Американский оракул

Он меряет шагами пространство, прощупывает, затем устраивается ждать. Всё на своих местах, семена начинают раскрываться. Корни вплетаются в стены. Зазоры закрываются по мере появления, плотно запечатываются, пока воздух не становится неподвижным. И вот, когда он отступает, давая всему настояться, просеяться, паранойя стихает — и из узких прорезей начинает подниматься нечто прекрасное. Кастиэль уже довольно долго молча смотрит на камень. Это не магия — по крайней мере, он не может её распознать: никакого характерного фонового излучения под тусклой мраморной поверхностью. Это просто камень. Но камень, который невозможно сдвинуть, который не крошится, и хотя он пытался уничтожить его всеми доступными способами, камень остаётся — невозможный, но не оспоримо реальный. — Хватит уже, брось это дело, Кас, — говорит Дин, и голос звучит непривычно для него — низко, рассеянно. Он сидит на ступеньках, расслабленно прислонившись к камню, впитывая прохладу его поверхности, на самом деле камень едва тёплый, но по сравнению с удушливой жарой вокруг кажется ледяным. Дин почти засыпает — Кастиэль ясно видит это по его тихой, вялой отстранённости, и это тоже кажется ему странным. Он привык видеть Дина, который постоянно работает на пределе — порой даже казалось, что он предпочитает именно это. Очередная саморазрушительная привычка, которая не даёт ему скучать, как он полагает. Сначала Кастиэль пытался убедить его отойти от камня, но Дин оказался упрямо и почти демонстративно непоколебим, а Сэм — бесполезен. Сэм стоит позади них, молча наблюдая. Его лицо нахмурено, губы поджаты в незнакомом выражении, которое Кастиэль не может разгадать. Оба ведут себя странно, и тревога не отпускает его, но он всё равно продолжает. Что-то подсказывает ему: если им удастся просто завершить одно это дело, вытащить себя наружу, в безжизненный летний зной — этого будет достаточно. Кастиэль ждёт, что один из них, как обычно, предложит план — будь то исследование или конкретные действия, — но они оба молчат. Он хмурится. — Что должно произойти дальше? — спрашивает он, подталкивая, но Дин лишь приоткрывает глаза и лениво смотрит на него. — Расслабься, чувак. Тут слишком жарко, чтобы думать, или чтобы… ну, делать всё вот это, чем бы ты там ни занимался. Тебе что, не жарко? Тут, как в чёртовых джунглях, я уже тепловой удар схватил, просто глядя на тебя. Давай, садись. Потянись. Ляг, отдохни, — Дин лениво хлопает ладонью по месту рядом с собой, глаза у него полуприкрыты. Кастиэль смотрит на Дина, раскинувшегося у его ног. Одна нога согнута, локоть покоится на колене. Его голова откинута назад, почти как в мольбе. Кастиэль хмурится и прикладывает ладонь к камню. Тот и правда прохладный на ощупь. Он не винит Дина за то, что тот прислонился — хотя ему бы хотелось, чтобы тот был хоть немного собраннее. Сейчас не время расслабляться. И уж точно не время лежать рядом с Дином Винчестером, хотя такого предложения он раньше не получал. Это вызывает в нём странное чувство. Он отмахивается от него. Вообще всё было странным. Всё в этой ситуации ощущалось, как наждачная бумага по коже. Ничего не чувствовалось правильным, но… он не может сказать, почему. — Сэм? — Дин ведь прав, Кас, — пожимает плечами Сэм, ничем не помогая. — Нам, наверное, стоит поберечь силы. Очевидно, что прямо сейчас здесь не пройти, так что… мы потом что-нибудь придумаем. Что именно за «что-нибудь», он, впрочем, не уточняет. Кастиэль проводит ладонью по гладким линиям одного из символов, упорно нажимая на него большим пальцем, будто пытаясь стереть усилием воли — обычно это давало вполне удовлетворительный результат. Полное отсутствие какой-либо реакции — небесной или какой угодно другой — начинает его раздражать, как заноза под кожей. Он даже смутно узнаёт этот язык, и это беспокоит его ещё сильнее. Он должен