If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

      Из коридора доносится запах. Сынмин слишком боится идти туда, но его живот урчит так громко, что это подталкивает его пойти проверить.       Его жилет грязный, но он всё равно тянет его, сжимая в кулаке, для утешения. В другой руке он сжимает свою кружку. — Мама? — зовёт он нервно. Он знает, что она там, но не уверен, какую маму он найдёт, когда спустится. Ему не нравится, когда она молчаливая, и она молчала так долго.       Он замирает у двери. Сегодня он смелее, чем был вчера и позавчера, потому что его живот урчит, а бутылочка пуста.       Он ковыляет на несколько шагов ближе. Его колени дрожат. — Мне страшно, — зовёт он, но это не имеет значения, потому что когда она молчит, ничто из того, что он говорит, не заставит её закричать в ответ.       В прошлый раз, когда она была закрытой и тихой, плохие люди пришли и забрали её, и Сынмин не видел её какое-то время.       Он делает ещё шаг по коридору, и затем он видит её, и его губа дрожит, потому что мужчина тоже там.       Он приходил и уходил из дома много раз. Когда он был здесь, было слишком много шума, и Сынмин должен был прятаться под кухонным столом.

Но теперь они оба молчат, и это пугает его.

      Сынмин глубоко вдыхает и пробегает оставшийся путь по коридору. — Мама, — шепчет он. Рядом с ней на полу рвота, и её волосы запутались на лице.

Он убирает их и осторожно трясёт её.

      Она тихо стонет и обмякает. Сынмин бросает взгляд на мужчину и всхлипывает.       В нём есть что-то ненормальное, в воздухе есть звук и иглы на полу, но Сынмин видит, что что-то движется.       Сынмин забирается на кровать, чтобы рассмотреть поближе, пробираясь мимо обмякшего тела матери. — Ангел? — говорит его мама, её голос хриплый. — Полежи со мной. — Нет, нет, нет, — пытается Сынмин, но она поворачивает своё тело, и уже слишком поздно, Сынмин оказывается прижатым между ними, наполовину на груди мужчины. Именно там, он видит вблизи, что издаёт звук.       Мухи. Маленькие чёрные тела, ползающие по его шее и торсу. Его глаза открыты, кроваво-красные, и следы рвоты покрывают его подбородок.

Крик нарастает в его горле.

Внезапно он окружён телами.

      Не только мужчина, но и десятки раздувшихся, кишащих личинками трупов. Сынмин падает сквозь них, задыхаясь.       Он хочет закричать, но не может. Если он осмелится открыть рот, он знает, что мухи заползут внутрь.       Как раз когда ему кажется, что его дыхание вот-вот кончится, крик пронзает его разум, и он резко приходит в себя.       Хотя его разум затуманен сном, он знает эту последовательность настолько хорошо, что даже не ждёт, пока его глаза привыкнут к темноте. — Инни, проснись, проснись, — шепчет Сынмин, обнимая бьющегося мальчика. Он рыдает и цепляется за Сынмина, как за жизнь. — Это кошмар. Это не по-настоящему. — Сынмин? — ему требуется ещё минута, чтобы понять, где он. Его волосы влажные от пота, и его тело напряжено. — Я не мог дышать. — Я знаю, я знаю, — говорит Сынмин, проводя рукой по его волосам. Кошмары стали сильнее с тех пор, как Чонгука забрали, чтобы наказать — его уже нет неделю. — Ты можешь спеть для меня? — спрашивает Чонин, голос тихий и хриплый. — Я даже не помню слова, — говорит Сынмин, и Чонин закатывает глаза. — Это не важно, — Чонин играет пальцами своей свободной руки. Слёзы высыхают, пока Сынмин поёт ему мелодию, которую его мать пела ему, когда он плохо себя вёл — когда всё становилось слишком громким и ему нужно было закрывать уши или когда его еда была не совсем правильной. Он был трудным ребёнком, что, вероятно, и было причиной, почему она так и не смогла завязать ради него.       Слёзы сидят на ресницах Чонина, как маленькие бусинки льда, делая его ресницы тёмными и красивыми.       Сынмин не знал многого о любви или преданности, но он знал, что всё, что у него есть, принадлежит Чонину.       И иногда Чонгуку. Когда он не был раздражающим, или злым, или слишком взрослым, чтобы разговаривать с ними.       Чонгук был хорош с кошмарами. Он рассказывал смешные истории и заставлял их улыбаться, пока их страхи не исчезали.

