Глава 3: Девочки и мальчики
31 марта 2025 г., 19:22
Правило №3: Игрок не может бегать с мячом. Игрок должен бросить мяч с той точки, в которой он его поймал, исключение делается для игрока бегущего на большой скорости.
***
Весна тысяча девятьсот восемьдесят седьмого года была яркой: просто какой-то взрыв красок и цветов, хорошей энергетики и расслабления. Повелись? Просто первого апреля на стадионе, куда снова вернулись тренировки баскетболистов, Чимин встретил Хосока и Тэхёна. Эти двое сидели в том же месте. На парнях была всё такая же смешная мешковатая одежда. Они соприкасались плечами и хихикали, пока Хосок… Поверьте, вы даже не удивитесь. Пока Хосок обнимал здоровенную собаку с дредами и радужным шарфом вместо ошейника. — Вот же чёрт, — вырвалось у Пака. Парни обернулись, одновременно растягивая губы в улыбках. Хосок помахал: — Дело – дрянь, да, галлюцинация? — спросил он. — О чём ты? — нахмурив брови, Чимин шагнул ближе. — Баскетболисты возвращаются, значит, стадион больше не только наш, — покачал головой Тэхён, наблюдая, как Пак раскладывает вещи на самом ближнем к полю ряду. Чимин пожал плечами, решив не говорить, что всю зиму не появлялся на стадионе. Кто их знает? Может, они до сих пор думали, что он лишь галлюцинация. — Что это за животное с вами? — вместо этого поинтересовался он. — Мой пёс, — довольно протянул Хося. — Его кличка Тэхён. Чимин встретился взглядом с Хосоком, и они оба замерли, с прищуром вглядываясь в глаза друг друга. Хосок назвал собаку именем своего бро? Закусив губу и приподняв брови, Чимин рассудительно — ему показалось, что это было рассудительно — кивнул, но эти двое захохотали. — Его зовут Пис, — сквозь смех сказал Тэхён. — Как «мир», — добавил он и показал соответствующий хипстерский жест мира указательным и средним пальцами. — Здорово, — хмыкнул Пак. Внимание парней привлёк громкий хлопок. Хосок удручающе простонал. Как этот тренер Гласс ещё не отбил себе ладони? На поле один за другим, гуськом, начали выбегать спортсмены. На шее Юнги всё ещё телепался жетон с уткой. Упражнения были стандартными. Всё, вообще-то, было стандартным— такое, как всегда. Кроме какого-то слишком возбуждённого тренера. Он размахивал руками, орал, кричал, громко ругался и всё в этом духе. Чимин наблюдал за бегающими с оранжевыми мячами мальчиками, прикусив ручку, и размышлял, попался ли кому-нибудь мяч с динозавром, пока не услышал громкое фырканье, заставившее его обернуться. Тэхён сжимал в руках край своей длинной футболки, в его взгляде была такая злость, с которой Чимин не думал, что может встретиться в обществе двух хиппи. «Make Love Not War», так ведь? Или он что-то пропустил? — Вы слышали?! — обратился Ким к своему другу и собаке с дредами. — Хось, он снова сказал это! Почёсывая макушку, Чимин попытался вспомнить, что из слов тренера могло так разозлить этого парня с синими волосами и добрыми глазами, этого рождественского эльфа. — Ты знаешь, так говорят почти все, — пробормотал Хосок, желваки на его скулах напряглись. — Как говорят? Голос Чимина привлёк их внимание. Хосок усмехнулся, а Тэхён набрал в лёгкие воздух, так что Пак понял — ответ будет долгим. — Тренер, — начал Тэхён, — он только что сказал: «Сегодня вы играете так плохо, как геи», а до этого: «О! Разойдитесь по разным участкам площадки, а то как точные пидорасы!». Или ещё: «Вы такие медленные, как девчонки!». Да чтобы он знал, многие девчонки намного быстрее его узколобых мужланов! — Ох… — только и смог вымолвить Чимин. Тэхён уже не обращал на него внимание — он по-настоящему злился: — Люди не должны считать, что имеют право лезть в мир других! Они не должны считать, что имеют право делать сексуальные и романтические предпочтения кого-то оскорблением! «Гей» — это не оскорбление! Да кто угодно! Не буду я вешать на себя ярлык, как бы общество ни старалось! Я — не стадное животное! Мир состоит из любви! Каждый из нас имеет право на любовь! Не собираюсь я верить в то, что Стоунволлские бунты проходили напрасно, ясно?! А они всё навязывают нам, что это болезнь! Они даже не думают, что ненависть, ненависть их съедает — вот, кто настоящий паразит. Они используют любые способы, чтобы прикончить свободу! Даже ВИЧ-инфекцию! Это страшно, людям нужна помощь, поддержка, лечение, а они хотят расстреливать их! Я закончу эту грёбанную школу, уеду в Калифорнию, обмажусь во все цвета радуги и покажу тренеру Глассу фак по национальному телевидению! Даже кончики ушей Тэхёна покраснели. Наконец-то до Чимина дошло: он не был зол, он был так чертовски расстроен. Краем глаза Пак заметил поджавшего уши пса в радужном платке. Губы Чимина двигались, но он не мог сказать и слова. Просто не знал, что тут говорить. Никогда раньше он не думал об этом. Не задумывался, в каких гранях приходилось жить. Не задумывался о людях, которые умирают. Не задумывался о людях, которые страдают из-за того, какие они есть. Не задумывался о боли, живущей внутри тех, кому довелось случайно влюбиться в мире, где их чувства заведомо неправильные. Всё это время Чимин просто не придавал этому значения. Конечно, он знал что-то об... этом. Чимин читал «Мориса» Форстера и смотрел новости по телевизору. Просто никогда не задумывался. Никогда не был влюблён ни в девушку ни в парня, почти никогда не говорил о таком с мамой. Единственный раз был в год обострения смертности из-за ВИЧ-инфекции. Мама сказала: «Бедные люди». Чимин не задумывался о том, что с детства его заставляют неосознанно разделять любовь на ту, которую предпочитает общество, и на ту, которая должна остаться внутри, накатываться словно снежный ком и потом закопать тебя в снег, чтобы каждая твоя конечность, каждый участок твоей кожи замёрз и отмер. — Мне жаль, — это было всё, что Чимин смог произнести — едва слышно и как-то так, будто жалеть надо было его самого, а не всех тех людей, о которых говорил Тэхён. Тэхён вздохнул, качая головой. Он поджал губы и пожал плечами. Конечно, никому не была нужна жалость, но что ещё Чимин мог ? Он тоже в тот момент не знал. — Хотите я сделаю фотографию Пис? — зачем-то предложил Пак. — Конечно, чувак! — тут же ответил Хося. Может, это просто так солнце падало, но его глаза блестели. Чимин потянулся за рюкзаком, достал оттуда белый полароид. Тэхён решил привлечь внимание огромного командора, пока сосредоточенный Чимин пытался встать так, чтобы в кадр влезли оба. Теперь он не мог перестать думать о прогрессе, который так медлителен в отношении толерантности и свободы любви. Что, если у Тэхёна не получится уехать в Калифорнию? Что, если у кого-то другого не получится? Когда гордость дойдёт до Шотландии? А до других стран? Маленьких городов? Тренировок спортсменов? Сколько вообще людей ненавидело себя из-за всех этих «как девчонка», «как пацан»? Раздался щелчок камеры, и до Чимина донёсся знакомый голос, заставивший вздрогнуть. — Зачётная собака! — крикнул Юнги с середины поля, сложив руки в форме рупора. Хосок показал ему два больших пальца вверх и снова вернул свой взгляд на