знать. — Возможно, нам стоит заглянуть в архивы и попробовать найти перевод? — предлагает он, когда Сэм продолжает молчать. — Да, Кас. Хорошая мысль, — откликается Сэм. Затем садится рядом с Дином и, откинувшись, закрывает глаза. Кастиэль почти чувствует, как его брови хмурятся на его лице. — Полагаю… я тогда пойду вперёд, — произносит он с сомнением. Неужели так жарко? Он знает, как сильно жара влияет на людей — стоит температуре отклониться на пару градусов, и сложная человеческая система начинает сбоить. Он куда лучше знаком с холодом, чем с такой плотной, влажной жарой, но… хорошо её помнит. Дин уже начал вызывать у него тревогу, но и поведение Сэма едва ли можно назвать нормальным, и то, что он не может найти точную причину, сводит его с ума. И было, конечно, тепло. В какой-то момент это стало почти раздражать самого Кастиэля. Пар лениво поднимался по ступеням, клубился и облизывал воздух, и он наблюдал, как тот обвивается вокруг его опущенного предплечья, как обнимает лежащие фигуры Дина и Сэма. Звонит телефон, Дин едва вздрагивает. Туман клубится вокруг него, пока он протестующее стонет и достает телефон из кармана. — Да? — хрипло бросает он. Голос его звучит измотанно, и Кастиэль, несмотря на раздражение, испытывает к нему мгновенный укол сочувствия. — Тебе придётся говорить громче — кто это? — повторяет Дин. Ещё одна пауза, и Дин пожимает плечами. Он коротко завершает звонок и не утруждает себя тем, чтобы убрать телефон, позволяя ему выпасть из его расслабленных пальцев и с грохотом упасть на пол. — Ошиблись номером? — спрашивает Сэм, приподнимая бровь. Дин пожимает плечами. Телефон звонит снова. Дин чертыхается, резко тычет в экран, выключая звук, и кладёт его экраном вниз с недовольной гримасой. Было ясно, что помощи от них он не дождётся. Кастиэль мог начать искать информацию сам, а если Сэм решит присоединиться позже — тем лучше. Всё равно им ничего не грозит, пока они просто отдыхают… А если смотреть шире — разве стоило волноваться, если Дин, который обычно реагирует на малейший шорох, не тревожится за Сэма? Значит ли это, что волноваться действительно не о чем? Он бросает последний обеспокоенный взгляд на обоих и колеблется. — Вам бы… — он лихорадочно ищет, чтобы ещё сказать, — выпить воды. — Да, этого достаточно. Должно быть достаточно. Когда он уходит, дымка словно следует за ним, цепляясь за подол его плаща.

***

Кастиэль целеустремлённо идёт по коридорам, аккуратно обходя лужи, начинающие собираться на полу. В архивах часто можно найти ответы, которые им нужны. Он сможет это исправить. Надеется только, что влага в воздухе не повредит особенно хрупкие документы. Коридоры, мимо которых он проходит, сплошь бежевые, выложенные кирпичной плиткой, он сворачивает в один, потом в другой, затем в следующий, и постепенно до него доходит, что выглядят они… абсолютно одинаково. Хотя, конечно, они всегда были такими — бункер строился с точной и предельно унифицированной архитектурой. Проблема, осознаёт Кастиэль, в нём самом. Он не совсем понимает, где находится. Нет, не совсем так. Он стоит на пересечении двух коридоров и узнаёт их. Он уже был здесь раньше — много, много раз. Открытая дверь слева ведёт в комнату отдыха, где Дин поставил старый бильярдный стол с зелёным сукном. Справа — архивное хранилище. Библиотека тоже где-то неподалёку. Он это точно знает. Но при этом он не знает, в какую сторону идти. Истинная форма Кастиэля куда обширнее этого места — его крылья с лёгкостью могли бы обхватить весь бункер. «Потеряться» — для него немыслимое понятие, и всё же… и всё же. Но бездействие никогда не было ему по душе. Поэтому он выбирает направление, которое кажется не хуже других, и уверенно идёт вперёд — пока не осознаёт, что поднимается по лестнице. Библиотека не наверху. Но это позволяет Кастиэлю сориентироваться, потому что наверху есть только