В паутине лжи

      Стью лежал на своей кровати, уставившись в потолок, где трещина расходилась лучистой звездой. В ушах стоял оглушительный гул — навязчивый, пульсирующий ритм его собственной ненависти. Сидни. Это имя отбивалось в висках, как молоток. Сидни. Прескотт. Девчонка, которая должна была лежать в морге как и её мамаша, а вместо этого ходила, дышала, смеялась. Смотрела на всех этими своими ясными, глупыми глазами, полными поддельной скорби.       Он перевернулся на бок, сжав кулаки. План с отцом был хорош. Элегантен. Билли там, копошится, подбрасывает улики, играет в кошки-мышки с этим старым. Но это было… отстраненно. Недостаточно лично. Убийство матери было разминкой, красивым прологом, который должен был сломать Сидни психологически. Но она не сломалась.       Новый план должен был быть ближе. Интимнее. Он должен был видеть свет, угасающий в ее глазах. Он должен был почувствовать ее страх на кончиках своих пальцев. Телефонные звонки — это детские шалости. Ему нужно было действие. Прямое. Кровавое.       Он представил это. Не маску, не театр, как у Билли. А настоящую, грубую силу. Воспользоваться суматохой, всеобщим страхом. Подойти сзади, когда она будет одна в раздевалке после уроков. Проследить за ней, когда она пойдет ночью проверить замки. Ему нужен был момент, когда их будет всего двое. Без свидетелей. Без Билли, который вечно тянет одеяло на себя, играя в главного режиссера этого кровавого спектакля.       «Она доверяет мне, — подумал Стью, и на его губах появилась тонкая, скользкая улыбка. — Я друг. Я плечо, чтобы поплакать. А что делают с доверчивыми овечками? Ведут их на бойню».       План медленно кристаллизовался в его сознании, обретая чудовищные, но четкие очертания. Нужно было лишь дождаться подходящего момента. И этот момент, он чувствовал, уже близко. Адреналин заструился по венам, сладкий и пьянящий. Завтра. Он начнет действовать завтра.       

