Американский оракул

Он притягивает их, прижимает к себе, успокаивает их тревоги, наблюдая за своими подопечными новыми глазами. Закрываясь от растущей угрозы извне, он может чувствовать, как всё вокруг него рушится, распадается, чтобы дать начало новым росткам. Неважно. Он наглухо закрыт, плотно сомкнут, надёжно запечатан. В бункере наконец-то тепло. Когда Дин просыпается, это больше всего похоже на поражение. Его кровать — сплошная зона боевых действий: простыни спутались и частично сползли с углов, как это всегда бывает с натяжными простынями, когда они получают свободу, подушки — смятые, жалкие, словно их не раз били. Он переворачивается и зарывается лицом в подушку с приглушённым стоном, но тут же отдёргивается — она мокрая от пота. Вот и всё, последняя капля. Он сдаётся и вытаскивает себя из кровати, по пути к душу растирая глаза, которые будто засыпаны песком, спина ноет от боли. По пути взгляд цепляется за часы: почти шесть утра — и он не знает, считать ли это победой, что протянул до этого момента, или издевкой напоследок, учитывая, что с тех пор, как он уткнулся лицом в чёртову подушку, прошло всего около двух часов. Он поворачивает кран в сторону более холодной воды, чем предпочитает обычно, — просто чтобы смыть с кожи остатки жара. Так что особенно обидно, что душ вдруг выплёскивает ему на плечи горячую воду — словно соль на рану, взбадривая даже быстрее, чем тот холодный душ, на который он рассчитывал. Он вздрагивает, кожа краснеет под струями воды, и он резко дёргает кран — только чтобы обнаружить, что тот уже стоит на холодной. Наверное, из-за того, что вчерашний ремонт был далёк от идеала. Так или иначе, с горячей водой сегодня всё ещё хуже, чем с вчерашним едва тёплым душем. Дин хмуро смотрит на душевую лейку, а потом, нехотя, снова подставляется под горячий поток. Нужно немного времени, чтобы привыкнуть — вода явно слишком горячая, градусов на несколько выше комфортной, но, по крайней мере, так он будет чище, верно? Это даже было приятно — ощущать, как вода стекает по мышцам, ноющим после нескольких часов ворочаний, когда он буквально скручивался в чёртово человеческое оригами. Он прижимает лоб к тёплой плитке, ладони — к стене, и с усилием тянет плечи, позволяя напору воды прокатиться по спине и, наконец-то, наконец-то добиться хруста в позвоночнике. Боже, ну и жалкое же зрелище — когда именно это вызывает приятную дрожь вплоть до самых пальцев ног. Да, он ведь когда-то всерьёз принял всю эту философию «живи быстро, умри молодым» — вцепился в неё с рвением настоящего юного идиота. Но раз уж часть про «умри молодым» как-то не сработала, то годы и годы в роли очередной игрушки для «монстров недели» изрядно его вымотали. И да, ангельская перезагрузка действительно помогала — ни с чем не спутаешь это пульсирующее тепло после прикосновения Каса, когда тот исцелял. Но это вовсе не значит, что ему должно нравиться, что иногда в этом есть необходимость. И уж тем более — что порой он просто этого хочет. Он поворачивается лицом к шипящему потоку и поднимает руку, разглядывая пальцы. Тот, что исцелил Кас, выглядит нормально, разве что чуть порозовел от горячей воды, но кожа по-прежнему кажется сухой и натянутой. Однако чёрт с ним, раз не болит. Он прикрывает глаза, почти привыкнув к температуре. Пар медленно заполняет комнату, витает в воздухе, оседает на стенах душа, касается его кожи и понемногу смягчает напряжение в плечах, даже когда жара нарастает. Он намыливает волосы, растирая шампунь между пальцами, и позволяет воде стекать по спине, а мыльным ручейкам — по голой коже. Он проводит руками по животу и выдыхает, выпуская пар. Пар обвивается вокруг него, словно живая ласка, оставляя после себя лёгкое покалывание