одно место. Он в гараже. Он заходит в огромное помещение, надеясь, что здесь пара будет меньше, что он рассеется и станет прозрачнее. Если бы только было легче видеть, он смог бы соорентироваться. Будто дело было в глазах. Но в гараже почему-то оказывается даже хуже, чем в коридорах: густые облака пара закручиваются вокруг тела Кастиэля, пока он буквально пробирается сквозь пустоту. Машины неподвижно стоят в тумане, рядами, безмолвные блестящие очертания, металлические острова посреди атмосферного моря. Его шаги гулко, влажно отдаются эхом, пока он идёт вперёд. Туман поднимается из разлома в полу серым столбом, который Кастиэль видит даже с другого конца гаража. Заинтересованный, он идёт к нему, клубящийся туман обвивается вокруг него, словно физическая ласка — влажные пальцы скользят по его коже, откидывают волосы назад. У него бегут мурашки, хотя туман не холодный. Он цепляется за его одежду. Он тянет за его крылья. Кастиэль резко останавливается, его пробирает дрожь всем телом, крылья непроизвольно распахиваются. Он чувствует как они тяжелеют от влаги и как с них капает. Это новое ощущение, незнакомое. Его крылья — метафизической природы, воплощение математической точности и небесных волн, — и они не должны быть мокрыми. Одно чёрное, как нефть, перо медленно опускается на пол. Кастиэль смотрит на него и наблюдает, как перо движется по маленьким завихрениям и потокам воздуха, пока не исчезает в сером разломе у его ног. Он глубже, чем он помнит. И гораздо, гораздо шире — по бетону расползаются тонкие трещинки, похожие на паучьи нити, и Кастиэль чувствует: они будут расти дальше. Кастиэль опускается перед ним на колени и вглядывается в темноту. Он чувствует, как его крылья тяжелеют под напором пара. Он не привык ощущать вес собственных перьев — разве что как лёгкое, неизменное присутствие, — но сейчас они пугающе вещественны, сгибаются под собственной тяжестью и ниспадают на него тёмным покровом, пока он наклоняется над разломом. Пар поднимается вверх, цепляется за его ресницы, скатывается по переносице и снова капает в темноту — будто втягивает его в эту странную, влажную экосистему жара. Дна не видно: за мягкими завитками влажного воздуха простирается темнота. Ему видны только слоистые пласты потрескавшегося цемента, камня и плотной, живой земли внизу... И что-то ещё, в полумраке. Едва заметные пятнышки — бледно-розовые и белые. Какая-то зелень, смягчающая края земли. Он хмурится и опускает руку вниз. Его пальцы касаются чего-то мягкого и влажного, и он вытаскивает гроздь цветов на тёмно-зелёном стебле. Олеандр. Он подносит цветок к лицу и вдыхает. Запах насыщенный, приторно-сладкий, как у жжёного сиропа, цветок наполовину увял от пара. Цветочный запах приятно, даже знакомо, смешивается с тем чуждым ароматом, который всё это время его дразнил, — они часто переплетались. И вот оно — вспыхивает то самое смутное воспоминание, за которым он гнался с тех пор, как задрожала земля. У пара есть запах, потому что у воды есть запах. Теперь он знает, какие воды пылают под их бункером. Олеандр повсюду, стекает в щели, тянется вверх, в поисках недосягаемого солнца. Прошли века с тех пор, как он сталкивался с подобным источником. И найти один в Лебаноне, Канзас — что ж. Это не так уж нелогично, он видел повсюду деревянные таблички, где Лебанон называл себя центром страны, а в таких местах нередко собирается особая, очень специфическая энергия. И здесь, в самом центре всего... Он позволяет цветку соскользнуть с пальцев и упасть обратно в щель. Следом падает одно чёрное перо. Он смотрит, как они вместе трепещут в воздухе и исчезают во тьме. Он должен рассказать кому-нибудь. Поведение Винчестеров теперь выглядит немного понятнее. Но он не двигается, пока нет. У него такие тяжелые крылья. Он рассеянно наблюдает, как его перья падают в щель — уже десятками — исчезая в темноте, которая поглощает их с отчётливой жадностью, будто внизу кто-то собирает их раскрытой пастью. Кастиэль склоняет голову, вслушивается, вглядывается, цепляется за каждое чувство, кроме обоняния. Запах ошеломляет. Но он ничего не ощущает. Только воду — необузданную, жгущую, первозданную. Он запускает обе руки в щель и вытаскивает охапку олеандра. Теперь, когда они знают, с чем столкнулись, придумать план должно быть не так уж сложно. Он поднимается, и вместе с цветами тянется земля — корни вырывают её с собой, она рассыпается по полу и размазывается в грязь под его ботинками. Он прижимает к груди острые листья и мягкие цветки. Крылья ноют, медленно разгораясь болью вдоль спины и вверх по плечам. Он делает шаг назад и оборачивается. Но не помнит, где выход. Комната серая, тяжёлая, непроницаемая. Он бродит по гаражу с охапкой в руках, намереваясь отнести всё это в библиотеку — или к Сэму, или к Дину, — туда, где это могло бы хоть как-то встряхнуть их и прогнать это сонное оцепенение. Но он не знает, где лестница. Вокруг только туман, да островки плоских металлических крыш, будто он дрейфует посреди моря без руля и без ветрил. Он косится в сторону — и видит, как его крылья распадаются: перья падают клочьями, лёгкий пух сыплется с его спины и рассыпается по цементу, тут же поглощённый туманом. Розовые цветы сплетаются с ними на пути вниз, мягко оседая на пол. Пальцы Кастиэля слабеют, охапка в его руках начинает рассыпаться. Он понимает: это похоже на линьку. Его крылья стали мягкими, хрупкими, будто обнажённый скелет. Лишённые оперения и слабые — как чистый холст после того, как сняли старый слой краски. Но он отгоняет эту мысль. И всё же с каждым выпавшим пером ему становится чуть легче. Но это «облегчение» оставляет за собой мягкий чёрный след. И с таким очевидным ориентиром он точно не забудет, где уже побывал. Он не заблудится. Вскоре в дымке вырисовывается лестничный пролёт, и он направляется к нему. Именно тогда он слышит это. Знакомые аккорды, прорывающиеся сквозь плотную пелену. Песня, которую он уже слышал — он не узнаёт мелодии, но в ней отзывается память ощущений: сверкающая чёрная краска, едва заметные веснушки, зелёные глаза и дорога, выжженная добела полуденным солнцем. Он замечает в тумане завиток, как грозовую тучу, возвещающую бурю, и следует за ним — к вентилятору, направленному прямо на босые ноги, Дина Винчестера, лениво покачивающиеся в низко стелющемся мареве. Но как? Он же оставил Дина у камня всего несколько минут назад… не так ли? Сколько времени он уже блуждает по этой пустыне? Он подходит ближе, обходя «Импалу» с другой стороны. Все двери машины распахнуты — словно крепкие, геометрически выверенные крылья. И когда он приближается, он слышит под гулом радио неровный, неуверенный голос Дина. Он поёт вслух — достаточно громко, чтобы не заметить постороннего, и Кастиэль нарочно ступает чуть тяжелее обычного. Дин замечает его только, когда Кастиэль оказывается у боковой двери. Он запрокидывает голову, замирает посреди слова и, спустя миг, криво улыбается. Он выглядит… легко. Свободным от бремени. Такой образ Кастиэль никогда не мог соотнести с ним. Но сейчас — сейчас это лицо будто сбросило с себя годы так же легко, как если бы Дин съел кусок любимого пирога. Или, как если бы Сэм, вдруг искренне улыбнулся. — Кас, — говорит он, и в этом звуке столько тепла, будто благословение. Его взгляд скользит по охапке листьев и лепестков в руках ангела. — Для меня? О, тебе не стоило этого делать. — Я и не делал, — соглашается Кастиэль, присаживаясь на корточки — хотя бы просто, чтобы перестать нависать над ним. Дин поворачивается, чтобы проследить за его движением, ложится на бок и подпирает голову рукой, разглядывая его. — Ну?.. И зачем все эти сорняки? — Губы поджаты, он чуть наклоняется вперёд, вглядываясь. — Снаружи