If I cannot bend the will of heaven, I shall move hell

      В воздухе повисает напряжённая тишина.

Чонгук хочет поговорить?

      Хорошо. Сынмин тоже хочет ответов. — Он мёртв? — спрашивает Сынмин, и Чонгук склоняет голову в вопросительном жесте, от которого сердце Сынмина начинает биться чуть быстрее. — Не играй со мной. Вы нашли тело? Он…       Он едва может вытолкнуть слова наружу — страх слишком сильный, забивает дыхательные пути. — Сынмин, ты размозжил ему череп к чёртовой матери и выбросил из окна трёхэтажного здания. Конечно, он мёртв. Я бы даже не узнал его, если бы не татуировки, — говорит Чонгук, и в его голосе слышится растерянность. Будто он не понимает, какую игру пытается вести Сынмин.       Сынмин тяжело выдыхает — болезненный, рваный всхлип поднимается в груди, и он пытается его задавить. Его руки дрожат, когда он прижимает их к лицу. Пальцы холодные, и это почти успокаивает горящие после ран щёки. — Я сделал это, — шепчет Сынмин, и облегчение так громко звенит в его венах, что заглушает все остальные эмоции внутри него. — Чёрт возьми… — Сделал, — отвечает Чонгук. — Я прослушал запись. Я слышал, что ты сказал — что мы сделали, я…       Сынмин убирает руки от лица и мутным взглядом смотрит на Чонгука. — Прости, — говорит Чонгук. Лицо Сынмина дёргается. — Я хочу всё объяснить… — Что тут объяснять? Ты мёртв. Ничего в этом менять не нужно, — упрямо бросает Сынмин. — Зачем мне вообще нужны объяснения? — Потому что…— снова начинает Чонгук, но терпение Сынмина уже трещит по швам. — Потому что что? Хён? — он выплёвывает почтительное обращение так, будто это кислота на языке. — Тогда я тоже был недостаточно хорош, чтобы узнать, что ты жив. Я не заслуживал объяснений тогда, так почему сейчас? Потому что у тебя вдруг появился какой-то извращённый комплекс вины? Совесть проснулась после того, как ты ушёл? Оставь это. Оно не стоит даже потраченного воздуха. — Сынмин, ты заслуживаешь знать всю историю, — говорит Чонгук, и его губы дрожат. — Я бы поменялся с тобой местами, если бы мог. Если бы можно было вернуться назад… — Я ничего не заслуживаю, — холодно отвечает Сынмин. — Я тот, кем стал сейчас. Ты сделал свой выбор. Твои слова потрачены впустую. Иди скажи их кому-нибудь, кто ещё способен что-то почувствовать.       Его трясёт изнутри — боль разрывает его так сильно, что он хочет, чтобы Чонгук ушёл прежде, чем он сделает что-то унизительное. Например, расплачется при нём. Он уже чувствует жжение в горле.

Злость, предательство, горе — всё копится внутри него.

— Ты подстригся с того раза, как я впервые тебя увидел, — тихо говорит он. Будто это имеет значение. Будто это вообще что-то меняет. — Мне больше нравится коротко, — коротко отвечает Сынмин. Он не говорит о том, как пряди начинают ощущаться как ползающие по коже насекомые, когда волосы становятся достаточно длинными, чтобы щекотать шею или лоб. — Помнишь, как они раньше пытались заставить тебя подстричься? Боже, ты тогда орал и устраивал истерики, — говорит Чонгук, поднимаясь. Поворачивается к Сынмину спиной. — Только мне разрешал трогать свои волосы, а я стриг тебя так ужасно, потому что кто вообще доверяет двенадцатилетнему ребёнку ножницы? Но тебе было всё равно.       Сынмин в этот момент понимает, что рад потере памяти Чонина. Потому что это, на самом деле, гораздо хуже.       Чувство того, что тебя знали, помнили, заботились о тебе. Это было не в его голове — это было настоящим. Всё это действительно было.       И это причиняет куда больше боли, чем быть забытым, потому что он больше не может притворяться, будто этого не существовало — будто этого не было, будто это был не он. Именно этим он занимался последние месяцы. Цеплялся за ложь новой жизни, которую построил со своими любовниками. Но всё это всё равно существовало — уродливое, незавершённое и выжидающее.

И всегда будет существовать.