на коже. И, пожалуй, жар уже не кажется таким невыносимым. Наоборот — приятно, это словно нежные касания пальцев, которые напоминают ему, как давно его никто не касался. Он не собирается себя ограничивать, тем более сейчас, когда он один. Ад разрушен, Рай пуст — по его мнению, старый добрый человеческий гедонизм остаётся единственной стоящей игрой в этом городе. Его рука медленно опускается ниже, он глухо стонет и откидывается назад, прижимаясь плечами к стене, и лениво листает свой потрепанный справочник фантазий. И вдруг останавливается на самой простой: чирлидерша, с густыми тёмными волосами и сочными вишнёвыми губами. Она знает, как к нему прикасаться, и он закрывает глаза, пока его собственная рука движется медленно и уверенно. Когда она опускается перед ним на колени, её язык оказывается ещё более умелым, и он снова стонет, громче, чем хотелось бы. Годы жизни бок о бок с Сэмом научили его хоть какой-то сдержанности, но сейчас всё слишком реально, и он просто не может сдержаться. Он в последний момент подавляет новый стон, словно упрекая себя. Голова туманится от пара, мысли смешиваются, но ему кажется, когда он приоткрывает глаза, что она действительно там — на коленях, мокрые тёмные волосы шёлком струятся по её плечам. Она поднимает взгляд, улыбаясь, но оказывается не той девушкой, которую он себе представлял. Она старше, с более утончёнными чертами лица. И вместо вишневой помады на ее влажных, припухших от страсти губах играет полуулыбка, и когда она поднимается, он не может отвести от неё глаз. Ничто в ней не напоминает чирлидершу. На ней белые одежды, тонкие, словно шёлк, и там, где они прилипают к коже, их прозрачность не оставляет места для воображения: он видит её формы и тёмный румянец сосков, торчащих под струями воды. Это точно не его привычная фантазия, но чёрт, он всё равно рад включить её в меню. Он нервно сглатывает, откидываясь назад, чуть крепче сжимая себя. Дыхание учащается. — Привет, Дин. Тихий шёпот разносится в воздухе, и они соприкасаются носами, прежде чем он чувствует её губы на своих, они всё ещё хранят его вкус, и это осознание сводит его с ума. Он понимает, что это всего лишь фантазия, сон наяву. Но чёрт, он так явственно чувствует её вкус — и как она пробует его, и не может вспомнить, что заводило его сильнее… — О, привет, милая. И как же мне тебя называть?.. Её губы изгибаются в улыбке, грешно-сладкой: — Нет, тебе ведь не нужно моё имя, правда? Она скользит рукой по его груди, царапая розовым ноготком сосок и мило улыбаясь, когда он вздрагивает от накатившего жара. Пронзительный взгляд — не голубой, не такой, какой он ожидал увидеть у придуманной им чирлидерши, но от него у Дина сбивается дыхание, и он тянется к ней, чтобы почувствовать её в ответ. Она внимательно смотрит на него, лаская его, а он скользит рукой по её коже, с жадностью следуя за каплями воды, стекающими по её бокам, пока не опускается ещё ниже, к скользкой жаркой влаге между её ног. — Ну что ж, ты подойдёшь, — тихо выдыхает она. Дин, конечно, не совсем понимает, что именно она имеет в виду, но какая разница? В голове у него всё пылает искрами, пока они обоюдно ласкают друг друга, и он с глухим стоном прикрывает глаза. Когда она отпускает его, он всхлипывает в знак протеста — и тут же давится собственным звуком, потому что она хватает его за плечо и без труда разворачивает его и прижимает к стене душа. Ох. Значит, фантазия будет такой. Дин прижимается лбом к горячей плитке, её руки спускаются к его бёдрам, влажный шёлк её одеяний касается его кожи, а она тихо смеётся у самого уха, притягивая его к себе: — Это ближе к тому, чего ты хочешь? Я могу гораздо больше, Дин. Намного больше. — Скажи мне, что это обещание, детка. Он