***

      Следующий день был неестественно ярким и солнечным. Стью вышагивал по главной улице Вудсборо с развальцовкой, свойственной королю школьного бала. Слева и справа от него ковыляли его прихвостни — два не самых умных, но верных спортсмена, чье главное достоинство заключалось в умении смеяться его шуткам и вовремя поддакивать.       — Слышал, Монику вчера чуть кондрашка не хватила, когда тот звонок получил, — хрипло хихикнул один из них, Грег.       — Да ей просто внимание нужно, — отмахнулся Стью, играя роль беззаботного циника. — Все эти девчонки умеют только драму разводить.       Внутри же все было иначе. Его мозг работал с холодной точностью скальпеля. Он отслеживал каждую деталь. Прикидывал, где сейчас Билли. Тот, наверное, возится с той старой камерой наблюдения у дома Прескоттов или подбрасывает очередную «улику» в машину отца Сидни. Билли любил эту возню. Игру в кошки-мышки. Стью же хотел самого простого и древнего — видеть кровь.       Именно в этот момент его взгляд, скользящий по витринам, наткнулся на знакомый силуэт за стеклом кафе «Трескун». Он замер на секунду, и его сердце, вопреки воле, учащенно забилось. Не от страха, нет. От ярости.       Сидни. Она сидела за столиком в дальнем углу. Рядом с ней — Тэйтум, вечно все проглатывающая с идиотской ухмылкой, и тот зануда-киноман, Ренди. Они склонились над столиком, и по их напряженным позам, по серьезным лицам было ясно — они не обсуждали последние сплетни или домашнее задание.       Стью почувствовал, как по спине пробежал холодок. Его новый, сырой, еще не обкатанный план вдруг показался уязвимым. Они что, строят теории? Выдвигают версии? Эта мысль обожгла его изнутри. Он представлял их разговор: «Кто это мог сделать? Может, кто-то из своих? Кто-то, кого мы знаем?»       Его лицо оставалось невозмутимым, маска крутого парня не дрогнула. Но внутри все сжалось в тугой, болезненный узел. Напрягло. Это слово было слишком мягким. Это его взбесило.       — Эй, парни, — бросил он своим спутникам, голос нарочито расслабленным.       — Вы пока никуда не уходите без меня. Я на минуточку. Там Сидни, надо поддержать в трудную минуту, знаете ли.       Он подмигнул, изображая благородного друга, и толкнул дверь в кафе. Звонок над головой прозвенел насмешливо весело. Стью прошел между столиками, его взгляд был прикован к их группе. Они были так увлечены разговором, что не заметили его сразу.       — … не может быть случайным, — доносился голос Ренди. — Убийца следует правилам. Сначала красивая девушка, потом ее друзья. Это классика слэшера. Взять хотя бы «Хэллоуин»…       — Ох, Ренди, хватит уже про твои фильмы, — вздохнула Тэйтум, но в ее глазах читалось беспокойство.       Стью подошел вплотную, отбрасывая тень на их стол. — Эй, народ, — произнес он, заставляя свой голос звучать мягко и участливо. — Как держитесь?       Трое за столом вздрогнули и подняли на него глаза. Сидни выглядела измотанной, с темными кругами под глазами, но в ее взгляде горела непотухающая искра решимости. Та самая, что сводила Стью с ума.       — Стью, — кивнула она, и в ее голосе не было тепла, лишь усталое признание его присутствия.       — Мы как раз… пытаемся разобраться во всем этом, — сказала Тэйтум, жестом приглашая его присоединиться.       Стью медленно опустился на свободный стул, его движения были немного замедленными, будто кошачьи. Он положил локти на стол, сплетя пальцы. — И к каким выводам пришли? — спросил он, и его голос прозвучал как нельзя более безобидно.       Ренди, воодушевленный новой аудиторией, тут же оживился. — Мы считаем, что убийца — кто-то из нашего круга! Кто-то, кто знает расписание, место жительства… Кто-то, кому все мы доверяем.       Стью почувствовал, как что-то холодное и тяжелое опустилось у него в желудке. Он заставил себя рассмеяться — коротким, обрывистым, немного нервным смехом. — Что? Серьезно? Вы думаете, что это… кто-то из наших? Бред какой-то. Скорее уж какой-то маньяк-одиночка, психопат, который сбежал из лечебницы.       — Или тот, кто все это время притворялся другом, — Сидни не отводила взгляда от Стью.       В воздухе повисло тяжелое молчание. Фраза висела между ними, как отравленный клинок. Стью почувствовал, как под майкой выступает холодный пот. Она не могла знать. Не могла. Это было невозможно. Она просто напугана, параноидальна. Но ее инстинкт, черт возьми, был смертельно точен.       Он разыграл обиду. Его лицо помрачнело, брови сдвинулись. — Погоди, Сидни. Ты на что намекаешь? Что кто-то из нас, из твоих друзей, может быть… этим? — он сделал паузу, давая словам впитаться. — Это жесть. После всего, что случилось, ты начинаешь подозревать своих?       Он посмотрел на Тэйтум и Ренди, пытаясь найти в их глазах поддержку. Тэйтум выглядела смущенной, Ренди — задумчивым.       — Я ни на что не намекаю, Стью, — Сидни откинулась на спинку стула, ее голос дрогнул от усталости и напряжения. — Я просто пытаюсь понять. Я должна понять.       — Понимать надо с полицией, а не строить теории по дурацким фильмам, — отрезал Стью, вставая. Его терпение лопнуло. Каждая секунда, проведенная под ее пристальным взглядом, была пыткой. Он боялся, что его маска вот-вот треснет и она увидит ту дикую, кровожадную ненависть, что кипела у него внутри. — Просто… будьте осторожны с такими разговорами. Сеете панику.       Он повернулся и пошел к выходу, не оглядываясь. Его спина горела от их взглядов. Он снова толкнул дверь, и тот же веселый звонок проводил его.       Вернувшись к друзьям, он снова натянул маску бравады. — Ну что, девчонки все еще в истерике. — фыркнул он. — Напуганы до смерти, бедняжки. Ладно, пошли отсюда. Тут становится слишком душно.       Он зашагал прочь, но его мозг лихорадочно работал. Разговор в кафе был тревожным звонком. Сидни не сломана. Она ищет. И она опасна.       Его новый, интимный план убийства вдруг показался ему не просто желанным, а жизненно необходимым. Нужно было ускориться. Действовать быстрее, пока эта стерва с ее дурацкой интуицией не сложила два и два. Он сжал кулаки в карманах куртки. Нет, она не королева бала. Она — цель. И он не успокоится, пока не увидит, как последний свет угаснет в ее ненавистных, слишком умных глазах. И это будет сделано его руками. Только его.