Сынмин не был хорош в этом, поэтому он пел.

— У тебя красивый голос, хён, — говорит ему Чонин.       Сынмин сжимает своё лицо ладонью, смущённый. — Ты закончил не давать мне спать? — ворчливо спрашивает Сынмин вместо этого. Он не умеет справляться с эмоциями. Чонин это знает, но всё равно находит это забавным – дразнить его.

Чонин хватает его за руку и удерживает её.

— Мы можем ещё немного не спать? — спрашивает Чонин, широко раскрыв глаза и умоляя.       Сынмин понимает, что не может ему отказать.       Кошмары — это то, с чем он всегда справлялся короткими отрывками сна. Они были сильными, когда его только привели в приют, но по-настоящему они не изменились, пока Сынмин не попал в агентство.       Чонин был здесь уже много лет и пытался его предупредить. Они оба были застенчивыми, неловкими мальчиками, когда впервые встретились, но когда рядом есть кто-то твоего возраста, вы быстро становитесь друзьями.       Джэбом был недосягаем, настолько далеко продвинулся в обучении, что Сынмин даже не мог представить себя на его месте.       Чонгук был ближе к их возрасту, но невероятен. Намного лучше во всём, что они делали, и непобедимый.       К тому же он всегда сбегал. Вляпывался в неприятности. Сынмин был уверен, что он встречается с кем-то снаружи.

Он слишком боялся сказать Чонину, как сильно он тоже этого хочет.

      Чонин был уверен, что Яма любит их. Был уверен, что всё их обучение имеет цель.       Так что да, он предупреждал Сынмина. Но не совсем. Не так, чтобы это могло подготовить его к тому, что должно было случиться, если это вообще возможно.       Первое, с чего начинает Яма – это тренировка силы. Затем – тренировка разума.

Потом тренировка страха.

      Сынмин сначала считал это глупым, потому что он не боялся большинства вещей, а если и боялся, он мог убедить себя, что не должен их бояться. Но у Ямы был способ копать глубже и вытаскивать самые маленькие, самые незначительные страхи наружу.       Сынмин даже не боялся смерти или мёртвых людей, пока Яма не узнал, о чём его кошмары. Тогда он начал его тренировать. — Так ты учишься побеждать свои страхи, мой мальчик, — сказал Яма. Но Яма лгал, потому что Сынмин не боялся раньше.

Но он боялся после того, как Яма закончил с ним.

— Какая у тебя тренировка страха? — однажды ночью спросил Сынмин Чонина. Глаза Чонина поднялись к его, настороженные.       Сынмин был там всего шесть месяцев на тот момент, и он едва держался. — Я не могу, — шепчет Чонин. — Яме это не понравится. — Яма может идти к чёрту, — сказал Чонгук, спрыгивая со своей койки. — У меня – крысы. Голодные твари. Они кусаются, царапаются и прыгают на меня. Меня часто оставляли одного в подвале в моём прошлом приюте, так что, думаю, страх остался. Тренировка страха? Если спросишь меня, он учит нас быть более напуганными. Бояться его. — Чонгук-а, — вмешался голос Джэбома. Его голос всегда казался таким глубоким и взрослым. Он скоро должен был уйти, его команда уже была собрана, и та хрупкая связь, что у них была, разрушится. — Не дразни их. — Тогда расскажи свою, — говорит Чонгук, ухмыляясь, словно ему комфортно со своими тенями.       Джэбом вздыхает, закрывает книгу, которую читал на своей койке, и наклоняется, чтобы посмотреть на них троих.

Чонин смотрит на него с сияющими глазами.