нашёл? Кастиэль качает головой: — Камень… не сдвинулся. — Он склоняет голову. — Нет. Я нашёл их в разломе. Дин хмурится: — Нашёл их в дыре в земле? Ну… — Он откидывается на спину, свободно скрещивает руки на груди и закрывает глаза. — Точно сорняки, значит. — Олеандр. Только что расцвёл. Теперь я знаю, что это был за запах. — Запах?.. А. Ну да. — Теперь многое стало куда яснее. Этот бункер был построен здесь, в самом центре ваших Соединённых Штатов, не просто так. На Земле есть места с природной метафизической активностью, и нет причин думать, будто ваша страна не взрастила свою собственную пневму. Дин морщит нос, глядя на него, и хмурит брови. Кастиэль замечает выражение его лица и вздыхает: — Новый источник. Мы стоим прямо над ним, Дин. Олеандровые воды — воды оракула — они пылают повсюду вокруг нас. Под землёй. Я не понимаю, как раньше это не почувствовал… — Погоди… оракула? То есть ты хочешь сказать… — Греческие оракулы. Они вдыхали пар из источников, воздвигали алтари, создавали собственные смеси из трав и растений, чтобы облегчить переход и направить свои пророчества. Олеандр был ключевым компонентом этих составов. — Как... Дельфы? Горячие девственницы в стиле «300 спартанцев», со всеми этими… извивающимися телами, полупрозрачными одеждами и бредом про будущее? — Это… не совсем точно, но в целом — да. — И ты чувствуешь этот запах прямо сейчас? То есть ты хочешь сказать, что мы вдыхаем все эти пары будущего. А эти оракулы, они ж, ну, совсем уплывали, да? Под кайфом были? Подожди… — Дин откидывает голову, хмурится. — Мы что, под кайфом? — Это бы объяснило твоё странное поведение. И Сэма — тоже. — А ты под кайфом? Кастиэль почти усмехается. — Сомневаюсь, что это влияет на ангелов. Кастиэль обнаруживает, что медленно и тщательно раскладывает цветы и длинные листья, один за другим, выстраивая яркий узор на потертой коже, который обрамляет голову Дина, и как только он это осознает, тут же останавливается. Дин — нет. — Думаю, у меня с Сэмом, знаешь, не совсем все требования по вакансии соблюдены — ну, внешне я ещё ничего, а вот насчёт «девственности» — этот поезд точно уехал. Может, ты возьмёшь это на себя, а, Стив? Ты чертовски лучше подходишь на эту роль… — он делает паузу, поджимает губы. — Или, можно сказать, райски лучше? Эм. Нет, не очень звучит… — Хотя я в целом понимаю, что ты не веришь всему, что видишь по телевизору, Дин… временами у меня в этом возникают сомнения. — Да ты шутишь, Кас? Этот фильм — это же почти как документалка на «Хистори Чаннел»! — Он резко оживляется. — О, слушай, а я теперь буду предсказывать будущее? Ну-ка, как узнать, когда снова откроется та отличная забегаловка с жирной едой в городе, потому что, я слишком часто позволял Сэму ходить за продуктами, и лично мне сейчас просто жизненно необходимы фри с чили — такие, знаешь, чтоб врачи сразу тройное шунтирование прописали. — Ты не можешь предсказывать будущее. Пока что нет. — Кастиэль морщит нос. — Есть вполне определённые стадии, которые нужно пройти для заклинания, я уверен. Сейчас всё в своём первозданном виде. Природном. Просто у тебя… подходящее настроение. — Я под кайфом вусмерть. — Да, это довольно краткое описание. В любом случае, нам нужно будет погасить пылающие воды под нами, прежде чем ты вернёшься в норму. И, полагаю, это затянутое медитативное состояние не слишком полезно для тебя и Сэма. Дин замирает. — Это не так уж и ужасно, не так ли? — Дин, тебя это всё совсем не тревожит? — Ну… то есть да, конечно. Но серьёзно, а что мы можем сделать? Кастиэль хмурится. — Ты нарочно прикидываешься? Ты же видел камень… — И видел, что с ним особо ничего не поделаешь. Так зачем поднимать панику на пустом месте? Оставаться здесь — это ведь никого не убьёт, правда? Что, снаружи лучше? Там только ангелы, монстры и мелкие божки, которым лень найти себе семейного психолога, поэтому