***

      Дверь кафе «Трескун» закрылась за спиной Стью с тихим, но окончательным щелчком. Воздух, еще секунду назад наполненный напряженной тишиной их столика, снова зазвучал привычным гулом голосов и звоном посуды. Но для Сидни мир будто накренился.       Она машинально поднесла к губам чашку с остывшим какао, но не пила. Её пальцы слегка дрожали.       «Он что-то недоговаривает», — пронеслось в голове четкой, холодной мыслью.       Это была не логическая цепочка, не вывод, построенный на фактах. Это было чувство — глухое, тревожное, поселившееся под ложечкой. Инстинкт, тот самый, что кричал ей в ту ужасную ночь, когда звонил телефон.       Она закрыла глаза, и перед её внутренним взором сразу же возник он. Стью. Не тот громкий, самоуверенный парень, каким он всегда представал перед всеми. А тот, каким он был только что: сидящий напротив, с неестественно сплетенными пальцами, с напряженными плечами, которые он тщетно пытался расслабить. Его улыбка была слишком быстрой, слишком готовой. Словно маска, наброшенная на что-то другое.       И его глаза. Боже, его глаза. В них, в самый миг, когда она сказала про «притворяющегося друга», промелькнуло что-то. Не испуг, нет. Нечто более сложное и куда более пугающее. Мгновенная вспышка… оценки? Холодного, быстрого пересчёта рисков? Это был взгляд человека, чью игру только что чуть не раскрыли, и он молниеносно соображал, как парировать удар.       — Сид? Ты в порядке? — Тэйтум дотронулась до её руки, и Сидни вздрогнула, вынырнув из омута своих мыслей.       — Да… да, просто устала, — она попыталась улыбнуться, но чувствовала, как губы её не слушаются.       — А Стью прав, — вздохнул Ренди, всё ещё пережёвывая свою кинотеорию. — Надо быть осторожнее с подозрениями. Это же Стью. Он может быть придурком, но не… не маньяком.       «Именно поэтому это был бы идеальный камуфляж», — подумала Сидни, но вслух не произнесла. Придурок. Шут. Душа компании. Кто бы мог заподозрить такого?       И тут её сердце совершило странный, предательский толчок. Потому что, отбросив страх и подозрения, она с неожиданной ясностью вспомнила другое. То, о чём она никогда ни с кем не говорила, даже с самой собой. В Стью, под всей этой броней бахальства и глупых шуток, было что-то… магнитное. Какая-то грубая энергия, которая временами притягивала её взгляд на вечеринках или в школьных коридорах. В его ухмылке была опасность, в насмешливом взгляде — вызов, который она, к своему стыду, иногда ловила с тайным трепетом. Но она тут же, резко и бесповоротно, отбросила эти мысли. Они были неправильными. Неуместными. Грязными. Во-первых, сейчас не время для каких-либо глупых девичьих фантазий. Её чуть не убили. Во-вторых, и это было главным — Стью нравился Тэйтум. Её лучшей подруге. Тэйтум, которая сейчас смотрела на неё с беспокойством, Тэйтум, которая была её опорой. Мысли о её объекте обожания, даже мимолётные, были предательством. Извращением.       — Всё в порядке, — повторила Сидни, на этот раз с большей твёрдостью. — Просто… всё это меня выматывает. Пойдёмте домой.

