Доверься мне

Мягкое полотенце прошлось по лицу, собирая холодные капли. Ханна глубоко вздохнула и посмотрела на себя через ванное зеркало. Её лицо было слегка опухшим – воспоминания об Эстер преследовали, не давали забыть о ней, периодически появляясь в её снах. Но Олбрайт также осознавала, что сейчас она должна взять себя в руки и быть начеку, не давая хандре и тоске полностью сломать её. Вчерашний вечер был полон тревожных событий, грязных открытий и душераздирающих моментов, но Ханна пыталась сохранять в себе хоть какую-то силу и не сдаваться, что бы ни происходило и как бы ни кололо сердце. А ещё Олбрайт держала в голове, что пока ей не надо давать понять, что она в курсе о том, кто такая "Эстер". Надо будет и дальше сюсюкаться с ней при них, будто с котёнком, несмотря на то, что перед ней тридцатилетняя женщина. Девчонка вышла из ванной, когда грубая рука вцепилась в её загривок. Ханна издала тихий вскрик, и вторая рука прижалась к её животу, прислоняя шатенку к дверце комода, удерживая и не позволяя двинуться с места. Гуннар смотрел пристально и усиливал хватку, пока она пыталась вынырнуть из его рук. По злобному прищуру было ясно – он был в ярости. — Руки убрал! — агрессивно воскликнула Ханна, морщась от того, как длинные пальцы сдавливали её кожу. Низ живота болезненно защемило из-за накатывающегося чувства тревоги. Она не знала, что нашло на него, но понимала, что причина была отнюдь не в простом желании помучать. Одна часть пыталась убедить её, что он ничего не посмеет сделать, что он собака, которая лает, но не кусает. Другая напоминала, что Эстер, вообще-то, он всё-таки укусил. Ханна уже готовилась закричать, но тот поспешил опровергнуть эту идею. — Молчи, если не хочешь, чтобы тебе действительно стало плохо, — выплюнул он, оглядывая сестру ненавистным взглядом. Моментально позабыв о ранее боевом настрое, Ханна замерла на месте. Страх за остатки своего благополучия (или жизнь в целом), чередовался с омерзением при ощущении его рук на ней. Хотелось содрать с себя кожу целиком и полностью, хотелось сжечь себя, чтобы не чувствовать этого больше. Внезапно его губы дрогнули в больной улыбке. Нормальные люди так улыбаться не умели. — Думала, можешь попытаться убить меня, и тебе ничего не будет за это? — наконец-то до Ханны дошло, почему он вёл себя так. Её вчерашний визит не остался незамеченным. Гуннар наверняка почувствовал прикосновение острого предмета к горлу, но почему тогда он не вскрикнул, не отскочил назад? Он, блин, просто продолжал лежать! А что, если бы она действительно грохнула его? Неужели он от шока забыл, как двигаться? Или он чувствовал, что сестра не сможет сделать это? Одно дело – просто причинить вред, как в детстве, когда Ханна ранила его после того как он обидел Эстер, другое – действительно убить. Плюс, та травма была нанесена слишком спонтанно. Маленькая Ханна просто воткнула в него бритву, как только Эстер прибежала к ней жаловаться. А здесь перед действиями она хоть немного поразмыслила, пусть и не совсем в рациональную сторону, подумала о том, действительно ли хочет его смерти, пришла к выводу, что он всё же её заслужил. Но по итогу сдулась. И судя по всему, парень успел заметить это. Видимо, чрезмерная рассеянность и нерешительность Ханны в её намерениях ощущалась. Быть может, она склонялась над ним слишком долго, и когда после соприкосновения лезвия с его шеей ничего не случилось, он понял, что останется живым. Но тогда вставала новая несостыковка. Если он понимал, что та не сумеет причинить вред, что сподвигло его вести себя сейчас так? Почему он в бешенстве хватал её и плевался ядом? На сей раз в его глазах не было никакого садистского огонька. Было ясно, что он вёл себя так, потому что действительно был зол. Одна из рук убралась с её загривка, но вторая всё так же крепко сжимала живот, не давая сбежать. Гуннар достал из кармана ножницы. Те самые ножницы, которыми она вчера пыталась устроить ему внезапную приватную казнь. Глаза её готовы были выпрыгнуть из орбит в ужасе. Внезапно она вспомнила, как оставила ножницы рядом с его подушкой перед уходом. Как она могла такое допустить?! С лёгким шумом Ханна сглотнула слюну. Она решила хотя бы попытаться прикинуться дурочкой, сделав вид, что она без понятия, в чём дело. — Как они оказались у тебя? — она попыталась сообразить недоумение. — Не