проявляющуюся квадратную фотографию в руках Чимина. Он вдруг нахмурился, поворачиваясь к Паку: — Зачем, кстати, ты носишь с собой фотоаппарат, если не состоишь в школьной редакции? — Я… — проведя языком по пересохшим губам, Чимин пожал плечами. — Наверное, мне пора. И просто ушёл. Пускай думают, что он галлюцинация. Всю ночь Чимин не мог уснуть. После того, как он вернулся с новой работы Юнги, — теперь Мин был младшим помощником продавца на заправке. Это выяснилось, когда в позапрошлый четверг Чимин пошёл за ним и Чонгуком. Так вот, Чимин долго сидел с мамой на кухне, смотрел сначала на плавающий в чашке лимон, а потом на их жёлтый телефон и думал, какого цвета телефон в доме Минов, но даже это не избавило мысли от утренней тирады Тэхёна. Чимин думал о Стоунволлских бунтах, о жестокости и смелости, которые их сопровождали. О силе людей. О их сопротивлении. Он представлял, как они стояли там — уязвимые и уже готовые на всё. Как они прикрывали руками голову и живот, когда их били. Как они боролись за свою свободу. Буквально за свободу. Ведь до сих пор, как говорил Уайльд в своей речи, «судят за любовь». Воображение переносило Чимина туда, в Нью-Йорк конца шестидесятых. Его силуэт виднелся в толпе, руки были скрещены на груди, ладони лежали на плечах. В тот вечер он никак не мог понять, что это значило, но со временем стало ясно — Чимин защищал своё сердце. Сколько напуганных мальчиков теряли свой дом, поддержку родных только из-за того, что им нравилось целовать других мальчиков. Сколько девочек старались соответствовать всем стандартам феминности. Сколько прекрасных огоньков зарождающегося пламени любви погасло так и не разгоревшись достаточно, чтобы согреть. Было страшно от осознания, скольких людей пытались «лечить». В ту ночь Чимин впервые полно и абсолютно осознал силу понимания и принятия. Щемящее чувство сдавливало грудную клетку. Было трудно дышать. Сколько людей не находили понимания и принятия, казалось, в самом резонном, в том, что должно быть центром этих чувств, — в семье. Трудно дышать от осознания, сколько смелых и сильных юношей и девушек создавали свои семьи, находили таких же смелых и сильных, создавали свой центр. И сколько не понимали, что должны это сделать и не должны извиняться за себя. Сколько ещё людей не понимали, что имеют право любить.***
Пятнадцать минут Чимин нервно закусывал кожу на пальцах перед дверью в центр администрации школы. Тридцатого апреля проводился ежегодный фестиваль ученического самоуправления или же «ФЕСТИВАЛЬ СТУДЕНЧЕСКОЙ АКТИВНОСТИ СТАРШЕЙ ЦЕНТРАЛЬНОЙ ШКОЛЫ АБЕРДИНА‘87». Было ощущение, что плакаты кричали на тебя — все они были на цветном фоне и с безвкусно выведенными буквами. Кошмар какой-то. Все вырядились так, словно на выпускной. И ещё по какой-то очень давней и очень странной традиции проводилась ревизия личных дел учеников. Скорее всего, этот фестиваль был придуман именно для того, чтобы облегчить преподавателям жизнь и занять подростков, пока из-за нехватки рук все копаются в бумажках. Вздохнув, Чимин закатил глаза и наконец-то собрался с мыслями. Толкая дверь, он ещё раз повторил в голове, что хочет сказать. Должно было быть не сложно. Внутри царил хаос. Учителя бегали из одной стороны в другую, вокруг летали справки и объяснительные записки, и всё это под весёлую музыку, доносившуюся с «Ярмарки Школьных Объединений для Неравнодушных Подростков». Чимин подошёл к столу секретаря. Мисс Юнресс перевела взгляд с толстого журнала на ученика. Очень злобный взгляд. На мгновение Чимин подумал, что её глаза-лазеры, подпитываясь солнечной энергией, проходящей через линзы очков, превратят его в пепел. — Чего тебе, Пак? — вздохнув, спросила женщина. Почесав кончик носа, ещё раз вздохнув и повторив всё у себя в голове — «Хэй, мисс Юнресс, Вас там искала Элизабет из выпускного класса. Идите, идите. Я тут посижу пока». Чимин начал говорить: — Эм… я тут… — Хочешь помочь разобрать дела вашего года? — перебила мисс Юнресс. — Отлично! Проходи скорее сюда! Только что Чимин подписался на многочасовую бессмысленную, скучную и утомляющую работу. Твою мать. Мисс Юнресс провела его в какую-то другую (не его любимую) каморку, где на полу лежали папки с приклеенными на них цифрами. Среди старых бумажек сидели три девочки: с одной из них Чимин ходил на английский, но ни с кем никогда не разговаривал. Да они и сами, насколько ему было известно, тоже были не особо разговорчивые. Ради приличия Чимин помахал рукой, они кивнули в ответ. — Вот, вместе закончите быстрее! Располагайся, Чимин. Спасибо, что решил помочь! — щебетала женщина, похлопывая ученика по предплечью. В ту же секунду она скрылась в коридоре, а Пак остался стоять с тремя странными девочками-подростками. Ту, с которой у него были общие уроки, звали Эмми. Она одевалась во всё чёрное и носила рваные колготки. Волосы у неё отдавали фиолетовым, а пальцы скрывались в сетчатых перчатках. Та девушка, что сидела ближе к стеллажам с папками была одета в джинсы и розовый свитер. Тогда она показалась Чимину милой и прилежной, но, кажется, лет через пять после выпуска связалась с бывшим заключённым… а что там дальше было, Чимин никогда не интересовался. Третьей была девочка в точности похожая на ангела — у неё были кудрявые короткие волосы и светло-карие глаза. Она сидела на небольшом подоконнике с несколькими картонными связками в руках. И была единственной, кто улыбнулась и сказала: «Меня зовут Кейси». Весь этот спектакль, на самом деле, планировался ради того, чтобы посмотреть личное дело Юнги, но, конечно, актёр из Чимина никудышный. На пальцах остался след от пыли, которой были полностью измазаны папки. Парень вздохнул, открывая первую… Чимин моргнул. Ничего не поменялось. У него вырвался смешок, и все три напарницы посмотрели на него. Пак пожал плечами, как бы извиняясь, и вернул внимание на дело в его руках. Помимо основного фото в него было вложено ещё одно. Там он был в своей синей баскетбольной майке, с широкой улыбкой. Бледная кожа и тёмная чёлка. На обратной стороне выведена надпись: «Мин Юнги. Лёгкий форвард команды по баскетболу Старшей Центральной Школы Абердина — «Морские Волки». 