***

      Возвращение домой было похоже на вхождение в склеп. Дом, который когда-то был наполнен маминым смехом, её голосом, доносившимся с кухни, теперь был огромной, пустой раковиной, где каждый звук отзывался зловещим эхом.       Сидни осталась одна в гостиной. Тишина давила на уши, становясь почти физической. Она стояла посреди комнаты, ощущая, как стены медленно сдвигаются. Ей нужно было сбежать. Очиститься. Смыть с себя этот липкий налёт страха, подозрений и той странной, нежеланной тяги, что шевельнулась в ней в кафе.       Она поднялась наверх в свою комнату, машинально взяла полотенце и направилась в ванную. Дверь закрылась с глухим щелчком, изолируя её от давящего мира. Ритуал подготовки к душу — щелчок замка, проверка запора на окне — теперь приобрёл новый, жуткий смысл. Каждое движение было отмечено тенью страха.       Она включила воду, и пар быстро наполнил пространство, окутывая всё мягкой, влажной дымкой. Сидни сбросила с себя одежду, ощущая, как ткань отделяется от кожи с почти болезненным облегчением. Она вошла под струи, и горячая вода обожгла её тело, заставив вздрогнуть. Она закрыла глаза, подставив лицо потоку, надеясь, что вода унесёт с собой всё: ужас, боль, паранойю. Но вместо очищения её разум, расслабленный монотонным шумом воды и теплом, начал предавать её. Из клубов пара перед её закрытыми веками медленно начал проявляться силуэт. Широкие плечи. Расслабленная, чуть наглая осанка. Ухмыляющийся рот.       Стью.       Он стоял в её воображении так же, как стоял в кафе — не как карикатурный злодей, а как тот парень, которого она подсознательно замечала. Его образ был живым, осязаемым. Она вспомнила, как солнечный свет в кафе ложился на линию его скулы. Как двигались его губы, когда он говорил. Как он смотрел на неё — не как на объект жалости, а с каким-то странным, пристальным вниманием, в котором сейчас, задним числом, ей почудилось что-то хищное.       «Он что-то недоговаривает».       Мысль вернулась, на этот раз подкреплённая визуальным рядом. Она прокрутила их диалог снова, как плёнку. Его слишком поспешный смех. Его попытка обесценить их теорию. Его фраза: «Сеете панику». Это была классическая уловка — отвлечь, перевести стрелки, сделать так, чтобы они почувствовали себя неадекватными. А что, если её первоначальное, инстинктивное ощущение было верным? Что, если его притягательность, эта тёмная магнитная энергия, была не просто чертой характера, а чем-то гораздо более глубоким и опасным? Что, если за маской «придурка» скрывалось нечто, способное на холодную, расчётливую жестокость?       Она провела руками по лицу, смывая воду, смешанную с внезапно выступившими слезами. Это было слишком. Слишком сложно. Слишком страшно. Подозревать кого-то из своих друзей.       Она мылила волосы, и её пальцы дрожали. Образ Стью не уходил. Он витал в пару, призрачный и навязчивый. Она представляла его руки — сильные, с длинными пальцами. Руки, которые могли… Нет. Она не могла додумать эту мысль.       Сидни резко выключила воду. Внезапная тишина оглушила её. Она стояла, дрожа, в облаке пара, завернутая в полотенце, чувствуя себя не очищенной, а осквернённой. Осквернённой страхом, который разъедал её изнутри, и тенью подозрения, которое пало на друга.       Она посмотрела на своё отражение в запотевшем зеркале — бледное, испуганное лицо с огромными глазами. Глазами, которые видели слишком много. Глазами, которые, возможно, видели правду, но отказывались в неё верить.       Сидни вышла из душа, но ощущение не прошло. Тень Стью последовала за ней в спальню. Она легла в кровать, завернувшись в одеяло, но холод исходил не извне, а изнутри. Это была не просто паранойя. Это был инстинкт выживания, и он шептал ей одно и то же имя, снова и снова, заставляя её сердце сжиматься от страха и чего-то ещё, чего она не могла и не хотела определить. От осознания, что опасность может быть не в тёмном переулке и не в лице незнакомца. Она может сидеть рядом с тобой за столиком в кафе, улыбаться тебе в лицо и иметь самые обычные, человеческие руки, которые ты боишься представить держащими нож.