строй из себя идиотку! Я проснулся посреди ночи и увидел, как ты выходишь из моей комнаты! А потом увидел эти ножницы! Не хочешь, чёрт возьми, объяснить, что это было!? Вряд ли это какой-то грёбаный ловец снов! — продолжал он изливать яд, сверля её яростным взглядом. Ханна ещё никогда не видела его в таком бешенстве. Олбрайт поняла, что истина была проще, чем её прежние размышления. Он проснулся и всё понял уже после её попытки покушения на его жизнь. И она, чёрт возьми, оставила очень хорошую улику прямо перед его носом! Браво, Ханна, просто браво! — Положи ножницы, — только и сумела вымолвить она. Олбрайт нервно замешкался, а потом вспомнил, что ему придётся объяснять нанесённые травмы по типу выколенного глаза родителям. Мёртвая Эстер сдать с поличными его не могла, а Ханна, будучи живой, ещё как. А лимит на мёртвых сестёр он уже исчерпал, и Триша уже явно не поможет ему. Фехтовальщик с раздражением вздохнул и бросил предмет на кровать. Гуннар сделал несколько глубоких вдохов. Он явно пытался контролировать свой гнев настолько, насколько он мог, не доводя дело до плачевных последствий. — Ты всё знаешь, — проконстатировал факт Олбрайт. Гуннар мог, конечно, предположить, что она захотела отомстить за все его издевательства, но с чего бы? Она все эти годы глотала все гадости, которые он предоставлял ей. Терпела, когда он доводил её до панических атак и истерик. Старалась выносить все его угрозы, оскорбления и психологические давления. И тут внезапно сорвалась? Тем более, когда вернулась её ненаглядная драгоценная сестричка, рядом с которой у неё эта дурацкая инфантильная улыбка до ушей была на лице! Она-то явно делала её настроение лучше и жить этой дуре аж захотелось. Вот только если, конечно, Ханна не знала, что эта сестра ей вовсе не сестра. И судя по тому ночному заходу, она знала. — Ты о чём? — девушка не понимала, почему продолжала изображать непонимание, если всё было слишком очевидно; если он знал. Гуннар маниакально усмехнулся. Если бы по людям сразу можно было сказать, вменяемые они или нет, его бы давно умыкнули в дурку. Может, ему нахождение там было более необходимым, чем Лине. — О женщине этой! Ты же знаешь, что это не Эстер, да? — уже в лоб начал спрашивать он её. — Да, я узнала об этом, когда ты и твоя мать обсуждали это около дома! — отчаянно выпалила Ханна. Пытаться обмануть уже не было смысла. — Моя мать? — Гуннар вопросительно приподнял бровь. — Милая, это и твоя мать тоже, если твой мёртвый мозг забыл. — Нет, не моя! А твоя! Я ни тебя, ни её не желаю знать! Вы друг друга стоите! Вы мерзкие! Ты просто грёбаное чудовище, которое должно быть посажено на электрический стул! А она... она ничем не лучше тебя! Звиздела о том, как ей плохо без Эстер, а сама тебя покрывала всё это время! Вы гнилые, гнилые люди! Я не могу поверить, что мы – одна семья! — вполголоса начала выплёскивать своё истинное отношение Ханна. Гуннар снова одарил её фальшивой душетрепещущей улыбкой. Исчадие ада с уложенными волосами. Посмотрела бы она сейчас на всех тех девушек и парней, которые вешались на него, ведясь на красивую картинку. — Ну надо же, как мы говорить научились! Нахваталась от своей на голову отбитой новой подружки? Нашла себе сестру по разуму, такую же отсталую, как и ты? Ханне абсолютно не понравилось, что он отозвался о Лине так. Пусть обзывает саму Олбрайт, но о брюнетке так не сквернословит. Может, эти двое были слишком мало знакомы, чтобы Ханна чувствовала настолько сильное желание защитить её, но она не могла ничего поделать с этим. Да, возможно, карлица была опасной для общества, но Олбрайт не хотела, чтобы её кто-то поливал грязью. Её ведь даже не пугало, что с ней в одной доме находилась душевно больная женщина, выглядящая как ребёнок, скорее всего способная на плохие вещи. Почему? Наверно, потому, что когда твои родные люди являются причиной ситуации, которая разрушила твою жизнь, тебя уже не так тревожит опасность от чего-то ещё. К тому же то недолгое взаимодействие с Линой в ту ночь было самым искренним, самым здоровым из тех, что у Ханны были с людьми. И теперь это существо смело так уничижительно говорить о ней? — Она не отбитая! Не смей оскорблять её! Вы все ей в подмётки не годитесь! На вашем фоне она самая нормальная, ясно тебе? Только посмейте сделать с ней что-то, – и пожалеете, это я