1986 год» Да, в общем, фестиваль был той ещё заморочкой. Все эти взволнованные лица и громкие голоса заставляли виски пульсировать. Главной солью, конечно, были ребята из средних школ — центральной и других. Их пыталось завлечь. Похоже на студенческие ярмарки в университетах, но, к тому же, что-то вроде городского развлечения, куда приходят семьями. Да, настолько было скучно в Абердине. Здесь были и кружок физиков, и сообщество коллекционеров, и школьная сборная по шахматам, и юные дизайнеры в забавных шляпах. Угол спортивного зала был выделен для танцоров, они импровизировали под музыку, за которую отвечали участники оркестра и хора — постоянно играла ABBA. Чимин чуть ли не застонал от досады: что за сговор с его мамой? У стенда школьной редакции Чимин заметил Хосока и Тэхёна. У Кима на жилетке блестел круглый радужный значок, волосы Хоси были убраны платком, похожим на тот, что был у Пис. Рядом с ним стояли ещё ребята, у нескольких на шее телепались плёночные фотоаппараты, у одного парня даже была VHS на плече. И в образе каждого из них так или иначе проскальзывала радуга. Это заставило странное тепло разлиться внутри. К стенду подошла та девочка, Кейси. Ребята радостно её поприветствовали. Непонятно, почему Чимин не заметил ещё час назад, когда они вместе сидели в каморке, — у неё на запястьях около десятка радужных браслетов. В другом углу прыгали чирлидеры с помпонами. К удивлению Чимина, там было целых десять кувыркающихся туда-сюда пар. Он ни разу не ходил на игры, так что особо и не знал что да как. Вдруг Чимина осенило: почему он не ходил на игры, Юнги ведь в команде? Вот дурак, надо будет узнать, когда следующая. Спортсмены, конечно, занимали больше всех места. Они расположились рядом с печатными буквами, выведенными синей краской на стене спортзала, — «МОРСКИЕ ВОЛКИ». Притащили высокую парту и расставили туда важные награды, было несколько нарисованных плакатов. Кэммерон в своей олимпийке с эмблемой школы и команды крутил на указательном пальце баскетбольный мяч. Рядом с ним стояли ещё несколько парней. Поодаль виднелась маленькая копия корзинки, рядом были разбросанные плюшевые мячики. Чонгук возвышался над группой детей лет восьми-девяти и выглядел так, будто действительно увлечён происходящим. Краем глаза Пак заметил, как Тэхён выхватил у Кейси фотокамеру, направляя плёнку на эту умилительную картину. Следующим был кружок естествознания. Насколько Паку было известно, они добивались неплохих таких результатов. Ребята крутились среди зелёных плакатов. Периодически к небольшой парте, украшенной вырезанными деревьями и планетами, подходили потенциальные единомышленники, и тогда их глаза так загорались — просто невероятно! Ни к какому кружку Чимин отношения не имел, так что ему всё равно было нечего делать, а у этих ребят интересные таблицы и графики, плакаты с лягушками, летающими по солнечной системе. Подойдя поближе, Пак рассматривал забавные макеты, негромко посмеиваясь, и уже думал сказать какое-нибудь нелепое «Круто тут у вас», когда за его спиной послышался голос. Чимин обернулся. Юнги разговаривал с рыжим длинноволосым парнем, который, судя по значку на зелёной футболке, был главным. Мин в своей баскетбольной майке с номером широко улыбался и показывал большие пальцы вверх. Что бы он там ни плёл, рыжий естествовед выглядел смущённым. Улыбка на его лице появлялась с перерывом в три-четыре секунды, и Чимину было это непонятно — ну, если ты улыбнулся, то и держи уже свой рот растянутым. На шее Юнги всё так же телепались цепочки, он указывал на них и что-то говорил своему собеседнику. Чимин нахмурился. Может, он рассказывал, откуда же всё-таки взялся этот жетон с уткой? Решив подобраться чуть ближе, Пак перешёл к следующее диаграмме, обхватил пальцами свой подбородок, попытался сделать заинтересованный вид и пялился в одну точку, пытаясь услышать обрывки фраз. Если бы кто-то спросил, о чём диаграмма, Чимин ни за что не ответил бы — понятия он не имел, о чём она. Спасибо, боже, никто на него особого внимания не обращал. Хотя выглядел Чимин чуть поярче обычного: серую толстовку сменил на серую футболку и зелёную флисовую жилетку — весна всё-таки. Парень с видеокамерой подошёл к стеллажу и прервал оду кружку естествознания от Юнги, указывая куда-то в сторону: — Директор попросил всё здесь снять. Запись уже идёт. Скажите что-нибудь для зрителей и потомков. Рыжий парень тут же кивнул, придвигаясь чуть ближе к Юнги, тот показал знак «пис» в камеру и снова широко улыбнулся, чего-то там бормоча про баскетбол и естествознание. И он, и Чимин так увлеклись этой болтовнёй, что не заметили, как юный видеограф приблизил заинтересованное лицо Пака — взгляд, направленный на Юнги, странная… назовём её вежливой, улыбка. Сам Чимин понял это только, когда оторвался от Мина и столкнулся нос к носу с объективом. Он нахмурился, а парень за камерой только пожал плечами, Юнги так и продолжал плести несвязный бред. Через несколько минут, когда Чимин жевал печенье с шоколадной крошкой у стенда кулинарного кружка, кто-то похлопал его по плечу. Он обернулся с полным ртом, выгибая бровь. Сначала Пак нахмурился, потом моргнул, но Кейси не пропадала. Она улыбнулась, помахав блокнотом. — Ты ведь Чимин? — Ага. — Дашь комментарий для школьного вестника «Прибой»? Все в этой школе были помешаны на море? Кейси хихикнула, и до Чимина дошло, что он сказал это вслух. Парень пожал плечами, как бы в ответ на её просьбу, Кейси казалась неплохой. — Всё классно. Мне понравился стенд вашей редакции и кружка естествознания, потому что выглядит ярко, в отличии от безвкусицы, которую сделали рукодельники. Ещё очень милая идея с мини-баскетболом для детей. — Эм… — девушка закусила губу, водя кончиком карандаша по лбу. В её привычках и манере поведения было что-то знакомое, но Чимин никак не мог понять что. На Юнги она похожей не была, да и на кого-то другого, кого он хотя бы косвенно знал, тоже. — Спасибо. Только вот про рукодельников придётся убрать. Поверь мне, так будет лучше, — пожала плечами Кейси, тут же заглядывая Чимин за спину. — Здравствуйте, доктор Ён, — помахала она и ушла. Женщина подошла ближе, Чимин предложил ей печенье, но она отрицательно покачала головой. — Как тебе фестиваль? — Удивительно, — начала Ёнсу, и Чимин уже недоверчиво прищурился, но не тут-то было, — как вы с ней похожи… Даже мимика… Может, ты всё-таки не мой ребёнок? Что говоришь, фестиваль? Миленько. Теперь прищуривание Чимина стало ещё более недоверчивым. Сложно было поверить, что кто-то — собственная мать, на минуточку, — вообще может говорить так о нём и Кейси. Девочка показалась хорошей, а теперь… если она так похожа на него, то, наверное, Чимин что-то перепутал. Не может же он быть похожим на ангела. Звук собственного смешка вывел его из мыслей. В глазах мамы читался вопрос. — А? — Домой, говорю, сам доберёшься или подождать тебя? — повторила она. — Сам, не волнуйся. — Ладно. Ёнсу чмокнула сына в лоб и скрылась в потоке людей. Чимин снова поднёс ко рту печенье, наблюдая за танцорами. Они были одеты в разноцветные купальники и лосины и, если честно, их танцы скорее походили на армейскую зарядку. Но ладно… у каждого поколения своё искусство. Так, время близилось к половине восьмого, и все начали складывать вещи, чтобы разойтись по домам. Чимин сам не понимал, почему не ушёл раньше. Ему нравилось наблюдать за людьми. Нравилось наблюдать за Юнги. Попав в общий поток, Чимин стал помогать ребятам складывать по коробкам вещи. Никто не обращал на него особого внимания: просто указывали какую коробку нужно отнести в какой кабинет или просили подмести. Пак смотрел на неуклюжие попытки Юнги не особо контактировать с людьми и быть полезным. У него самого это получалось куда лучше. Наверное, потому что Чимин был неинтересным. К девятому часу все устали, да и работа была сделана. Чимин уже было подумал, что