If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

Он видит Джинёна в своих кошмарах.

      Вместо Шина — Джинён, умоляющий о пощаде, и вместо Хонджуна, нажимающего на курок, — Сынмин.       Кошмары — худшее из всего. Он не видел Марка и Суён уже несколько недель. Когда его ментальная устойчивость даёт трещину, он иногда слышит жужжание где-то на периферии слуха, но он стал чертовски хорош в том, чтобы игнорировать это.

Как и обязательные проверки.

Их он также игнорирует.

      Он дважды пропустил обед с Джэмином и Йеджи. Вместо этого он начал направлять всю свою энергию на противостояние матери Феликса.       Это смена приоритетов, но он упрямо не думает о жертвах, на которые пошёл, чтобы оказаться здесь.       И об этом было легко забыть, когда они делали всё таким простым — лёгким.       Он просыпается в кровати в казино, зажатый между Банчаном и Минхо. Минхо любит смотреть, Банчан любит, когда на него смотрят, и это ощущение — быть мягким, податливым в их руках — доводит до предела.

Чан позволяет Минхо вести игру, выставляя свои требования.

— Он любит провоцировать нас, видишь? — подшучивает Минхо. — Посмотри, как из него уходит вся дерзость, когда мы гоняемся за ним.       Сынмин пытается нахмуриться, но Банчан — внимательный любовник, а слова Минхо лишь сильнее заводят его, так что ядовитый ответ срывается не чем иным, как сдавленным стоном удовольствия.       Он проводит время именно так, всё глубже врастая в свою роль внутри Strays.

Роль, которую можно было бы описать и как телохранителя, и как любовника.

      Он трахается с Джисоном на заднем сиденье машины Чанбина, слизывая свежие брызги крови с его воротника — кровь людей, которых Сынмин убил ради него всего несколько минут назад. — Ты не знаешь, где они были, Джисон, — цедит Сынмин, стараясь сдержаться, несмотря на возбуждение. — Чан будет в бешенстве. — И что он сделает? Накажет меня? — задыхаясь, отвечает Джисон. Он уже стянул с себя мешковатые джинсы, оставшись лишь в худи — ничего, что могло бы скрыть происходящее от посторонних глаз. В отличие от Хёнджина, которого заводит опасность, Джисон не боится вообще ничего. — Мне бы это слишком понравилось.       Дверь машины открывается, и мышцы живота Сынмина резко напрягаются, прежде чем расслабиться — это Чанбин.       Джисону везёт меньше. Спиной к переднему сиденью, он широко распахивает глаза, когда рука Чанбина огибает спинку кресла и притягивает его вплотную, ладонь ложится на шею. — Меня не было пять минут? — недоверчиво спрашивает Чанбин. — А если бы это был кто-то другой? Кто-то опасный?

Джисон стонет, невыносимо сжимаясь вокруг Сынмина.

— Думаю, ты – самое опасное, что могло открыть эту дверь, детка, — облизывает губы Джисон. — А теперь залезай сюда и трахни меня. Хочу проверить, выдержу ли я вас двоих сразу.

Сынмин так глубоко в этом, что больше не видит неба.

      С тех пор как Тэмин взял на себя бизнес отца, он поддерживал тесные связи со Strays, считая, что обязан Сынмину за то, что тот взял удар на себя, когда их отношения пошли под откос и Тэмина могли отрезать от всего.       Сынмин принял его благодарность с достоинством, несмотря на то, что это было лишь удачным побочным эффектом того, как он использовал Тэмина, чтобы подобраться к Strays.       Когда дело с устранением было закрыто, Сынмин работал на износ вместе с остальными. Он собирал информацию о White Tigers и параллельно наведывался во все бизнесы на территории Strays. Пока они скрывались, White Tigers били по самым слабым точкам лояльности, но большую часть удалось легко вернуть, а с приходом Тэмина империя Strays разрослась, как сорняк.

Это было несложно.

Имя Чана весило немало.

      Где-то на задворках сознания он понимал, что подрывает собственную миссию — он помогает им расширяться, захватывать, выстраивать полноценную монополию над Сеулом.       Последствия будут, когда Яма всё узнает. И это без сомнений. Сынмин разберётся с этим. Он уже дал Яме имя — это купило ему немного времени, чтобы разобраться в том хаосе, в котором он оказался.       Каждый раз, когда эти мысли всплывали, его тут же поглощало что-то новое.

Его жизнь была забита до отказа.