— Ты оставил меня с ним одного, — голос Сынмина дрожит. Чонгук резко оборачивается, будто его ударили. — Я должен был быть хёном, должен был заботиться о нём. Я собирался вытащить нас оттуда. А вы оба просто оставили меня там. Ты стриг мне волосы? Ты был моим братом, и ты оставил меня там!       Чонгук выглядит убитым. В его глазах стоят слёзы. — Мне так жаль. Я бы хотел всё исправить, поменяться с тобой местами, — говорит Чонгук, и голос ломается. — Я бы всё исправил. Я могу всё исправить сейчас.       Сынмин резко подаётся вперёд, вжимая его в стену. Всплеск силы почти сразу исчезает. Сынмин сейчас не в состоянии справиться с Чонгуком — одной только грубой силы у того больше, чем достаточно против его ослабленного тела. Но Чонгук даже не сопротивляется. — Тогда ты собираешься убить меня, Сынмин? — шепчет Чонгук, отчаянно вглядываясь ему в глаза. Будто действительно позволит это сделать. — В этом нет смысла, — говорит Сынмин, отступая назад и тяжело дыша. Он отворачивается и уходит. — Ты всё равно вернёшься.       Он забирается обратно на кровать, снова подтягивая колени к груди. Внутри пусто и больно. — Я пытаюсь помочь тебе, — тихо говорит Чонгук. Сынмин смотрит в стену. Разговор для него закончен.       Наверное, Чонгук это чувствует, потому что вскоре уходит. Сынмин прячет лицо в руках и позволяет себе немного поплакать. Пытается сдержать дрожь в теле, дышать медленно и ровно, но горе слишком всепоглощающее. Оно накатывает на него волнами.       Проходит время, и он снова успокаивается. В какой-то момент через щель в двери ему задвигают поднос с едой.       Сынмин даже не шевелится, чтобы взять его. Он продолжает сидеть, сжавшись, боясь, что если поднимет голову, то просто развалится на части.       Он не спит, хотя смутно понимает, что должен. Усталость расползается внутри него, но мозг словно оголённый провод. Обычно он бы начал убираться. Протирал бы стены, оттирал плесень, которая была или не была там. Раскладывал вещи. Но комната пустая, голая.

Ему нечем занять голову.

      Первый стук он игнорирует. Здесь много тишины, но комната не полностью изолирована. Иногда до него доносятся приглушённые звуки снаружи, поэтому он не сразу обращает внимание.       Но потом снова. И снова. Сынмин наконец поднимает голову — мозг будто набит ватой, шея болезненно хрустит от того, как долго он сидел в одном положении.       Дверь приоткрыта, и дыхание Сынмина резко сбивается. Он поворачивается — и так резко отшатывается назад, что врезается затылком в бетонную стену позади себя, на мгновение теряя зрение.       Тук. Тук. Тук.       По металлической перекладине его кровати постукивает Яма. Он сидит на корточках и внимательно наблюдает за Сынмином. Раненый — так, будто на него только что напали. На лбу зияет рассечение. — Я всё ждал, когда ты проснёшься, — шепчет он. — Думаешь, сможешь сбежать? — Ты мёртв, — шепчет Сынмин, и ужас поднимается в груди, как желчь. — Я убил тебя. — Правда? — спрашивает Яма, постукивая по своей шее. Вокруг горла у него повязка. — А я ведь всегда говорил тебе доводить дело до конца.       Сынмин резко поднимается, прижимаясь спиной к стене. — Он сказал мне, что ты мёртв, — голос Сынмина звучит почти отчаянно. — Он знал. — Кто знал? — Яма улыбается жестоко. — Чонгук? Мой Чонгуки? Ты теперь ему доверяешь? После того как все эти годы я держал его за яйца ради шанса на свободу?       Сынмин тяжело сглатывает. — Скажи мне, Сынмин, ты вообще знаешь, где находишься? — спрашивает Яма, поднимаясь и подходя ближе. — С кем ты сейчас? Ты вообще знаешь, кто находится за этой дверью?       Сынмин стискивает зубы. — Ты не настоящий, — цедит он. — Ладно, ладно, — смеётся Яма. — Так давай проверим, а? Как тебе идея выбраться отсюда?       Взгляд Сынмина в панике метается к открытой двери. Если…       Если это реально, а Сынмин больше не способен отличить реальность, тогда Яма уничтожит их. Убьёт их всех.       Яма делает шаг к двери, и Сынмин срывается с места. Он бросается к двери, захлопывает её и удерживает закрытой. Его грудь бешено вздымается.

Он чувствует себя загнанным в угол зверем.

— И зачем ты это сделал? — ухмыляется Яма, скаля зубы.       Сынмин сглатывает. — Теперь ты заперт здесь со мной.