пора возвращаться домой, как кто-то предложил остаться ещё не на долго и поиграть на гитаре. Наверное, это был кто-то из выпускного класса — романтика последнего фестиваля вскружила голову и всё такое. Как там эта жуткая поговорка? Перед смертью не надышишься. В апреле они все вдруг поняли, что и вспомнить-то нечего. Теперь вот — приходится хвататься за первую же возможность. Но, видимо, многие разделяли взволнованное настроение, потому что согласились. Чимин удивлённо уставился на Хосока и Тэхёна, устраивающихся на низкой лавочке подальше от всех. За ними остались и остальные из редакции, и из танцевального кружка, и рукодельники, и естествоведы. Какой-то блондинистый парень из оркестра непонятно откуда достал гитару, точно кролика из шляпы, а потом сел на высокий стул в центре спортзала. Его пальцы затрепетали над струнами. Все молчали, только мелодия наполняла большое помещение. В зале была практически кромешная темнота. В школе, наверное, уже никого не было из администрации. Свет от уличных фонарей проникал сквозь большие деревянных окна, совсем как, если бы через дуршлаг. Хриплым голосом местная звезда запела: «I was just another fool Breaking everybody's rules. Same mistake as the last time Everything was easier. I didn't have to worry no. Now it's all gone, Suddenly I find myself». Чимин обрадовался, что это не ABBA. Стоило отвести взгляд, он заметил силуэт в дверном проёме. Юнги стоял там, облокотившись на угол стены, обнимая себя руками. За его спиной, в коридоре, соединяющем раздевалки, горел свет. Он надел поверх формы олимпийку со своей фамилией на спине, голова покачивалась в такт, он проговаривал слова песни и моргал так медленно, будто ещё секунда и заснёт. Громкий хор зазвучал раскатисто, словно гром. Казалось, почти все, кто был в спортзале, в унисон прокричали: «Time and there's so much left to say. Still I can't find the words, When you need just one more day Time and there's so much left to say, But I just can't find the time». Непонятно, что нашло на Чимина, но последние строки он проговорил вместе со всеми, наблюдая за двигающимися губами Юнги, и впервые ощутил, что они с ним часть чего-то одного, что вообще-то Юнги тоже вращается на Земле вокруг Солнца вместе с Чимином. Музыка медленно затихла, на лицах появились грустные улыбки. Многие сидели прижавшись друг к другу, нежно касались пальцами кожи. Чимин откинулся на стену, упираясь в неё затылком, и только сейчас заметил, что парень с видеокамерой опять снимает. Может, лет через десять администрация школы пригласит всех на встречу выпускников и покажет про них кино. Повернув голову, Чимин заметил, что Юнги пятится назад, пока все остальные думают над следующей песней. Как оказалось, заметил не только Чимин. Чонгук вскочил и громко произнёс: — Мин! Ты уже домой, что ли? Юнги неловко замер. Он огляделся, почти все смотрели на него. — Да. Сестра из Чикаго приехала. Чонгук понимающе хмыкнул, а остальные отвлеклись от их небольшого диалога. Юнги потянул за язычок змейки, застёгивая олимпийку, и звук его шагов скрылся в темноте весеннего вечера. Чимин решил остаться ещё на одну песню. Гитарист сменился. Теперь это была девочка с пышными кудрявыми волосами. Она откашлялась, уселась поудобнее, и запела песню группы Scorpions. Все в тот вечер так привязались к бедному времени. Где-то на словах «Your pride has built A wall so strong. That I can't get through Is there really no chance To start once again. I'm loving you» Чимин встал и вышел на улицу. В тот вечер ему было не по себе — казалось, в этом сумасшедшем дне Чимин упустил что-то важное. Может, дело было в том, что он не знал имя старшей сестры Юнги? Пак поплёлся к его дому, и всё напевал эту проклятую песню Scorpions. Ноги подвели уже к знакомым кустам. Услышав голоса, Чимин замер. Девичьи смех разнёсся, хотя лучше сказать, растёкся по улице. Таким он был плавным и мягким. Юнги и молодая девушка стояли у тёмно-зелёной машины — марку сложно было разглядеть в темноте. — Не понимаю, что здесь смешного! — возмущался Юнги. — Уверена, ты нёс сплошной бред! — Ну, Саён, — захныкал он, как настоящий младший брат. — Не говори так! Вообще-то, один парень слушал меня! — Тот, который снимал? — усмехнулась Саён, смотря на брата через крышу машины, потому что стояла у двери со стороны водителя. — Нет! Тот, который слушал, вообще не ходит в кружок естествознания. — И как его зовут? — Да какая разница! Они сели в машину, захлопывая дверцы, и куда-то уехали. Они говорили о Чимине, пока тот стоял посреди улицы и смотрел. С его губ сорвался смешок. Отшвырнув камешек в сторону, Пак поплёлся домой, бормоча себе под нос одни и те же слова. «Try, babe, try. To trust in my love again. I will be there, I will be there Love, our love Just shouldn't be thrown away, I will be there, I will be there…»***
Форточки приоткрыты. Люди раскачивались из стороны в сторону и, наверное, если посмотреть на них сверху, будет казаться, что это танец — странный городской танец. Складывалось ощущение, что качались все, кроме Чимина. Он будто выбивался из общей массы. Из общего дела и общего замысла. Мальчик с жёлтым рюкзаком стучал пятками по сидению автобуса, его глаза изучающе бегали по Паку. Может, дело было в выражении лица Чимина. Хрипловатый голос звучал в бледно-зелёных наушниках. Это было везение, не иначе. Кассета нашлась случайно. Сначала Пак даже не разобрался толком, что к чему: она выпала у Юнги из рюкзака, когда он убегал после тренировки. Чимин просто подобрал. Впервые за всё время что-то отдаленно похожее на вину наполнило легкие, пробралось в голову. Он не мог решить: вернуть кассету или положить в коробку. На следующий день Юнги был грустным, ужасно грустным. Наверное, из-за кассеты. Поэтому выбор был очевиден. С самого начала Чимин пообещал себе никак не влиять на жизнь Юнги. А расстраивать его — всё ещё значит влиять. Поэтому он должен был вернуться в школу и положить кассету на лавочку в мужской раздевалке. Собственно, так Пак и оказался зажатым между телами в автобусе, пока в наушниках у него звучал голос Юнги. Запись начиналась так: «Привет. Это Юнги. Мин Юнги. Могу я прочитать стихотворение? Глупый вопрос…» Затем парень рассмеялся, сделал глубокий вдох и продолжил: «Стихотворение Уистена Одена — “Похоронный блюз”». Замелькали образы, точно разноцветные точки, если плотно зажмурить глаза: облака плывущие по голубому, будто дорогая гуашь, небу, старенький Chevrolet удаляется к горизонту, оставляя за собой сгустки пыли и следы от шин. Юнги за рулём — улыбается, держится за руль, запрокидывает голову, смеётся, а потом его губы двигаются: «Часы останови, забудь про телефон и бобику дай кость, чтобы не тявкал он, накрой чехлом рояль; под барабана дробь и всхлипыванья пусть теперь выносят гроб. Пускай аэроплан, свой объясняя вой, начертит в небесах «Он мёртв» над головой, и лебедь в бабочку из крепа спрячет грусть, регулировщики в перчатках чёрных пусть. Он был мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток, мой