбирая слова. — Он ушёл не туда, и это была не моя команда.

Он говорит это с уверенностью процентов на тридцать.

Яма замолкает — оглушающе, и из машины будто выкачивают весь воздух.

— Мне нужно… — Сынмин втягивает воздух, чувствуя, как язык заплетается. — Мне нужно, чтобы ты от это избавился. Отменил. Вернул назад. Не знаю. Это мешает моей работе.

Рот пересох, пока он ждёт ответа Ямы.

— Я сделаю это, и ты будешь должен мне услугу, да? — говорит Яма. Его брови сведены, холодная усмешка исчезла. — В этой жизни ничего не даётся бесплатно, Сынмин. Даже от меня.       Сынмину не нужно от этого человека ничего — кроме того, что теперь это его единственный шанс исправить бардак. — Я буду должен тебе услугу, — повторяет Сынмин, зная, что подписывает себе приговор. — Уговор есть уговор.

В полумраке вспыхивает ряд белых, акульих зубов.

— Уговор есть уговор.

      Яма протягивает руку, и Сынмин берёт её, замирая и ожидая вспышки боли. Кольцо Ямы впивается в кожу в центре его ладони, быстро выступает кровь. Яма сжимает его руку и прижимает к ней вышитый платок, впитывая пятно.       Это всего лишь символ, но ощущается как договор с дьяволом — петля на шее затягивается, когда он видит, как платок исчезает в кармане. — Я свяжусь с тобой привычным способом, когда решу, какова будет цена, — говорит Яма, откидываясь назад и доставая портсигар, поджигая сигару. — Полагаю, у тебя уже есть план. Кто возьмёт вину на себя, ведь ты понимаешь, что это не может быть наш спонсор? — Всё готово, — отвечает Сынмин. — Когда это будет сделано?       Струя дыма летит ему в лицо, на миг ослепляя. Когда Сынмин снова видит Яму, тот уже держит телефон. Через секунду он откладывает его. — Считай, что сделано, — заявляет Яма.

Сынмин кивает, с облегчением.

Он тянется к двери, но Яма снова говорит:

— И, Сынмин?

Сынмин инстинктивно оборачивается.

Он забыл, что нельзя поворачиваться спиной.

      Яма вдавливает кончик сигары в центр груди Сынмина, прожигая рубашку и кожу. Другой рукой он жёстко сжимает ему челюсть, наклоняясь пугающе близко. — Ещё раз мне солжёшь – я вырежу тебе язык, — тихо говорит он; запах сигарного дыма липнет к дыханию у самого лица Сынмина.

Сынмин замирает, зная:

если дёрнется – будет хуже.

      Яма расслабляется, на лице появляется почти ласковая улыбка. Он отпускает челюсть Сынмина и хлопает его по щеке. — Вот и умница, — говорит он, отстраняясь. — Беги. Работай. Твоя команда должна тебя ждать – я немного проговорился, что будет встреча. Извини за вмешательство, я просто не могу удержаться.       Сынмин вываливается из машины, спотыкаясь. В голове кружится, и он старается не думать о жгучей боли в груди. Сдавленный всхлип вырывается из него, когда он добирается до чёрного входа.       Кухня кафе уже очищена. Члены его отряда и Йеджи рассредоточены по помещению. Все – кроме одного.       Использовать кафе так, средь бела дня, было рискованно: это могло выдать его связь с агентством. Но приказы Ямы не оспаривали, даже если они подвергали всех опасности. Как тогда, с Феликсом.

Тот риск стоил Марку жизни.

Сынмин стискивает челюсть и идёт к раковине.

— Где он? — отрывисто бросает он, включая холодную воду и хватая тряпку. — Я не знаю… — отвечает Джемин. — Никто из вас, чёрт возьми, не знает!? — срывается Сынмин, складывая влажную тряпку и прижимая её к груди. — Так уже недели, я пытался сказать… — Джемин обрывает себя на звуке открывающейся двери кухни.

Сынмин медленно оборачивается.

— Что? — ухмыляется Донхёк. — Я опоздал, что ли?

Сынмин молнией пересекает комнату, хватает его за рубашку и швыряет в стену.