— Джэмин снова спрашивал о тебе, — недовольно передаёт Феликс в клубе. — Я тебе не служба сообщений.       Сынмин нервно ждал его. Хёнджин куда-то исчез, и Сынмину не нравилось, когда он не держал их обоих в поле зрения. — Да, я ему потом перезвоню, — отмахивается Сынмин, выискивая Хёнджина в толпе. — Почему он так упорно лезет к тебе? Он что, влюблён в тебя? — Феликс хмурится, и Сынмин притягивает ревнивого парня к себе. — Он мой друг, любимый, — если это вообще можно так назвать. Сынмин целует его в лоб. — Думаю, Хёнджин вот-вот втянет нас в неприятности. Пойдём найдём его, а?

Феликс, успокоенный, берёт его за руку.

      Сынмин ведёт их через клуб, уворачиваясь от слишком вольных посетителей, тянущихся к Феликсу, и с немалым удовольствием выкручивает руку какому-то уродливому политику, отшвыривая его прочь. Наградой становится теплые губы Феликса у самого его уха.       Он находит место, куда привёл его взгляд Хёнджина, проскальзывает в служебную зону и следует инстинктам. — Ну наконец-то, — драматично тянет Хёнджин. Он развалился в кожаном офисном кресле Минхо, всё ещё в сценическом костюме, чуть вспотевший после выступления. — Я уже начал думать, что ты стал скучным. — О-о-о нет, — Феликс широко распахивает глаза. — Он тебя убьёт, Джинни. Он убьёт тебя так жёстко, что я не смогу тебя воскресить. — Расслабься, малыш, — Хёнджин вздрагивает. В его глазах читается нарастающий страх. — Тебя он простит легко. Это мы пойдём под нож. Ну так что? Он будет здесь через пятнадцать минут.       Сынмин мог бы колебаться над этим. Прошёл всего год с тех пор, как он стоял в этом самом кабинете, тревога душила его, когда он молился произвести впечатление на Ли Минхо.       Теперь он без колебаний пересекает комнату и заключает Хёнджина в объятия. Он даже намеренно смахивает бумаги на пол, находя удовольствие в раздражении, которое это наверняка вызовет.

Он склоняет голову.

— Ну же, — он подзывает Феликса жестом, хищно улыбаясь. — Старику ведь нужно что-то, чтобы кровь не застаивалась, верно?       В тот день Сынмин впервые увидел, как наказывают Хёнджина. Феликсу было приказано держать его привязанным к креслу Минхо и только смотреть.

Это было поучительно.

Особенно учитывая, что Феликса так и не наказали.

      Воздух всё ещё обжигающе холодный, и Сынмин осознаёт, что с инцидента с Шином прошло уже три недели — словно в одно мгновение.       Он собирает деньги вместе с Чонином. С новой территорией, полученной благодаря поддержке Тэмина — больше не корпорация Шина, а Ли, по фамилии его матери, — им приходится действовать жёстче.       Территория была только что отобрана у "Белых Тигров". Банчан отправляет именно их, потому что не доверяет никому ниже по иерархии такую деликатную операцию.       Чанбин и Джисон мечутся между деловыми встречами. Минхо полностью погружён в открытие нового клуба. — Мне холодно, хён, — ноет Чонин. Он редко позволяет себе выглядеть младше рядом с Сынмином — да и вообще с кем-либо. Но холод делает его беспомощным, как ребёнка, и Сынмин не может удержаться от умиления, заметив покрасневший нос. — Я серьёзно! А вдруг я умру от обморожения?

Сынмин смеётся.

— Может, пойдем и прикончим еще нескольких гангстеров в магазинах? — приподнимает брови он. — Согреет? — Нет, — огрызается Чонин. Он дёргает Сынмина за пальто, разворачивая к себе, ухмыляясь в ответ на его недовольный взгляд. — А вот это – возможно.       Он притягивает его за шерстяной шарф. Протест Сынмина тонет в поцелуе. Сынмин быстро сдаётся, улыбаясь, когда Чонин почти демонстративно засовывает ледяную руку под куртку и свитер, прижимаясь к его тёплому животу. — Вот же ты… — Сынмин отрывается от поцелуя.

Чонин смеётся и целует его снова.

      Постепенно чувствительность притупляется, холодные пальцы впитывают тепло кожи, и вскоре Сынмин начинает извиваться, разгорячённый. — У нас так то работа есть, — напоминает он, снова высвобождаясь.

Чонин закатывает глаза и прижимает его к стене.

