If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

      Первые десять часов они не находят ничего. Каждое место, где когда-либо бывала Ли Чжиён, они перевернули вверх дном и прочесали.       Это не имеет значения, потому что Сынмин узнаёт всё, когда включает телефон.

Хёк снова пропал.

И внезапно всё начинает складываться у него в голове.

— Он не будет в каком-нибудь ебаном заводе, она не идиотка, — говорит Джисон, вполне разумно. Он разговаривает с Чаном по телефону.       Люди постоянно входят и выходят, где бы ни находился Сынмин.       В основном он искал вместе с Чонином. Хёнджин, которого обычно держат подальше от всего ради его же блага, упрямо остаётся с Чанбином.

Они сразу берутся за дело.

Но это уже не имело значения.

      Сынмин оглядывается и тихо ускользает, надеясь, что его не заметили.       Он набирает номер, который даже не сохранён в его телефоне, и даёт ему прозвониться. — Какая неожиданность, — Донхёк отвечает сразу, и уже одно это подтверждает все подозрения Сынмина. Для пропавшего без вести он ответил слишком быстро. — Где он, чёрт возьми? — требует Сынмин без вступлений. — Где кто? — спрашивает он, а затем, услышав раздражённое рычание Сынмина, продолжает. — А, ты про свою милую маленькую запасную игрушку? Я просто помог ему найти его мамочку, вот и всё. — Донхёк, — говорит Сынмин, голос напряжён. — Приходи в старый тренировочный центр. Я скучал по нашим разговорам, — говорит он наигранным голосом. — Приводи своих друзей, можем нормально поболтать. — Я тебя разрежу от и до, — угрожает Сынмин и сбрасывает звонок, прежде чем Донхёк успевает сказать ещё хоть слово.       Он оглядывается назад один раз и понимает, что для него это конец. Он сжимает челюсть и уходит. Он мог бы прямо сейчас сказать им, где Феликс, но он всё ещё держится.       Он не боится Донхёка, но он боится того, что они скажут, когда узнают, что он сделал.       Он садится в машину, заводит её и уезжает, прежде чем успевает передумать.       По дороге он закипает.

Ладно, значит Донхёк хочет мести?

За что?

За Марка?

      Жужжание в его ушах не прекращается с тех пор, как он узнал, что Феликса забрали, и это действует ему на нервы, он едва может сосредоточиться. Этот звук заставляет его кожу зудеть.       Дорога длинная, старый тренировочный центр — место, где он не был годами. Он настолько близко к агентству, что это заставляет его скрипеть зубами.       Сынмин пытается не позволить воспоминаниям затмить его рассудок, но одно это место уже их поднимает. Перед ним возвышается обгоревший остов здания. В последний раз, когда он проходил через эти двери, Чонин был рядом с ним.

Он сгорел в тот день, когда Чонин сбежал.

      Сынмин осторожно пробирается через руины, не спеша, двигаясь тихо. Ему нужно понять масштаб ситуации.       Он крадётся по зданию, следуя за тихими звуками — голосами. — Это мой сын, ты позволишь мне уйти, или я переломаю тебе каждую твою кость. — Послушай меня, карга, — это голос Донхёка. — Ты не важна. Ты едва точка на моём радаре. Заберёшь своего сына, когда я закончу с ним, так что заткнись, или я заставлю тебя. — Думаешь, у меня нет ресурсов, чтобы тебя уничтожить, — язвительно отвечает она. — Я тебе припомню. Я знаю, кто ты. Ты из той гребаной..       Громкий выстрел разносится эхом, и Сынмин двигается, быстрый как молния. — Боже, какая она унылая, — вздыхает Донхёк, когда Сынмин выходит из-за угла. Ли Чжиён лежит на полу, тяжело дыша. Её глаза закрываются, но Сынмин видит, что она всё ещё дышит по слабому подъёму и опусканию её груди.       Раздаётся приглушённый всхлип, и сердце Сынмина разрывается на части при виде его прекрасного, нежного Феликса, привязанного к стулу, со слезами на лице. Он издаёт тянущийся звук, увидев Сынмина — облегчённый, сломленный, испуганный звук.

Его пистолет оказывается в руке в тот же момент.

— Я бы этого не делал, — предупреждает Донхёк. — Думаешь, я настолько глуп, чтобы прийти один? — Думаю, ты чертовски туп. — Бу, — и раздаётся ещё один выстрел – не от Донхёка, а откуда-то ещё. Пуля врезается в стену позади него. — Это был предупреждающий выстрел. — Херово стреляешь, — говорит Сынмин, и Донхёк поднимает брови, лениво махая своим пистолетом куда-то назад. — Да? — спрашивает он и наклоняет голову, глядя в темноту за собой. — Заходи, Ян Чонин. Я давно хотел с тобой познакомиться.