тебе обещаю! — не выдержав давления, бросила "неправильная" близняшка. Ей было плевать, слышно ли это было кому-то или нет. Это даже играло в лучшую сторону в любом случае. Услышит Триша? Будет знать, что Ханна действительно думает о ней (хотя Гуннар и так доложит ей, наверно). Услышит Аллен? Отлично, значит, узнает наконец-то правду. Услышит Лина? Поймёт, что Ханна не на стороне этих фриков. — Можешь обзывать меня, можешь ненавидеть маму, но хочешь знать, в чём ирония? — он опустил голову чуть ближе к её лицу. Будь это любой другой момент, она попыталась бы уколоть какой-то слабой и не очень цепляющей фразой по типу "прошу, не наклоняйся, у тебя изо рта воняет", но сейчас ей было не до того. — Не хочу, — отрезала девушка. Что бы он ни собирался там сказать, ей точно не понравится это. — Очень плохо, — усмехнулся Гуннар. Конечно, слово "нет" он никогда понимал. — Это твоя вина, — так или иначе высказал свою точку зрения парень. Ханна замерла в смятении, а на её коже ощутился холод. — Что? — только и смогла произнести она, чувствуя, как дыхание начинало замедляться. — Это твоя вина, твоя. Если бы ты была более чуткой к её состоянию, если бы у тебя хватило хоть капли ума понять происходящее, ты бы спасла её. Но нет, Ханна, ты не сделала этого. Ты, сама того не зная, дала мне добро на такое обращение с ней. Понимаешь, в чём дело? Тебя рядом не было, чтобы помочь ей. Не думай, что ты здесь такая невинная, — он чётко проговаривал каждое слово прямо сестре в лицо, с удовольствием подмечая, как ей становилось с каждой секундой всё хуже и хуже. Гуннар не был прав. Ну, технически, нет. Виноват всегда тот, кто совершил преступление. И тот, кто действительно видит происходящее, но ничего не делает. Да, Ханне следовало быть внимательнее и прислушиваться к неприятным ощущениям, но она правда переживала за Эстер, и если бы одна из новых выходок Гуннара произошла на её глазах, от него бы остались только крошки. У Олбрайт были проблемы с тем, чтобы постоять за себя, но она готова была отрубить голову за человека, которого любила. Возможно, после всех этих унижений её искалеченный мозг уже сам успел поверить, что она заслуживает грязное уничижительное отношение к себе, потому она терпела всю эту грязь. Прямая вина лежала лишь на Гуннаре, как ни крути. Эстер погибла от его рук. Но его слова просто сжимали изнутри Ханну, которая велась на это. Она пыталась убедить себя, что не виновата, но манипуляции брата действительно были сильнее. Гуннар умел задеть за живое. Он говорил всё это просто чтобы увидеть её в небрежном состоянии, чтобы ранить снова. — Закрой рот, — мысленно останавливая прилив слёз, который должен был вот-вот нахлынуть, прошептала девушка. — Наверно, когда Эстер в тот вечер страдала от моих рук, она думала о тебе. Мечтала, чтобы ты была рядом. Мечтала, чтобы ты её- Со всей дури чужая нога врезалась в его живот. Он взялся за ушибленное место и отскочил назад, сопровождая зрелище болезненным стоном. Ханна не собиралась делать этого, но накопленная желчь просто не могла собираться в ней и дальше. Ханна ринулась к двери, даже не задумываясь о том, насколько это было абсурдно — убегать из своей же комнаты от кого-то. Но Гуннар быстро оклемался от боли, он схватил её за руки и удерживал, прислоняя к себе, несмотря на все её попытки сопротивляться. — Убери! Руки! Дрянь! — вопила Олбрайт в надежде, что кто-то услышит её. Где, нахрен, были их родители, когда такие моменты происходили? Но фехтовальщик только засмеялся, даже не пытаясь заставить её замолчать. — Ой, забыл упомянуть. Мать и отец отвели уродину к психологу. Дома только ты и я. Кричи сколько угодно, но за последствия отвечать надо, не так ли? — контраст его больных слов и действий с внешней опрятностью и аккуратностью был устрашающий. Как иронично. Гуннар говорил, что за последствия нужно отвечать. С тем же успехом можно представить сестёр Лисбон, которые говорят, что самоубийство – не выход. — Ты действительно не боишься этого делать!? — ошарашенно спросила она, всё ещё пытаясь освободиться. Где же была сила, с которой она втащила ему пару минут назад? Просто тогда ею руководило отчаяние, гнев, жажда мести. Сейчас же её окутывал только страх. Страх, слабость и ощущение беззащитности. — Думаешь, тебе поверят? Умоляю. И сукин сын попал в точку. По крайней мере так думали