шестидневный труд, мой выходной восторг, слова и их мотив, местоимений сплав. Любви, считал я, нет конца. Я был неправ. Созвездья погаси и больше не смотри вверх. Упакуй луну и солнце разбери, слей в чашку океан, лес чисто подмети. Отныне ничего в них больше не найти» Чимин нахмурился, стараясь разобрать, что это значит. Внезапно до него дошло — стихотворение. Это всего лишь стихотворение, которое читал Юнги у Чимина в наушниках и больная фантазия — ничего больше, ни символов, ни знаков. Солнце слепило глаза. Жара была несправедливой и в магазинах не хватало холодной газировки. У порта толпилась молодёжь, чтобы хотя бы порадовать себя бризом, которым наградило жителей Абердина расположение у воды. Конденсат стекал по железным банкам содовых и тонким пальцам юношей и девушек. А Чимин стекал в собственные кроссовки, потому что попёрся возвращать эту кассету в самое пекло. Чимин вышел на поцелованный солнечными лучами асфальт. Одна только мысль об общественном транспорте ужасала, однако дел в школе больше не оставалось — кассета непринуждённо валялась под лавочкой в раздевалке. Интересно, как в такой жаре кошка с котятами под деревом? Может, к ней заглянуть. На территории стадиона появились шумные баскетболисты. Вовремя Пак управился, ничего не скажешь. Кэмерон счастливо размахивал бутылкой с холодной водой, переговариваясь с сокомандниками. Доносились обрывки фраз о вечеринках, спортивных машинах и несделанных рефератах. Из здания школы вприпрыжку вышли Хосок и Тэхён. Первый размахивал пакетиком со льдом, а второй, как всегда, хохотал, одновременно с этим убирая свои голубые волосы в разноцветный платок, чтобы те не прикрывали и без того вспотевший лоб. Хосок и Тэхён поравнялись с баскетболистами, и уже тогда Чимин заметил странно-ехидное выражение лица Мэтта. Нет, с его причёской этот парень точно был похож на ехидну. Он громко рассмеялся над чем-то, что сказал ему Оливер — блондин ростом под два метра — и будто случайно задел Кима плечом. Его смех продолжал разноситься по территории школы, но Тэхён остановился. Он нахмурился, потирая ладонью предплечье. Хосок обеспокоенно посмотрел на него. — Не хватает мозгов даже на банальную вежливость, — пробормотал Тэхён. Мэтт замер. Мышцы на его спине перекатывались, пальцы сжались в кулаки. Он обернулся, оттягивая треугольный воротник майки. — Что? — нелепо угрожающе спросил Мэтт. — Что слышал, — непоколебимым тоном ответил Тэхён, складывая руки на груди и тоже разворачиваясь. Та часть команды, которая была рядом с Мэттом, замерла, посматривая то на одного, то на другого. Чимин стоял совсем рядом с ними, но увлёкшись местными хиппи даже Кэммерон не замечал его. — Ещё он будет извиняться, — встрял Оливер. — Да! — тут же подал голос Мэтт. — Не буду я извиняться перед каким-то… геем. Взгляд Чимина тут же метнулся к лицу Тэхёна. Ким покачал головой, в его глазах снова замелькало разочарование. Прямо как тогда на футбольном поле. Конечно, никто не хотел бы спорить с баскетболистами, они запросто и задницу надрать могли, но… — «Гей» – это не оскорбление! — практически прорычал Чимин, и все обернулись. Хосок испуганно посмотрел на парня, а Кэммерон уже грозно топал в его сторону. Ясно было чего ожидать. — Чего ты тут вякаешь? — сквозь зубы проговорил он. Аж уши покраснели. — Говорю, «гей» — это не оскорбление. Это просто определение сексуальности. Кэммерон нахмурился. Прядь рыжих волос доставала до носа. Он смешно поморщился, наклоняя голову. В его взгляде промелькнула какая-то осмысленность, что ли… но в следующее мгновение померкла и он замахнулся. Острая боль пронзила всё тело. Руки потянулись к животу, чтобы прижаться к месту, где точно будет синяк, но Мэтт и Оливер уже перехватили запястья. Кэммерон всё бил и бил. Чимин отчётливо чувствовал всю его ненависть: к нему, к миру, к себе. Чувствовал, как его руки оставляли на коже налитые кровью следы. На секунду Кэммерон замер, но было понятно, что это не конец — он ещё не выместил всю злость, не освободил мысли от страха. Кэммерон снова замахнулся, в этот раз его кулак прошёлся по носу, кровь раскрасила трещинки на губах, защипало. И почему-то именно в тот момент в голове Чимина снова возникла картинка, только в этот раз больше было похоже на абстракцию: облака, пролитая на стол синяя гуашь, дорога, пыль, улыбка, голос. «Мой Север, Юг, мой Запад, мой Восток, мой шестидневный труд, мой выходной восторг, слова и их мотив, местоимений сплав…» Кэммерона оттащил Чонгук. Видимо, его авторитет был всё же выше, хотя капитаном в том году его не выбрали. Как только Чон зашёл на территорию школы, он бросил сумку на землю и схватил сокомадника за плечи. Тот попытался вырваться, но успокоился, замечая небольшую толпу. Ещё немного, и они привлекли бы внимание учителей. Дома Чимин оказался благодаря Тэхёну и Хосоку. Когда он тихо вошёл, Ёнсу замерла, схватившись за сердце. В её глазах заблестели слёзы. — Что случилось, счастье? Их взгляды встретились. Чимин почувствовал, как кровь капает на любимую футболку; казалось, он снова чувствовал, как его тело пронизывают ударами; снова чувствовал боль и наконец-то заплакал. Мама бросилась к нему, усаживая на мягкий стул. Так быстро, что есть силы, она обрабатывала порезы и раны. А потом села перед Чимином на колени и водила прохладным полотенцем по испачканной в кровь и пыль коже. Мягкими движениями она собирала всю боль, вырвавшуюся наружу, — не только его собственную, но и Кэммерона. Вдруг показалось важным запомнить этот вечер. Запомнить, как пульсирует, щиплет и будто мерцает алым цветом каждая царапина. В тот день часть Чимина навсегда стала пеплом, пустым следом наивности, но именно на месте лакуны воспламенилась вера. Даже после всего, что ещё только должно было обрушиться на мир, он продолжал верить в людей. Таких, как Чонгук. Как Тэхён и Хосок. Может быть, и таких, как он сам. Потакая навязчивым мыслям, Чимин пробрался в душ, чтобы мама не слышала, и выкрутил воду. Острые капли ударились о кожу, как дождь в день с тяжёлыми облаками — наконец-то. Теперь Чимин точно чувствовал всё на максимум. Стоило забраться на кровать, тёплая мягкость одеяла поглотила его, усыпляя. Руки сами потянулись вниз — к коробке. Странное чувство спокойствия наполнило комнату, как только один из полароидных снимков оказался у Чимина в руках. Ему просто нужен был кто-то, кто напомнит, что всё нормально. Что нормальность всё ещё существует.***