— Это был ты? — шипит Сынмин, голос дрожит от ярости. Кто-то хватает его, пытаясь оттащить, но он упирается. — Ты это, твою мать, сделал? — Придётся уточнить, — улыбается Донхёк. — Я много чего делал. — Суён? — спрашивает Сынмин и снова сжимает сильнее, прижимая предплечье к горлу. — Нападение?       Донхёк наконец толкает в ответ, и Сынмин проигрывает борьбу сильным рукам Джено. — Я не чёртов идиот, — сплёвывает Донхёк. — Думаешь, мне нужен этот здоровяк у меня на хвосте?       Его взгляд падает на грудь Сынмина — мокрую, и всем становится ясно, что произошло. — Ты играешь на грани, — говорит Сынмин. — Я больше не буду тебя прикрывать, если ты исчезнешь. — Разве это не моя работа? — ухмыляется Донхёк. — Твоя работа – то, что я, блять, скажу, — рявкает Сынмин. — Я твой командир. И у меня для тебя есть задание. Так что скажи: ты способен собраться и довести дело до конца?       Донхёк больше не улыбается. В его взгляде темнота, напоминающая Сынмину их юность – когда Донхёк всегда искал драку. Тогда посредником был Марк.

Теперь никто не вмешивается.

— Я справлюсь, — говорит Донхёк. — Не парься обо мне. Лучше переживай за себя и своих маленьких дружков, которых ты всё никак не убьёшь.       Сынмин подавляет вспышку гнева, беря себя под контроль, хотя рука так и тянется вжать ствол пистолета Донхёку в рот.       Обычно у него не возникало желания убить товарищей по команде – их связывали годы работы и травм. Но в день смерти Марка что-то сломалось между ним и Донхёком, и у Сынмина не было ни времени, ни ресурсов это чинить.

По крайней мере, призраки теперь молчали.

— У меня есть контакт, — продолжает Сынмин. — Она управляет сетью информации. Мы используем её, чтобы подставить козла отпущения. Яма убрал цель, теперь нужно повесить его на кого-то. Ты — единственная действующая валькирия, так что будешь работать с Ренджуном. Вместе.

По раздражённому лицу Донхёка видно, что он не пропустил антагонизм мимо.

— На кого вешаем? — спрашивает Ренджун, уже погружённый в размышления. Это первое, что за всё время приносит Сынмину облегчение. — Кто лучше того, кто прячется у всех на виду? — с пустой улыбкой отвечает Сынмин. Он смотрит на Ченлэ. — Как тебе идея пришить нашего старого босса? — Твоего старого босса, — морщится Ченлэ. — Мне всё ещё приходится подлизываться к этому мудаку. — Мы вешаем это на Шина? — хмурится Джемин. — Как мы это провернём? — Легко, — говорит Сынмин. — Все фигуры уже на доске. Нам просто нужно… — Хонджун, да? — перебивает Ченлэ, и Сынмин удовлетворённо кивает. — Бан Чан поставил его разбираться с Шином, — поясняет Ченлэ для тех, кто не в курсе. Призракам стало сложнее отчитываться о своей работе, особенно после того, как Ченле начал сотрудничать с Хонджуном. — Я с ним работаю уже больше недели. — Ренджун распределит задачи, — приказывает Сынмин. — А теперь валите отсюда, пока всё это дело не полетело к чертям из-за того, что кто-то начал задаваться вопросом, куда делся весь персонал в субботний час пик.       Донхёк выходит первым. Сынмин смотрит им вслед, и маска власти на миг сползает. Боль в груди всё ещё пульсирует; ожог скоро нужно будет обработать. Холодный компресс, возможно, приглушит жжение.

Он вздыхает, когда все уходят, но Джемин остаётся.

— Б? — спрашивает он, не дожидаясь подтверждения. — Ты снова употребляешь?

Сынмин мрачнеет.

— Я похож на того, кто снова употребляет? — огрызается он. Неважно, что он употреблял. Это другое. — Вообще-то да. Сейчас ты не под чем-то, но выглядишь хреново. Дёрганый. Ты лучше этого, — язвит Джемин, указывая на него. — Что, чёрт возьми, в этом деле тебя так выбило? Я никогда не видел тебя таким, даже когда ты употреблял. Ты профессионал, Сынмин. Ты не просишь его об услугах.

Сынмин вздрагивает и стискивает челюсть.

— Я справляюсь, Джемин. — Надеюсь, — отвечает тот, с глазами, полными слишком большого понимания. — Потому что мне кажется, ты себя убьёшь. Своими руками или их – не знаю.

А было бы это так плохо?

— Иди, Джемин, — вместо этого говорит Сынмин. — Я не попадусь из-за того, что у тебя проснулась совесть. Я в порядке.

Джемин явно не убеждён, но всё же уходит.

Сынмин оседает, измотанный и в боли.

Он щурится на экран телефона.

Синоптик:

где ты, малыш 😩

о, в кафе? еду за тобой

      Сынмин вздыхает и идёт в ванную привести себя в порядок: умыться, застегнуть куртку и приготовиться снова лгать.