***

      Воздух в комнате Стью был спертым и тяжелым, пахнущим потом, старым пивом и чем-то металлическим — запахом адреналина, который все еще витал в воздухе после их ночной вылазки. Билли, довольный и возбужденный, как щенок после удачной проделки с тцом Сидни, только что ушел, оставив Стью наедине с гнетущей тишиной и его собственными мыслями.       Они справились. С Нилом Прескоттом. Заманили его в ловушку, избили, заткнули рот и заперли в багажнике его же собственного старого автомобиля, припаркованного в глухом лесу в паре километров от дома Мейкера. Он был еще жив. Билли рычал от восторга, размазывая кровь по лицу тыльной стороной руки: «Видел его глаза, Стью? Видел? Он понял! Он все понял! Теперь все подумают, что это он! Идеально!»       Стью кивал, подыгрывая, изображая ту же дикую эйфорию. Он бил старика с ожесточением, выплескивая на него всю свою накопившуюся ярость. Но сейчас, в одиночестве, кайф быстро рассеивался, как дым, обнажая привычную, изъеденную червоточину пустоты. План сработал. Отец Сидни был обезврежен, дискредитирован. Но это было действием на расстоянии. Промежуточным этапом. Это не приносило того конечного, сладкого удовлетворения, которого он жаждал. И снова, как назойливая мушка, его мысли вертелись вокруг Сидни. Всегда вокруг Сидни. Ее лицо, ее голос, тот взгляд в кафе — подозрительный, оценивающий. Он ненавидел ее за эту проницательность. Ненавидел за то, что она заставляла его чувствовать себя уязвимым, почти разоблаченным. Но вместе с ненавистью, как две стороны одной отравленной монеты, приходило другое, темное, липкое чувство. Одержимость.       Ему нужно было отвлечься. Выпустить пар. Сбросить это невыносимое напряжение, которое скручивало его мышцы в тугой узел. Его тело требовало разрядки, простого и примитивного способа заглушить голоса в голове. Он встал, щелкнул замком на двери, погрузив комнату в безопасную изоляцию. Потом потянулся к выключателю — тьма была его союзником, она скрывала все, даже от него самого. Он плюхнулся на кровать, пружины жалобно заскрипели. Ладонь скользнула вниз, где тяжелела и пульсировала тупая, нездоровая энергия. Он начал механически, почти с раздражением. Его мозг, привыкший к жестоким образам, лихорадочно перебирал картинки, способные подстегнуть возбуждение. Воспоминания с порносайтов, изворотливые и отполированные до блеска. Обрывки сцен из фильмов ужасов, которые он смотрел с Билли, — кровь, страх, беспомощность.       Но ничего не работало. Тело оставалось вялым, отстраненным. Мысли упрямо возвращались к ней. К Сидни. К тому, как она отстранилась от его прикосновения в коридоре. К тому, как сказала «притворяющегося друга». Черт возьми.       Он стиснул зубы, пытаясь силой воли выбросить ее из головы. Но чем яростнее он сопротивлялся, тем ярче всплывал ее образ. Не тот, что был в кафе, а другой. Собранный из обрывков его больной фантазии.       Стью представил ее не сильной, а испуганной. Очень испуганной. Он видел ее не в школьном коридоре, а здесь, в его комнате. Прижатой к стене. Его рука, сжимающая ее тонкое запястье. Ее широко раскрытые глаза, полные не понимания, а животного, чистого страха. Того самого страха, который он мечтал увидеть в ночь попытки её убийства, но так и не увидел в полной мере.             Он услышал ее прерывистое дыхание. Увидел, как дрожит ее нижняя губа. Как слеза скатывается по щеке, оставляя мокрый след. В его воображении он не просто угрожал ей. Он доминировал. Контролировал каждую ее эмоцию. Ее жизнь и ее смерть были в его власти. И в этом акте абсолютного контроля, в этом превращении ее из субъекта в объект, из личности в трофей, заключалась для него извращенная, садистская интимность. И тогда, в кромешной тьме его комнаты, под аккомпанемент собственного тяжелого дыхания, это случилось. Резко, почти болезненно. Волна жара прокатилась по всему телу, кровь с силой прилила к паху, и его член, наконец, пришел в состояние напряженной, нездоровой готовности.       Это было не возбуждение, рожденное из желания или даже из похоти.       Это был физиологический ответ на самый темный, самый патологический сценарий, который только могло породить его сознание. Удовлетворение, которое он сейчас искал, было неразрывно связано с насилием, унижением и уничтожением того, что он так яростно ненавидел.       Он продолжал, уже с ожесточением, ускоряя движения, его разум был полностью захвачен этим кошмарным видением. Сидни, беспомощная. Сидни, плачущая. Сидни, умирающая. И его собственная фигура над ней — всемогущая, триумфальная, окончательный победитель.       Когда наступила разрядка, это был не крик наслаждения, а сдавленный, хриплый стон, больше похожий на рычание. Он лежал, раскинувшись, в липкой, душной темноте, слушая, как бешено стучит его сердце. Физическое напряжение ушло, сменившись тяжелой, свинцовой пустотой. Но ментальная одержимость никуда не делась. Она лишь укоренилась глубже, найдя новый, извращенный способ подпитывать себя.       Он повернулся на бок и вытер руку о простыню. В темноте его лицо, скрытое от чужих глаз, исказилось не улыбкой удовлетворения, а гримасой холодной, безжалостной решимости. Фантазии было недостаточно. Ему нужно было воплотить ее в жизнь. Во всех ужасающих подробностях.