— Я застрял в пещере, когда был совсем маленьким, со своими друзьями, — говорит Джэбом. — Я пытался впечатлить друзей своих хёнов и, поскольку был маленьким, смог пролезть в узкую щель, куда остальные не могли. Меня вытащили только на следующий день. В общем. Яма любит сбрасывать меня в старую вентиляционную шахту и смотреть, смогу ли я выбраться.       Глаза Сынмина широко раскрываются, когда он это слышит. Чонин опускает голову, обдумывая, поэтому Сынмин решает быть смелым, чтобы помочь ему. — Он водит меня в то здание сзади, — говорит Сынмин сначала тихо. Чонгук внимательно смотрит на него. — Оно заполнено мёртвыми людьми. На них..       Он делает паузу, втягивая воздух в лёгкие, сжимая кулаки, чтобы остановить дрожь. Он хотел бы смеяться и шутить, как Чонгук, или говорить об этом так, будто это ничто, как Джэбом.       Но причина, по которой он спрашивает — потому что ему страшно. Он сделал бы что угодно во всём мире, если бы это означало, что ему не нужно возвращаться в ту комнату. — Мухи. Личинки. Это яма, и он толкает меня туда, — тело Сынмина замирает, словно вспоминая мерзкое ощущение прикосновения к мёртвой коже, и он начинает яростно тереть себя.       Чонгук хватает его за руки и удерживает их. — Сынмин, посмотри на меня, — быстро говорит он. Но это не особо помогает. Он чувствует, как фантомные насекомые ползают по его коже.       Он смотрит на испуганное лицо Чонина и сжимает зубы — теперь он чей-то хён. Он должен держаться. Как Джэбом. Как Чонгук. — Я в порядке, — говорит Сынмин, вырываясь из хватки Чонгука. — Я в порядке. Я в порядке. Я в порядке.       Чонгук смотрит на Джэбома, словно ища подсказку, но Сынмин смотрит на Чонина.       Он смотрит на Сынмина, и что-то вроде решимости поселяется в его глазах. — Моя мама, эм, часто болела. Она не могла вставать с кровати, но я был слишком маленьким, чтобы понять. В любом случае, она пообещала отвести меня на пляж. Мы жили в Пусане, и она сказала, что отведёт меня, так что я был взволнован. Но потом, думаю, она снова заболела, я не знаю, но я не смог её разбудить. Поэтому я пошёл сам, — Чонин глубоко вдыхает, вытирая слёзы о уже влажный рукав. — Я дошёл туда и всё такое, даже сам надел плавки. Но вода была такой холодной, и я не умел плавать. Я наглотался слишком много воды и задыхался.       Он снова всхлипывает, и Чонгук кладёт утешающую руку ему на спину. Сынмин замечает это. — Я помню, как спасатель помог мне, они сказали, что я был мёртв почти целую минуту, — говорит Чонин, его голос становится тише. — После этого меня забрали от мамы. Я больше никогда её не видел. Это моя тренировка страха. — Он тебя топит? — недоверчиво спрашивает Джэбом. Сынмин не знает, что это значит, и, судя по всему, Чонин тоже. — Чёрт, какой же он ублюдок.       Это было последнее чёткое воспоминание о Джэбоме, которое было у Сынмина. Чонин изменился после той ночи тоже, укреплённый поддержкой остальных. Он стал уверенным, уверенным в себе. Было ясно, что он берёт пример с Чонгука. Но он всё ещё был застенчивым, всё ещё добрым так, как Сынмин считал милым.       Тайно. Признавать что-то подобное своему лучшему другу — неловко. Но Сынмину нравилась смелость Чонина, даже когда она была странной и новой.       Сынмин не часто любил перемены, но ему нравилось, когда Чонин менялся.       Он никогда не понимал, почему, пока они не поцеловались впервые. Тогда всё начало иметь смысл.       Чонин всегда имел смысл для Сынмина, даже когда весь его мир выходил из-под контроля, Чонин был глазом бури Сынмина.

Пока его не стало.

      Сынмин делает резкий, болезненный вдох и открывает глаза.