Сынмин оборачивается, и тяжесть заполняет его живот.

      Чонин входит в комнату. Он бледный, бледнее, чем был, когда Сынмин его оставил. Он оглядывается, губы сжаты. — Сынмин, что это за место? — спрашивает он жёстко, его взгляд блуждает.       Сынмин не успевает ответить, потому что Донхёк продолжает, с победой в голосе. — Нравится, что я сделал с этим местом? — спрашивает Донхёк и смеётся. — Вообще-то, я должен поблагодарить тебя за всё это, да, Чонин? Это ведь твоя работа. Так я слышал. — Хёк, — Сынмин предупреждающе цедит сквозь зубы. Он видит, как шок проскальзывает по лицу Феликса, когда тот понимает, что Сынмин знает этого человека. Челюсть Донхёка напрягается от использования прозвища, холодная ярость оседает в нём.

Он не может отсюда видеть Чонина.

— Знаешь, когда я впервые его увидел, я подумал, что он такой же, как и остальные, — Донхёк обращается к Сынмину, пренебрежительно указывая на Феликса. — Красивый. Отвлекающий. Ещё одно препятствие. Марк особо не переживал. Это не в твоём стиле — зацикливаться на одном человеке. Я предвидел, как ты трахаешься так, будто завтра не наступит, а секунду спустя засовываешь пистолет им в рот, будто это ничего не значит. Но этого не случилось. — Заткнись нахуй, — говорит Сынмин, голос жёсткий и острый, как лезвие ножа. — Но я не мог выкинуть это имя из головы. Марк сказал «забей, Хёк», но я не смог. Почему ещё ты бы держал его имя вне всех отчётов, которые отправлялись обратно. Его имя появилось, как только ты понял, что он важен, — Донхёк тыкает большим пальцем в сторону Феликса. Сынмин лихорадочно ищет взглядом его лицо. Он хочет сорваться и избить Донхёка до полусмерти. Но есть тот второй грёбаный стрелок. — Я наконец вспомнил. Память пришла ко мне уже после того, как он, блять, умер — будто он сам прошептал его мне на ухо с того света.       Он смотрит на Чонина, который медленно подбирается ближе. — Чонин. Чонин. Имя, что эхом разносилось по коридорам агентства. Вундеркинд. Валькирия, которой он так и не стал. Тот особенный, уникальный мальчик. Тот, кто сбежал. В нашей команде была дыра, место, которое нам никогда не позволяли заполнить, — он теперь видит это: Чонин вздрагивает всем телом, он следит за Донхёком, как ястреб, но его взгляд срывается к Сынмину — будто умоляет доказать, что всё это неправда. — Нашу команду наказывали, потому что какой-то парень не выдержал давления, что, кстати, забавно, потому что — что ты тогда сказал в первый раз, когда я убил человека, Сынмин-ни?

Сынмин молчит, ощущая, как его душит. Будто внутренности кровоточат.

— "Соберись, валькирия", — выплёвывает Донхёк, и Сынмин не может сдержать вздрагивания. — Я равнялся на тебя. Ты был всем. Гордостью и радостью мастера. Я даже не помню, когда начал тебя ненавидеть. — Так ты планировал это годами, да? — спрашивает Сынмин с отвращением. — Твоя великая месть? Я, блять, не просил этого. — Ты всё ещё не понимаешь, да? — Донхёк раздражённо машет рукой. — Я был ребёнком, у которого ничего не было. Ни дома, ни семьи – и агентство приняло меня. Дало цель. Но что бы я ни делал, этого всегда было недостаточно, потому что ты был лидером нашей команды, и никто не мог быть лучше, чем сын мастера. — Не называй меня так, — резко говорит Сынмин. — Этот человек мне не отец. — А он был единственным, что у меня было по-настоящему моим, а не просто объедками Ким Сынмина, — выплёвывает Донхёк. Теперь в его выражении есть горе – сырое и яростное. — И ты его убил. — Я сделал то, что должен был, — твёрдо говорит Сынмин. Чонин снова обходит Донхёка по дуге. — Ну да, конечно, идеальный агент, — он смеётся и взводит пистолет, мгновенно направляя его на Чонина. Приглушённые всхлипы Феликса усиливаются, и в груди Сынмина поднимается отчаянная паника. — Не ври мне, маленький призрак. Я видел, как они тебя ломают.       Чонин стоит с сжатой челюстью, пальцы крепко сжимают его собственный пистолет. В глазах блестят слёзы, но в них же есть и жёсткий отблеск. Сынмин знает — он не колеблясь убьёт Донхёка, как только Феликс будет в безопасности.       Сынмин не уверен, что он сам был бы таким же, если бы наконец получил ответы, которых так жаждал. — Разве это не смешно? Ты забираешь любовь всей моей жизни, — говорит Донхёк, внимательно следя за Чонином. — И подбираешь себе семерых своих. Это ведь немного извращённо, не так ли? Тебе не стыдно?       Сынмин медленно, тихо двигается, пока Донхёк сосредоточен на Чонине.       Стрелок не может иметь нормального обзора. Здание хоть и выгорело, но стены всё ещё стоят, крепкие. Нужно совсем немного, чтобы их повредить, но стрелок всё равно не сможет увидеть много сквозь выбитые окна. — Конечно, почему бы и нет? — голос Донхёка становится завистливым и жёстким. — У тебя есть всё, да? Ты с трудом пропускаешь через себя базовые человеческие эмоции, но всё равно умудряешься обвить всех вокруг своего чёртового пальца. Я не хочу того, что есть у тебя, Сынмин. Я хочу быть тобой.       Сынмин видит, как палец нажимает на спуск, и больше не думает — ни о втором стрелке, ни о том, что Феликс может оказаться на линии огня. Он стреляет, и пуля вонзается в плечо Донхёка.