Лето тянулось неумолимо долго. Казалось, каждый шаг обжигал пятки, словно под ногами раскалённая земля или лава, только вытекшая из жерла вулкана. В какой-то момент Чимин вовсе был бы и не против, если бы где-то неподалёку от Абердина громыхнул вулкан. Однако, он не совсем уверен, что в Шотландии вообще есть вулканы. Годовые оценки ни его самого, ни Ёнсу особенно не волновали. Они были выше среднего — этого было достаточно. Единственное, что пугало — предстоящий выпускной год. Это знаете… это как будто ты оттягиваешь неизбежное. Вроде, всё у тебя в порядке: ходишь по улицам, перекинув через плечо рюкзак, предпочитаешь хлопья на завтрак и по вечерам слушаешь музыку в своей комнате… но нечто вечно преследует тебя, как воздушный шарик на ленточке, который зацепился среди веток дерева и не может улететь. Осознание, что этот шарик — угроза разрушения твоих мечт приходит неожиданно, но ожидаемо. Ты понимаешь, что подходишь к тому возрасту, когда списывать всё на подростковый максимализм, ну, просто не принято. Понимаешь: сейчас время, когда мечты должны превращаться в цели, и вдруг начинаешь трусить. Именно поэтому ни за какие мечты и цели Чимин ответственность не брал. Нет, конечно, где-то в глубине души он осознавал, что хочет найти занятие по душе, найти кого-то, кто ему по душе, попытаться сделать мир лучше. Но Чимин выбрал путь — ничего не ждать от жизни, чтобы потом в ней не разочароваться. Юноша был уверен, что рациональнее всего будет выбирать колледж после хотя бы примерных результатов, и учитывая, какой его жизнь будет ближе к весне. В любом случае, планом Чимина на ближайший год было вот что: 1. Не ожидать ничего и ни от кого (особенно от себя), чтобы не разочароваться; 2. Уделить побольше внимания социологии; 3. Списывать всё на юношеский максимализм (и в следующие года тоже); 4. Юнги. Кончик синей ручки оторвался от блокнотного листа. Чимин закусил пластмасску, разглядывая последний пункт. «Юнги». Что «Юнги»? Да он и сам не понимал. Просто «Юнги»… Нужно было что-то постоянное в жизни на этот год. Хотя бы видимость чего-то постоянного, а Юнги превратился в рутину. Он был хорошим объектом для исследования. Так что, да. Просто Юнги. Здесь Чимин ничего менять не собирался. Летом тренировки продолжались. Пак тащился к баскетбольному полю и укладывался поперёк трибунных рядов. С собой Чимин приносил книги и журналы, иногда просто плеер и кассеты. В то лето стало популярно читать женскую прозу, Чимин часто замечал нелепо машущего ему Хосока и Тэхёна с книгой Вирджинии Вульф. Самому Чимину тогда нравилась поэзия. Он таскал с собой томики разных авторов, погружался в истории каждого. Один раз, когда Пак решил взять в той самой библиотеке новое издание с избранными стихотворениями Кавафиса, ему снова удалось столкнуться с Мином. Чимин стоял в очереди прямо за ним. Наверное, даже не дышал. Юнги неловко переминался, из-за чего жетон на его шее покачивался. Он положил на стол две книги Тосона Симадзаки и неловко промямлил: — Эм… я… эм… могу я узнать по поводу книг Оскара Уайльда? Чимин вместе с библиотекарем, миссис Эйди, нахмурились. Зачем Юнги книги Оскара Уайльда? Взгляд Чимина проследил за тем, как большая бледная ладонь провела по белому шву на чёрных джинсах. — У меня проект по английской литературе, — зачем-то добавил Юнги. — Мне нужны пьесы. Миссис Эйди кивнула, уходя вглубь своей каморки. Вряд ли Юнги вообще заметил кого-то рядом с собой. Как только женщина скрылась за перегородкой, он облокотился локтями на стойку, закрыв лицо ладонями. Он выглядел уставшим и немного потерянным. Из воспоминаний Чимина вырвал громкий стук, будто что-то раскололось пополам. Подняв голову, он заметил Тэхёна, потиравшего лоб, и оранжевый мяч, валявшийся в его ногах. В ту же секунду около него оказался Чонгук, выкрикивая извинения. Он щупал лоб Кима, заглядывал в глаза, но всегда язвительный Тэхён молчал. Непонятно, что это было, — может, сотрясение мозга, но Ким заговорил только после слов Хосока о том, что они сами разберутся. Чонгук кивнул, грустно поджав губы. Чимин перевёл взгляд на поле. Юнги вглядывался в трибуны, рукой прикрыв глаза от солнца. Он вдруг повернулся в сторону Пака и пару секунд, будто пытался понять, человек это или просто пятно. Наверное, он решил, что пятно, потому что в следующее мгновение уже бежал, широко расставляя ноги и ударяя ладонями по мячу. Лето так и проходило — странно и почему-то тяжело. Днём Чимин практически не выходил из дома — не видел смысла. Стоило ему оказаться на улице, пот проступал на лбу и затылке, влажные волосы неприятно липли к коже, а веснушки осыпали лицо. Несколько новых книг наконец-то пополнили полку для прочитанной литературы. Ещё они с Ёнсу недавно заказали в каталоге новый стеллаж. Он просто белый, на тонких железных ножках. За новыми книгами Чимин собирался спрятать коробку. С самого начала чувствовалось неправильным хранить её под кроватью, должно стать лучше — Юнги просто книга, которую Чимин читает. Каждый вечер он продолжал сбегать на последний трамвай, чтобы доехать до дома Мина. Несколько раз Чимину в голову приходила мысль назвать как-нибудь его ночного друга ёжика, но он не хотел привязываться. На подсознательном уровне крылось ощущения скорого прощания. Уже тогда, в морозные и пропахнувшие морской солью ночи, Чимин знал, что вот-вот всё поменяется. На внутреннем уровне ощущал: скоро он перестанет туда приходить. Предчувствие щекотало внутренности. Уже тогда где-то в космосе на участке, ответственном за Пака, начали мелькать красные лампочки, предупреждающие о скорой аварии на производстве. Мысли о маячивших на горизонте экзаменах не давали расслабиться. Вроде, Чимин отпустил эту ситуацию, смирился с любым из возможных вариантов, но потом заглядывал в глаза маме и осознавал: нельзя её разочаровывать. Ночами к Чимину прокрадывалось ощущение, что кто-то наблюдает за ним, кто-то нависает над его лицом, пока сам Чимин спит, кончики чьих-то пальцев очерчивают черты его лица. Он вскакивал, пытаясь угомонить рвущееся из груди сердце. Ему было страшно. Но кого Чимин боялся? Себя? Ему хотелось, чтобы кто-то просто подарил объятия, кто-то показал, что он не один. Хотелось разделить с кем-то особенным свои переживания и волнения. В такие моменты Чимин казался себе до чёртиков банальным. И на корню пресекал все эти романтические фантазии. Ни один человек не смог бы смириться с Чимином и его странностями. Вдруг этот кто-то найдёт коробку, посвящённую Юнги, и как объяснить это? Что сказать? Что это? Руководство по игре в баскетбол? Да и вообще… Что, Чимин, лодка какая-то, что ли, чтобы разделять с кем-то волнения? Пару раз недалеко от дома Юнги Чимин случайно столкнулся с Тэхёном и Хосоком. Он мог сразу догадаться, что Ким живёт недалеко от Минов, раз они с Юнги ходили в один детский сад. В тот поздний вечер Пак шлёпал по лужам, оставшимся после недавнего ливня. Волосы липли ко лбу, майка просвечивалась, на плече телепался рюкзак, из кармана которого торчал телескоп. Третий день в доме не горел свет. Наверное, Мины уехали, а Чимин попросту не заметил. Вот оно — Чимин становился рассредоточенным. Нужно было снова прийти в форму. Нереальная связь с Юнги помогала абстрагироваться от реального одиночества и такого же реального будущего. — Чимин! — окликнули его. Пак уже почти добрался до остановки. Вытерев всё ещё мокрое лицо локтем, он обернулся. Хосок и Тэхён стояли недалеко, такие же мокрые, но чуточку счастливее. — Привет, — поздоровался Чимин. — Привет! Ты чего тут делаешь? — спросил Тэхён, чуть нахмурив брови. Вода