— Помолчи-ка, — ухмыляется он в ответ на возмущённое фырканье. — Я вообще-то пытаюсь тебя соблазнить. Дай мне закончить, прежде чем я реально умру от холода.       Сынмин прикусывает губу, удерживая очередную колкость, и позволяет Чонину втянуть себя обратно в поцелуй.       Очень скоро от прикосновений Чонина ему становится так жарко, что он почти не чувствует погоды.       Он едва не кончает прямо через брюки, как подросток, когда рука Чонина скользит вниз и сжимает его твёрдый член сквозь ткань. — Я не собираюсь трахать тебя здесь, — говорит Чонин, глядя ему в глаза. Сынмин не может сдержать жалобный звук, раздавленный этим признанием, каким бы нереалистичным ни было ожидание. — Я хочу тебя удивить. Поймать врасплох человека, который никогда не спускает свой щит. — Чонин, чёрт возьми, не смей… — начинает Сынмин. Но пальцы Чонина – всё ещё прохладные – скользят под резинку боксёров и ниже. Его зубы касаются челюсти Сынмина. Рука, сильная и быстрая, вытягивает член ровно настолько, чтобы двигаться свободно. — Мы на улице.. — Хочешь, чтобы я остановился? — шепчет Чонин, целуя его шею. Глаза Сынмина закатываются. Он чувствует, как оргазм накрывает его стремительно, почти без усилий со стороны Чонина. — Не смей… — снова говорит Сынмин. Чонин смеётся. Горячее дыхание скользит по коже. — Черт… я сейчас.. — Собираешься устроить беспорядок, хён?       Сынмин кончает так — в руку Чонина, на внутреннюю сторону своей футболки и, вероятно, джинс.       Чонин без стеснения вытирает руки о его футболку, удерживая Сынмина, пока того накрывают остаточные волны.

Он поправляет ему одежду и отступает.

— О, смотри-ка, время. Кимы уже нас ждут, — ухмыляется Чонин. Сынмин, всё ещё в шоке и с гудящей кожей, приходит в движение и толкает его. — Ты грёбаный негодяй, — морщится он. — Фу. Иди один. Я переоденусь.

Чонин смеётся, запрокидывая голову.

— Ты такой ленивый, хён. Всё на меня сваливаешь. Так ты обращаешься со своим драгоценным донсэном?

Сынмин пинает его под колени.

— Иди к чёрту! — кричит он ему вслед. Смущение ползёт вверх по шее. Вокруг тихо. Никого нет. Но ему всё равно мерзко и грязно.

Чонин уходит, смеясь.

      Сынмин задерживается на минуту, приводя себя в порядок. Он ненавидит то, что, несмотря на издевательский тон младшего, в груди у него сплетается что-то живое и удушающее.       Чувство, сжимающее, перекрывающее дыхание.

Привязанность. Раздражение. И любовь.

Они борются за право быть самым сильным.

      Он стоит и смотрит, как Чонин удаляется, ждёт, пока ощущение ослабнет, перестанет душить. Это не особо помогает. — Возьми себя в руки, Ким Сынмин, — говорит он себе. Звучит пусто. Мягко. Не так, как в другие разы, когда это было мантрой для залечивания сломанных частей.       Он разворачивается, пинает камень и возвращается в туннель, по которому они шли, охваченные жаром.       Он замирает, услышав шипение. Вглядывается в темноту. Кровь стынет. Он знает с полной уверенностью — этот звук издаёт человек.

Сынмин выдёргивает пистолет из-за пояса и медленно идёт вперёд.

В стене туннеля встроена дверь.

      Гнилая деревянная створка приоткрыта. Он без колебаний наваливается плечом, целясь в темноту. Останавливается лишь на секунду, давая глазам привыкнуть. — Подождите! Подождите, Сынмин-сси, остановитесь! — Фигура поднимает руки в жесте капитуляции. Голос ему незнаком, но он замирает, услышав своё имя. — Мы просто хотим поговорить, не стреляйте! — Выйди на свет, — напряжённо говорит Сынмин. — Или я размажу твои мозги по этой стене. — Ладно, ладно, выходим, — успокаивает голос. Сынмин отступает, удерживая оружие на прицеле. Когда фигуры выходят из темноты, он узнаёт их лица.       Он хмурится. Они работают… в клубе. Он знает их. Люди Минхо. — Ты… — Сынмин щурится. — Ты был у Суён. — Да, — отвечает мужчина. Дохван. Сынмин хорошо запоминал имена. Он всё ещё держит руки поднятыми. Второй — тот самый, с кем он однажды говорил и после зловещего предупреждения в клубе старался держаться подальше. — Может, обсудим это за кофе? У нас есть информация о твоей сестре и о том, в какую историю она вляпалась. Думаем, тебе стоит нас выслушать.

Сынмин смотрит на них.

Холод скапливается в груди.

— Суён?       На мгновение ему кажется, что он снова слышит жужжание насекомых в ветре.