ухмыляется, но тут же ударяется щекой о плитку, когда она его толкает. Горячий пар обжигает горло, когда он судорожно вдыхает, и он чувствует лёгкий привкус меди на зубах, и это возбуждает его ещё сильнее — ну конечно, он же тот ещё извращенец, это давно известно, да? Её ладони скользят вверх по его бокам, прослеживая линии рёбер, те чуть подаются под её касанием. Но когда пальцы добираются до груди, они уже совсем другие: более широкие, мозолистые. Он изо всех сил сдерживает стон, прогибаясь назад, когда её зубы чуть прикусывают его шею. Весь мир вокруг него — только пар, тепло и влажность, голова опущена вниз, и вдруг его пронзает осознание, когда он смотрит на руки, обхватывающие его рёбра. Он никогда не видел их такими, но мгновенно узнаёт. — Кас? — Дин, — Кастиэль рокочет у него за спиной, как дым и расплавленный гравий, Дин дёргается, собираясь повернуться, но руки сжимают его бока с бетонной твёрдостью: — Дин, тише. Не оборачивайся, иначе всё закончится, этот сон наяву… — и его рука скользит вниз, обхватывая член Дина. — Не рушь всё, — шепчет он ему на ухо, и Дин с трудом глотает новый стон. Пар густо окутывает их, оставляя на губах сладость с горькой ноткой, и спустя мгновение Дин упирается ладонями в стену и подаётся назад, прижимаясь бёдрами к угловатому телу Каса, раскалённому, как асфальт под палящим солнцем. Он чувствует его, и к чёрту всё, он этого хотел, хотел уже давно, сколько бы ни пытался задавить это в себе — как и они оба пытались, годами избегая этого. Плотину прорывает, и их захлёстывает горячая, первобытная волна желания, прерывистые вдохи, и звучащее раз за разом: Кас, Кас… и когда Дин кончает, это, наверное, самый сильный оргазм в его жизни, он кончает, оставляя следы на руке и плитке, возвращаясь в реальность… … один. Потому что это был сон наяву. Один несмотря на то, что его тело всё ещё вибрирует на каком-то молекулярном уровне, и он ослабленно прислоняется к стене, просто пытаясь дышать. На краю сознания мелькает какая-то мысль, почти вопрос, может быть, даже тревога, но мысль эта не находит точки опоры и медленно уплывает, легко и незаметно, словно вода по камню. Он зарывает пальцы в волосы, чувствуя, как обмякли руки и ноги, и остаётся под душем, позволяя струям воды смыть все улики (потому что Кас, это был Кас, ну же… и пусть ему время от времени приходили в голову сомнительные мысли почти о каждом, кого они встречали, это же не значит… Это вовсе не то же самое). Он так обычно не поступает — по крайней мере, не с теми, кто ему действительно дорог. Чувства — особенно его собственные — всегда заканчиваются кровью. Он видел Каса сломленным слишком много раз, чтобы не замечать, как тот смотрит на него. Дин не глуп, и не слеп. Возможно, поначалу он не замечал этого, ведь Кастиэль был ангелом. Существом. (Монстром, — шепчет отец, ведь даже спустя десятилетие его голос продолжает звучать где-то на задворках сознания). А Дин… Дин предпочитает более мягкую красоту, даже сейчас. Кастиэль… он, не красив, по крайней мере, не так, как понимает красоту Дин. Он, конечно, поразителен, как молния: ослепляющий всполох, электрический разряд, с чуждым запахом озона, таким сухим, что от одной искры всё могло вспыхнуть. Его суровый рот неизменно остаётся сухим, сколько бы гигиенических помад Дин ни совал ему в карманы плаща. Губы потрескавшиеся, розовые, как линия на его собственной ладони, и такие же знакомые... И даже сейчас при мысли о нём у него пересыхает во рту. Дин хмурится, яростно растирая кожу потрёпанным полотенцем, смахивая остатки мыслей вместе с каплями воды, и выходит из душа. Не то чтобы снаружи было прохладнее — он просто меняет мокрое на сухое, и то ненадолго, пока он снова не одевается.