с его розовой банданы капельками стекала к вздёрнутому носу. — Прогуливаюсь, — пожимая плечами, ответил парень. Хосок залепетал о сраной летней погоде Абердина, а Тэхён продолжал смотреть на Чимина подозрительно сосредоточенным взглядом. Стало неуютно. Не хотелось встречаться с его глазами. Поэтому Чимин начал вертеть в руках фотоаппарат, до этого висевший на шее. И ещё не хотелось, чтобы Тэхён начал что-то подозревать. Пока Юнги не было, Чимин телепался по городу из стороны в сторону, разрисовывал лавочки и жевал жвачки. Даже съездил на ярмарку с Ёнсу. Чимин взял там несколько новых кассет. Он как раз крутил в руках одну из них, разглядывая маленькие царапины на пластмассе. Оранжевый свет от фар ослепил глаза, и Чимин инстинктивно схватился за фонарный столб, свободной рукой потирая веки. Приглядевшись, он понял, что к дому Юнги подъехала машина. Едва колёса остановились, Мин выпрыгнул, грубо толкнув дверь. Его мятая футболка выглядела жалко, если честно. Волосы растрепались в разные стороны, и на какое-то мгновение Чимин так и замер, рассматривая, как тонкий свет делал его лицо бледнее, а синяки под глазами заметнее. За ним с заднего сидения спрыгнула худая собака. Паку даже пришлось прищуриться, чтобы понять, собака это или чёрт из табакерки. Большая версия чихуахуа скакала вокруг Юнги на своих длинных тонких лапах, пока тот рылся в багажнике, навешивая себе на плечи сумки. Брови парня сведены к переносице и губы сжались в тонкую линию. Он выглядел злым и немного растерянным. Собака снова подпрыгнула, ударяя своими лапами прямо по грудной клетке Юнги. Он вскрикнул, оттягивая изодранную футболку. Теперь он был похож на героя подросткового романа, которого истерзали оборотни. Наверное, девочкам из школы понравилась бы такая героическая история про чудаковатого Юнги из баскетбольной команды, но только Чимин знал забавную правду. Юнги вдруг запрокинул голову, зажмуриваясь и тяжело вздыхая. Чимину было странно смотреть на него такого. Дрожь прошлась по спине — снова чувствовалось, что он нарушает личные границы Юнги. За время пока Мина не было, Чимин взял себе в привычку таскать его фотографии с собой — для стабильности. На ярмарке он даже чуть не попался маме. В то утро, дня три назад, погода выдалась не просто летней, а душной с предпосылками ночного ливня. Чимин всё рассматривал водянисто голубое небо и пытался мысленно подать Зевсу сигналы о бедствии — срочно нужен был дождь. Чимин и Ёнсу стояли возле сиреневого фургончика со старыми разноцветными тостерами. Наушники телепались у парня на шее, он слышал музыку очень приглушённо — слова песен перебивались громкими возгласами и спорами людей вокруг. Ёнсу откопала среди тостеров небольшой электрический миксер и теперь было ощущение, что она одержима идеей купить его за один фунт, ей-богу. Чимин всё так же наблюдал за крошечным облаком, недавно появившимся на небе, когда кто-то толкнул его. Обернувшись, Чимин заметил мужчину в клетчатом пиджаке. Тот поджал губы, как бы извиняясь за то, что задел. Вежливая улыбка тронула губы Пака, но в голове прозвучало «олух». Поверьте, до переезда в Абердин он не употреблял это слово так часто. Пак уже почти вернулся к своему статичному занятию, как краем глаза заметил на земле белый квадратик с отогнутым углом. В ужасе Чимин склонился над землёй, пачкая колени в пыль, и быстро сунул в карман выпавшую фотографию под страхом быть затоптанным прямо перед фургончиком с тостерами. Ёнсу недоумённо посмотрела в сторону сына. Она покачала головой, повторяя, что нельзя просто так бросаться на землю, когда вокруг полно людей. В такие моменты в её голосе сквозила нотка из детства — именно так она всегда поучала пятилетнего Чимина. Но решила бы она сделать это чуточку раньше, непременно заметила бы, как из его кармана выпадает фотография Мин Юнги. Мин Юнги, который теперь тихо посмеивался, подходя вместе с собакой к калитке. Он заглянул во двор, передавая кому-то вещи, и громко сообщил: — Мы с Вафлей гулять! У Чимина вырвался тихий смешок, Вафля сразу обернулась, выпучив на него свои огромные чёрные глаза. Они молча смотрели друг на друга, пока Юнги привязывал поводок, и Чимину пару раз показалось, что вот сейчас собака залает, но Вафля всё молчала. Мин поднялся, чуть-чуть дёрнув на себя шлейку, и поплёлся в противоположную сторону. Чимин следил за его сутулой спиной — белая мятая футболка как будто светилась в вечернем сумраке. Вафля не оборачивалась. На следующий день всё повторилось. И на следующий тоже. И через неделю. Юнги полночи бродил с Вафлей на поводке по тротуару в своих домашних вещах. Но вот спустя почти месяц ночных вылазок, чтобы поглазеть на странную парочку, Чимина разбудил оглушающий стук в дверь. Он взвыл, бросая туда подушку, но та пролетела максимум полметра, приземлившись рядом с кроватью. — Вставай! — крикнула Ёнсу. — У меня каникулы! — Чимин, нам нужно съездить в продуктовый, если ты не хочешь умереть с голода! Нащупав синюю подушку, парень поднял её обратно, утыкаясь в наволочку лицом. Лучи пробирались в открытое окно и обжигали спину. Чимин перекатился, откидывая подушку в другую сторону. Теперь солнечный свет грел бледную кожу на его животе. У Чимина вырвался тяжёлый вздох, и он закрыл ладонями лицо, прежде чем мама снова крикнула: — У тебя пятнадцать минут! — Тридцать! — Пятнадцать! — Двадцать пять! — Двадцать! Чимин снова завыл, резко поднимаясь. Комната закружилась, пришлось надавить на веки, чтобы вызвать сначала темноту, а потом статичное изображение. Только парень распахнул дверь, Ёнсу протянула ему чистое голубое полотенце. Чимин забрал его, даже не оборачиваясь на её довольное лицо, и пошаркал в ванную комнату. Отсутсвие работы летом делало маму разговорчивой, она болтала без умолку: пока Чимин наливал себе чай, пока пережёвывал бутерброд, пока они ехали в супермаркет, пока ходили там между рядами. Даже когда Чимин пялился на томатную пасту, она купила себе мороженое и похвалила причёску девушки за кассой. Всё это время Пак осторожно шагал рядом, поглядывая на маму с преувеличенной настороженностью. Его удручённый стон снова раздался по салону, когда машина завернула на автомойку. Будучи креативными, хозяева прикрепили на фонарные столбы колонки, и теперь песни ABBA громко разносились по всей территории. Ёнсу пританцовывала, в одной руке у неё было эскимо, а другой она выруливала на место в очереди. Порывшись в сумке, она достала несколько купюр и протянула их сыну: — Оплатишь? Вздохнув, Чимин забрал деньги и выбрался из машины. Без повреждений и неловких моментов он прошёл сквозь крутящееся двери. Поверьте, эти двери — тот ещё кошмар. Особенно, когда тебе шесть. Вспомните моменты безысходности, когда ты стоишь с мамой в разных отделениях. Пугающая таблица «РУКАМИ НЕ ТРОГАТЬ» и отпечатки… почему никто не предупреждает шестилетних детей, что это всего лишь наклейки? Да, страха можно натерпеться на всю жизнь. Только кеды Чимина ступили на грязно-белую плитку, ему пришлось заставить себя