Тот спотыкается и падает, и Сынмин бросается к нему.

      Чонин кидается к Феликсу, дёргает стул, утаскивая его с линии обзора окон, и начинает осторожно освобождать его от пут. — Кто стрелок? — спрашивает Сынмин, прижимая его за плечо. Донхёк ухмыляется, кровь окрашивает его зубы. — Я, — рука Донхёка двигается, и Сынмин хватает её, но ладонь раскрывается – внутри маленький пульт. Сынмин щурится. — Но ты этого не знал. И всё равно выстрелил, да? Показывает твои приоритеты. — Заткнись чёрт возьми, — рычит Сынмин, чувствуя, как слёзы жгут глаза, и он в панике оглядывается на остальных. Чонин держит запястья Феликса, а тот дрожит – теперь уже что-то шепчет, когда лента с его рта снята. — Надо было убить его быстрее, — Донхёк начинает задыхаться. Сынмин вдавливает руку в рану, и тот шипит от боли. — Я бы с удовольствием оставил тебя без него. Но сойдёт и так.       Сынмин понимает слишком поздно, что не зафиксировал пистолет. — О, — говорит Сынмин, лицо искажается от боли, громкий выстрел эхом отдаётся в ушах. Жужжание тоже – сильнее теперь. — Чёрт.       Он заваливается набок, тяжело дыша. Донхёк выстрелил ему в живот. — Сынмин? Сынмин! — он слышит панические голоса, но застывает под взглядом другого, стоящего в нескольких шагах перед ним. — Хён? — шепчет Сынмин, в горле сжимается ужас. Фигура Джинёна нависает перед ним, и его вид вселяет страх в сердце Сынмина. — Н..не…нет. Ты мёртв. Пожалуйста.

Жужжание усиливается, и Сынмин пытается оттолкнуть это.

— Не двигайся, — кто-то говорит, но страх уже поднимается в его груди, горячий, обжигающий, затмевающий боль.       Джинён выглядит так же, как при жизни — но неправильно. Бледная кожа, стеклянные глаза и мухи повсюду, жужжащие вокруг.       Он тихо скулит, и вдруг чья-то рука оказывается на его лице, и он смотрит наверх — Чонин.       На мгновение он не понимает, но затем вспоминает, что они всегда держались так, когда становилось плохо. — Хён, пожалуйста, оставайся со мной, — говорит Чонин. В ушах Сынмина всё ещё звенит, но он — хён, поэтому он цепляется за руку Чонина у своего лица. — Эй, спой мне песню, — просит Сынмин, ему трудно дышать. — Песню моей мамы, пожалуйста.       Чонин тихо всхлипывает, и Сынмин чувствует, как слеза падает ему на лицо. — Х-хорошо, хён, — шепчет он, голос дрожит. Минуту стоит тишина, слышны всхлипы, и Сынмин ищет — есть ещё кто-то.       Он успокаивается, когда Феликс берёт его за другую руку и прижимается губами к его коже.       Чонин начинает напевать, и Сынмин чувствует, как что-то похожее на облегчение разливается по его коже.

Его убаюкивает так, как не было с детства.

— Прости, — говорит Сынмин, и Феликс плачет. Он слышит, как вокруг поднимается суета, но ему всё равно – жужжание исчезло. — Остальные скоро будут здесь, — шепчет Феликс. Чонин всё ещё напевает мамину песню. — Продержись ещё немного. — Хорошо, — тихо выдыхает Сынмин. Он старается изо всех сил, видит вспышки тел, людей вокруг, слышит голоса, но в конце концов тишина тянет слишком сильно, и он позволяет себе уснуть.