***

Почти вменяемый утренний час, и Дин сидит за кухонным столом, вцепившись в чашку с дымящимся чёрным кофе, будто от неё зависит его жизнь, когда в комнату заходит Кастиэль. — Доброе утро, Кас, — начинает Дин, но Кастиэль не обращает на него внимания, оглядывая кухню и хмуря брови. — Запах усилился, — говорит он, сдвигая губы в недовольную линию и начиная расхаживать по кухне, изучая вентиляционные отверстия, постепенно подходя ближе к Дину. Тот наблюдает за ним поверх чашки, пока Кастиэль не останавливается рядом, наклоняет голову — и наклоняется, чтобы понюхать его. Дин едва не расплёскивает кофе себе на колени. Ангел вдыхает так глубоко, что у Дина чуть ли не волосы дыбом встают. — Кас, — рычит он. Или, по крайней мере, надеется, что это рычание, а не писк на грани истерики, потому что в эту раскалённую до бела секунду его дурацкий мозг думает только об одном — о чёртовой похоти, и боже, а что если Кас поймёт… — Дело в воде, — выпрямляется Кастиэль и внимательно смотрит на него. — Что? — Запах. Он должен быть в воде. Ты... весь им пропитан. Дин пристально смотрит на него, и Кастиэль наконец делает шаг назад. И всё же продолжает говорить, прежде чем Дин успевает открыть рот. — С тобой ничего не произошло? Ты чувствуешь себя... странно? Непривычно? Дин замирает, внутри — чистая паника, снаружи — беспечность. Ну, почти. — Что? Нет и ещё раз нет, Кас. Отстань, а? Кастиэль медленно кивает: — Хорошо. Надо будет спросить у твоего брата, не чувствует ли он каких-либо побочных эффектов. Прошлой ночью я обнаружил, что он ходит во сне. — Ходит во сне? Он не ходил во сне уже... годами, наверное, — Дин поднимает брови, от изумления забыв про неловкость. Он хмурит брови, наверное, с тех пор как начались испытания. Или, может быть, даже с тех пор, как всё началось с Гадриэлем, этим мудаком. С Кевином. Он отмахивается от этой мысли, отхлёбывает слишком горячий кофе. Он обжигает горло. Входит Сэм, и разговор с Касом тут же сворачивается — с той самой натренированной лёгкостью, как это бывает у них всегда. Тем не менее, Дин пользуется моментом, чтобы подняться, метнув в сторону брата раздражённый взгляд. Сэм отвечает поднятой бровью и чуть заметным вопросительным движением головы в сторону Каса — выражение: «Что его укусило?» читается без слов. — Ну наконец-то, Сэм. Пошли, день на исходе. — День ещё даже не начался, Дин. Да и вообще — ты с каких это пор стал знатоком ранних подъёмов? — бурчит Сэм в ответ, но видно, что он не особо его слушает. И сам этот день — точнее, даже мысль о нём — уже раздражает Дина: представляется, как солнце опять будет жечь кожу, как низкое канзасское солнце будет слепить глаза, как марево поднимется над выжженными прериями даже в этот чёртов ранний час. Одна только мысль об этом — и хочется завернуться обратно в одеяло и проспать всё к чёрту, даже если в этом нет никакого смысла. Но ничего само не исправится, пока он это не исправит. А если уж говорить о раздражающих мыслях — мысль о доме, в котором всё в беспорядке, вызывает у него зуд в ладонях. Одна проблема за раз, так ведь? И эта — будет самой простой. После этого прохладный воздух позволит ему привести голову в порядок, тогда они примутся за остальное. Таков был их наспех скроенный план: поехать в город, заглянуть в «Хоум Депо» и заняться делом. Главное — успеть до того, как нарушится это тревожное затишье последних недель, и их опять накроет привычная лавина пропавших людей, подозрительных совпадений и банальная охота на монстров. Даже дорога — её прежний зов — теперь почти не манит. Лишь на пару мгновений. Всё внутри сбилось, а вернуть равновесие — тяжело, почти невозможно. Он колеблется, затем хмурится, вытаскивает из кармана ключи от «Импалы», вертит их в руке — металл звякает о металл — и делает знак остальным — пора. Кас шёл впереди. Он уже почти поднялся по ступеням, когда у Дина по спине пробегает дрожь — такая, что означает только одно: что-то не так. Как всегда, чёрт возьми. Он с ходу улавливает напряжение в теле ангела — как тот замирает, насторожённый и неподвижный. Дин перескакивает по ступеням, по две за раз, снимает пистолет с предохранителя — и не останавливается, пока не видит, что именно застопорило Каса. Вход перегорожен белым, как кость, камнем, плитой почти такой же высокой, как Сэм, когда тот расправляет плечи. Она слегка округлая, словно высеченная вручную, с текстурой, которая при ближайшем рассмотрении оказывается исписана сотнями, тысячами сигил — каждый дюйм алебастровой поверхности покрыт знаками. Он неподвижен, как и полагается камню, конечно, но дрожит от исходящей от него ауры. Кастиэль молчит. Они оба не сводят с него глаз. — Что это? — в голосе Кастиэля проступает тревога, и именно это цепляет Дина, заставляя его внутренне напрячься: может, Касу стоит расслабиться хоть на пять секунд и… — Что-то новенькое, — говорит Дин, его взгляд цепляется за неровные линии символов. Те тянутся вверх, к более крупному знаку у самой вершины — и в нём есть что-то... знакомое. Даже утешительное, в каком-то смысле. Настолько, что он опускает пистолет — теперь он направлен лишь в сторону истёртого бетона. Кас отрывает взгляд от камня и смотрит на Дина, переводя взгляд с его лица на опущенный пистолет. И делает ту свою штуку глазами — когда в уголках собираются тонкие морщинки, а взгляд становится прищуренным, вопросительным. — Перестань накручивать себя, Кас. Это просто… ну, здоровенный булыжник, — фыркает Дин. Потому что, ну а что, так ведь и есть? Он снова ставит пистолет на предохранитель и убирает его в кобуру. Металл приятно холодит кожу на пояснице. По коже пробегает дрожь, и он поправляет куртку. Сэм, шедший сзади, наконец поднимается по ступеням и тоже останавливается, глядя на камень. — Ну, это… что-то новенькое. — Придумай свою реплику, сасквоч. — Может, приоритеты расставим, Дин? И вообще, что это за хрень? — Сэм с сомнением выходит на лестничную площадку, прищурившись на бледные символы. Дин обнаруживает, его спокойное любопытство куда приятнее тревожной настороженности Кастиэля. — И что оно вообще здесь делает? — резко спрашивает Кастиэль, но Дин и Сэм уже подходят ближе. — Это… замысловато. — с трудом подбирает слово Сэм, явно преуменьшая. — Узнаёшь хоть что-то? — спрашивает Дин, наклоняя голову, прослеживая какую-то линию… ну, чепухи. — Ни слова, — хмурится Сэм. — Кас, ты что-нибудь понял? — Он наблюдает, как Кастиэль подходит ближе, плечи ангела расправляются, когда он переводит взгляд с одного брата на другого. — Я думаю, вам обоим лучше держаться от него подальше, — отвечает Кастиэль, раздувая ноздри при виде их одинаково скептических выражений лиц. Кастиэль напрягается и хмурится, и они оба примирительно отступают на несколько шагов, пока ангел не оказывается между ними и дрожащим камнем. — Так лучше? — спрашивает Дин из-за плеча Каса. На этот раз он действительно спрашивает, голос звучит мягко, с нарочитым спокойствием, словно чтобы одновременно и успокоить, и убедить. Плечи Кастиэля слегка расслабляются. — Мы не знаем, что это, — снова говорит Кастиэль, — зачем оно