несколько раз поморгать и даже ущипнуть за локоть. Мин Юнги зашёл во вход для сотрудников в красной майке с эмблемой автомойки, тканевом тёмно-сером комбинезоне, застёгнутом только на одну лямку и синей бейсболке. Он разговаривал с каким-то парнем, ухмыляясь и пожимая плечами. Зачем ему работать на автомойке, господи? Стараясь сильно не вертеть головой, Пак решил все вопросы с оплатой, взял себе шоколадный батончик на сдачу и поспешил выйти оттуда к чёртовой матери. Как бы это не звучало… Бросив взгляд на машину, Чимин заметил, что какой-то парень уже растирал по ней пену. Ёнсу стояла чуть подальше, облокотившись на один из столиков для ожидающих клиентов. Чимин поплёлся к ней, на ходу распаковывая шоколадку. Он как раз вцепился в неё передними зубами, когда музыка из колонок ударилась о все поверхности, как резиновый мячик, отскакивает от стены. Электрогитара задала бешеный ритм Scorpions «The Zoo». Обернувшись, Чимин так и замер с наполовину откусанной карамелью во рту. Мин чёртов Юнги стянул с себя футболку и теперь выжимал розовую губку для стёкол. Бледно-фиолетовая пена стекала по его предплечьям. Он напрягал мышцы и старательно тёр лобовое стекло чьей-то огромной чёрной машины. Капельки воды блестели на его покрасневших плечах. Кепка теперь была повёрнута козырьком назад. Чимин видел, как его губы проговаривали строчки из песни: «We eat the night, we drink the time. Make our dreams come true Аnd hungry eyes are passing by On streets we call the zoo». Пак наконец-то высунул батончик из рта, потому что там скопилась слюна, и едва не подавился. Оглядевшись вокруг, Чимин понял, что все парни были без футболок. Его ладонь тут же потянулась к щеке, будто так он смог бы предотвратить подступающий румянец. И ахнул — его щёки уже горели. Через секунду Чимин встретился взглядом с мамой. — Ты в порядке? — нахмурившись, спросила она. — Я? — Перегрелся, что ли? — мама подошла ближе, прикладывая тыльную сторону ладони ко лбу парня. — Перегрелся, — повторил тот, заменяя руку мамы своей. В августе практически каждое утро Чимин просыпался под оглушающий шум, скрежет и другие прелести жизни. Он простонал в подушку, ударяя ладонью о матрас. Дверь распахнулась, и Чимин уже был готов начать свою тираду о личном пространстве, которое должны предоставлять родители своим чадам — особенно, по утрам в августе, но как только он разлепил глаза, проводя по лицу ладонью, чтобы зачесать лохматую чёлку, его рот распахнулся и оттуда выскользнул достаточно драматичный вскрик. Комната заполнилась истеричным смехом, а грёбанный Ким Намджун согнулся пополам, держась руками за живот. — Олух, — обиженно пробурчал Чимин. — И тебе доброго утра, Чиминс, — сквозь смех произнёс Джун. — Давно не виделись. — С Рождества. — Ага. На несколько секунд они застыли в неловкой тишине — наверное, у Чимина даже скривились губы. Это было неловко: Чимин в синих клетчатых домашних шортах и Намджун в цветастой футболке и джинсовых бриджах на пороге его спальни. — Милое постельное бельё, — со всей серьёзностью сказал парень. Пак нахмурился, опуская взгляд. Десятки глаз нарисованных динозавров смотрели на него с едкой ухмылкой. Закрыв лицо ладонями, Чимин опустился обратно на подушку. Джун снова начал гоготать, как идиот. — Счастье, ты проснулся? — Ёнсу заглянула в дверной проём. Вместе с ней в комнату проник запах вафель и чёрного кофе. Чимин разлепил один глаз, осматриваясь. — Был бы благодарен, если бы ты предупредила меня о гостях немного пораньше. С минуту женщина просто смотрела на Чимина так, словно он сказал сейчас ужасную глупость. Она вздохнула, покачав головой: — Ты спал, я не могла сказать тебе. Дверь за ней закрылась, смех Джуна ударил по ушам. — Ты можешь перестать? — недовольно спросил Чимин, выбираясь из груды подушек. — Вы странная семейка, знаешь? — ухмыльнулся Намджун, падая на кровать. Пак поморщился, подбирая со стула футболку и натягивая на себя. — Кто бы говорил, — его бормотание заставило Кима хихикнуть. Чимин зашёл в ванную, включил воду и выдавил зубную пасту. — Какого чёрта ты здесь делаешь? Мы буквально не виделись с Рождества. Может, я даже не помню, как тебя зовут. — Франциско. — Фто? — промямлил Пак с полным ртом пасты, заглядывая в комнату. — Моё имя. — Иди к фёрту, Джун. Джун снова рассмеялся. Когда Чимин вышел, тот по-прежнему лежал на его постели, рассматривая потолок. — Не расскажешь, что за коварный план у вас с моей мамой? Поднявшись с кровати, Ким отошёл в сторону, давая хозяину возможность заправить её. — Ничего такого, счастье, — он с улыбкой посмотрел на то, как Чимин поморщился. — Просто так совпало, что вы заказали стеллаж именно в той прекрасной мебельной фирме, где я курьер. Кстати, последнюю неделю – вам повезло. — Тебя увольняют? — Нет, лето заканчивается. Лето заканчивается. Точно. Начинается последний школьный год. Хоть и стоило стрелке едва перевалить за полдень, как солнце накаляло асфальт, по вечерам порывы ветра уже срывали слабые листья. Ёнсу снова заглянула в комнату, призывая парней начать. Правда, причём там Чимин, было не понятно. В конце концов, это Джун на работе. Передвинув ненужные тумбы, парни затащили коробки с частями нового стеллажа. Ушло минут сорок, чтобы его собрать. Намджун сидел на полу, вкручивая болты в последнюю полку, а Чимин протирал оранжевой тряпкой металлические трубы, служащие ножками. — Фортис? — вдруг подал голос Ким. Чимин перевёл взгляд на стопки книг, расставленные в разнобой по комнате. Разноцветные, чуть стёртые корешки напоминали модернистские здания. Он пожал плечами. На самом деле, Пак давно не притрагивался к «Морису», но часто думал об этом тексте в последнее время. Наверное, это знак — книга настоялась. Парни закончили как раз к обеду. Ким остался, а потом вызвался прогуляться с Чимином к магазинчику на углу. Обратно они шли молча — непонятно было, о чём здесь можно разговаривать, но это не было чем-то плохим. Просто шли, сжимая пальцами пакеты. В жизни Чимина не было людей, которых он мог бы назвать друзьями. Может, в этом он и Юнги были похожи. Чимин нахмурился, почёсывая шею. Юнги вообще здесь причём? — Решил уже в какие колледжи будешь подавать документы? — спросил Намджун, подталкивая парня плечом. — Нет. — Следовало бы определиться. Чимин хмыкнул. Будто он сам этого не понимал — конечно, следовало. Да и времени было мало, но совсем скоро он со всем разберётся. — Что за одержимость динозаврами? — снова заговорил парень. — А? — Ну, всё у тебя в динозаврах. И книжек про них много. — Не знаю. Просто нравится. Они как раз подошли к двору. Джун отдал пакет, который помог донести, махнул на прощанье рукой и сел в свой нелепый грузовичок. Что-то подсказывало Чимину, что в следующий раз они снова встретятся через полгода — не меньше. Он наблюдал за тем, как следом за машиной подлетали оранжевые листья, пронизанные лёгким дыханием воздуха. А вернувшись домой, первым делом переставил коробку, которая раньше всегда стояла под кроватью, на новый стеллаж. Лето заканчивалось.