они оба. У девушки никогда не было особо тесной связи с кем-то из родителей. Если Эстер с её детской любовью ко всем вокруг действительно вписывалась в эту среду хотя бы пока она не повзрослела, а Гуннар хотя бы делал вид, что ему было интересно происходящее вокруг, Ханна всегда ощущала себя лишней. Постоянная тревога, отстранённость и "проблематичность" были причинами, по которой её родители, пусть они бы ни за что не признались, видели её скорее не как ещё одного любимого ребёнка, а как дополнение к картине. Да, возможно, хоть какая-то крупица родительских чувств у них имелась к ней, но они были уверены, что у дочери проблемы с головой. "Мам, я тебе говорю, она просто начала плакать без причин", — с наигранно озабоченным тоном уверял их её брат-близнец после очередной своей выходки. Он знал, что она вряд ли расскажет о его издёвках, потому что боится худших последствий, и продолжал измываться, ничего не опасаясь. И если Аллен верил, что Ханна, вероятно, просто эмоционально нестабильная, потому и ведёт себя так, то Триша, казалось, имела представление, что творил её сын, но предпочитала закрывать на это глаза. Гуннар был её любимчиком, даже если она ни за что бы не подтвердила это вслух. Она всегда покрывала, покрывает и будет покрывать его. Этот порочный круг, казалось, не спешил заканчиваться. Так всё и было. Этот хрен со шпагой в их глазах был идеалом. А Ханна просто больной девочкой, которой даже доктор Сигар не помогла – она сходила к ней один раз, но по какой-то причине увиливала от половины вопросов, избегая разговоров о семье и прочем, наверное, боялась, что правда, которую она расскажет, просочится за пределы двери кабинета психолога, и тогда ей будет ещё хуже. Поэтому, когда маска спадала, и её истинное отношение к брату становилось ясным, Олбрайты думали, что дело было исключительно в Ханне и её психических болячках, которые, к слову, они решили забить хрен отложить на потом. Разумеется, девушка отказывалась приходить на его соревнования, потому что была вредной сестрой, вовсе не потому, что он всего вечер назад заставлял её смотреть расчленёнку, заламывая руки и удерживая телефон с включённым гротексным видео у её лица, говоря, что из комнаты она не выйдет, пока не досмотрит всё до конца. Разумеется, дело было в ней! Поэтому Ханна была убеждена, что в плачевной ситуации поверят ему, а не ей. Он был вседозволенным, и она уже поняла это, не зная, что делать дальше. Настолько беспомощной Олбрайт себя никогда не чувствовала. Она уже собралась мириться с ситуацией. Этим реальность и отличается от фантазии. Если ты даже и решишь представить напряжённый болезненный момент, то в конце всё заканчивается хорошо. А в реальности тебя далеко не всегда могут спасти. Внезапный щелчок открывшейся двери заставил Гуннара убрать от девушки руки и отстраниться. Он быстро вернулся в образ примерного домашнего мальчика и улыбнулся. В комнату зашла Лина, пребываемая в "эстерском" амплуа. Кажется, близнец с поехавшей головой не рассчитал времени для своего визита. — Ой, о чём вы разговариваете? — она не стала закрывать за собой дверь. Снизу доносился шорох в коридоре и приглушённые голоса Триши и Аллена. Судя по всему, девочка-женщина зашла в дом раньше родителей на несколько минут. — О, Эстер. Ничего особенного, — с искусственной улыбкой сказал Гуннар и вышел из комнаты. Кажется, Лина обрубила его планы. Какая жалость. Все трое знали правду, но пока продолжали играть. Ханна с облегчением выдохнула, но руки её дрожали от стресса, вызванного только что случившейся конфронтанцией. Лина наблюдала за ней и будто понимала, что только что творилось в этой комнате. — Ты в порядке? — она подошла ближе, осторожно положив руку ей на ребро. Какова была вероятность, что карлица стояла за дверью определённое время, слушая разговор, а когда поняла, что намечается что-то ужасное (можно даже сказать, она чуть не опоздала), решила войти? И если это так, то как много она слышала из их диалога? Лина смотрела на неё озадаченным, но немного взволнованным взглядом. Выражение её лица на сей раз не показывало какого-то недоверия, которое она проявляла к ней прошлой ночью. Возможно, она всё-таки слышала, как Олбрайт говорила о ней за её спиной. Дар речи Ханна обрела только спустя пять минут. — Сделай мне одолжение. Прокрути этого кретина в блендере.