здесь и… — И что там написано, да? — вставляет Сэм, изучая его лицо. — Потому что ты тоже ничего не можешь прочитать. Дин хмурится. — Эй, эй, эй, погоди. А как же весь твой всеведущий ренессансный режим человека дождя? — перебивает Дин с недоверием, указывая на камень, и его руку тут же опускают вниз. — Не знаю. Похоже, он, если можно так выразиться, сбоит, — сухо отвечает Кастиэль. Прекрасно. Пальцы Дина сжимаются вокруг ключей от «Импалы», будто он пытается нащупать знакомое телесное воспоминание — тёплое гудение шоссе, этот вибрирующий ритм дороги, остающийся в костях ещё долго после поездки… но — ничего. Ни малейшего желания вдохнуть уличный воздух, такой же горячий, как и внутри, и сухой, будто мякина. Он постукивает по перилам, лишь наполовину прислушиваясь к приглушённым голосам Сэма и Кастиэля. Краем глаза он замечает, что Кастиэль делает шаг вперёд, и Дин поворачивается, наблюдая, как тот изучает руны. Кастиэль проводит пальцами по каждой линии. Камень безмолвствует под его прикосновениями, и он сам так же молчалив, продвигаясь по его поверхности. Он выглядит напряжённым, несмотря на то, с каким терпением прослеживает каждую неровно высеченную линию. Дин тем временем прислоняется к перилам, рассеянно выбивая пальцами по металлу — дробь размеренных ударов, которые мягким эхом разносятся по округлому помещению. — Ну как? — спрашивает Сэм, и Дин вздрагивает, выныривая из задумчивости. Кастиэль тоже хмурится, будто его застали врасплох. — Это… — начинает Кастиэль, вновь глядя на камень. — Всё ещё не знаю. — Подожди, а ты тогда что последние двадцать минут читал? — удивлённо переспрашивает Сэм, подняв брови. Чёрт возьми, двадцать минут?.. Дин бросает взгляд на настенные часы, сверяется с телефоном и хмурится. Выпрямляется, трёт переносицу и наконец сосредотачивается на разговоре. Челюсть Каса напрягается, сухие губы плотно сжимаются, прежде чем он отводит взгляд. Явный признак, что Кас чем-то всерьёз обеспокоен. — Я... действительно не уверен. — признаёт Кастиэль, и Сэм поджимает губы. Через пару секунд он пробует снова: — Ты… не знаю… хочешь попробовать ещё раз или типа того? — Не особенно, — Кастиэль выглядит обеспокоенным, и Дин хмурится. — А. Ну ладно, — Сэм поднимает руки в жесте бессилия и пожимает плечами. — Ладно. Все они замолкают. Кастиэль смотрит на камень, нахмурив брови. — Его здесь быть не должно… верно? — спрашивает он их. Сэм лишь снова пожимает плечами. — Похоже, мы не сможем выйти, пока он тут, — замечает он, но, по правде говоря, похоже, его это не особенно беспокоит. Это странно, конечно, но Дин и сам не может сказать, чтобы сильно переживал. — Значит, нам нужно от него избавиться, — говорит Кастиэль, и в ушах Дина это звучит почти капризно. — Это почти заставляет его рассмеяться, его губы дёргаются от сдерживаемой улыбки. Он позволяет их болтовне пройти мимо, мягко и гладко, словно скользя по глади воды. Для него это не имеет особого значения, решает он. Все его мысли заняты камнем. Он бледный, безмолвный, белый как кость, монолит. Он не манит, не отвергает и не отталкивает — просто делает то, что делают большие валуны: занимает место и мешает пройти. Дин знает, что должен волноваться из-за него. Но стоит ему опуститься на пол и прислониться к камню, как единственное, что его теперь волнует — это блаженная прохлада, разливающаяся по коже. — Дин... Дин, что ты делаешь? Кас волнуется из-за камня. И это волнение вызывает у Дина зуд. Он игнорирует их голоса, позволяя холоду камня проникать в себя — и закрывает глаза.