они рвут весь грёбаный мир на куски. — В его лице что-то на миг искажается, горько, прежде чем снова сгладиться. — Не то чтобы нас всех ждал сценарий «Кловерфилд Лэйн», если мы просто останемся внутри и не будем иметь дела… со всем этим, потому что в любом случае, по какой-то чертовски жуткой, ненормальной причине, всё равно в итоге... А здесь тихо, Кас. Каменно тихо. Ни одного дела на мили вокруг. Дин откидывает голову назад с мягким стуком, — Честно говоря, Кас… мне эта передышка даже нравится. — Он тихо фыркает. — Типично, конечно, что всё это обернулось какой-то чудаковатой версией «Гарольда и Кумара». Я не чувствовал себя таким… лёгким, наверное, уже сто лет. — Он на секунду замирает. — Хм. Вот бы сейчас в «Уайт Касл» заглянуть. — Если только это не вредит тебе, Дин. Ты и Сэм — вы не ведёте себя как обычно. Это меня тревожит. — Да ладно тебе, не особо ты и выглядишь обеспокоенным. Кастиэль хмурится: — Как раз наоборот, я обеспокоен. — Ага, ну конечно… Подожди. Твой этот сорняк, или что там — олеандр... Олеандр… Он ведь ядовитый, да? — Да. Олеандр крайне токсичен для человека. По всем законам, вы с Сэмом уже должны быть недееспособны или мертвы. Но что-то... нейтрализует эффект. Возможно, какое-то другое растение… — Ага. То есть мы оба согласны — спешки особой нет. — Прямо наоборот, Дин. — Кастиэль выпрямляется. — Ты явно не в своём уме… Дин, кажется, обиделся на это: — Эй! Что, да ладно, если я пять минут наслаждаюсь жизнью… — Ну, отчасти да. Но ещё и потому, что единственный вход и выход перекрывает невероятно прочный зачарованный камень, и ни тебе, ни Сэму, похоже, нет до этого дела, так что всё это ложится на меня. — Его выражение, твёрдое и сосредоточенное, на миг смягчается, и он тянется, кладёт ладонь на плечо Дина. — Не волнуйся, Дин. Я всё исправлю. Отдохни. Он собирается убрать руку, но Дин перехватывает её, обхватывает запястье, лицо нахмурено. — Кас, ну хватит уже, правда. Ты возился с этим часами, ну же, ты… вот. — Он потянул его за руку, и Кастиэль вдруг оказывается сидящим на краю переднего сиденья. — Останься, хорошо? Делай, что должен, но просто… останься здесь ненадолго. Тебе нужно расслабиться, чувак. Ну серьёзно, что плохого в том, чтобы иногда окунуться в эту твою агора-чего-то-там? Тон у него лёгкий, почти шутливый, но Кастиэль чувствует — под ним настоящая просьба. И именно она не даёт ему подняться. И Дин это тут же чувствует. — Всего на немного. Вот — садись. Сейчас самое интересное начнётся, — говорит он, переворачивая кассету. Она скользит внутрь с мягким пластиковым щелчком, динамики отвечают хрустом и жужжанием, прежде чем Дин добавляет звук. Впереди не так много места, где Дин развалился, и он не особенно стремится уступить его. Так что Кастиэль оказывается уложенным поперёк заднего сиденья. Его ноги неловко свисают наружу через открытую боковую дверь. Рука Дина лежит на спинке сиденья, пальцы свисают вниз, касаясь вытертой временем кожи. Он рассеянно трёт шов большим пальцем и вполголоса поёт под музыку — Кастиэль едва улавливает слова. Песни одна за другой уносятся прочь — про лимоны, про блюз, про дороги. Иногда Дин говорит — просто чтобы говорить, вспоминает годы, альбомы, даты, и всё это скомкано в фразу: «истории, чувак, всё это просто истории». И когда его пальцы случайно касаются пальцев Кастиэля на том же сиденье, в этом есть что-то тёплое, исследующее — и совсем без обдуманности. Точнее, без переосмысливания. В этом касании — честность, когда его кончики пальцев медленно скребут по костяшкам руки Кастиэля. И нечто большее — когда ладонь ложится сверху и мягко прижимает его руку к сиденью, медленно, почти с любопытством. От этого у Кастиэля сжимается желудок. — Кас? — слышит он, и, когда открывает глаза, Дин уже сидит, полуразвёрнутый к нему, с рукой, перекинутой через спинку сиденья. Олеандровый ореол уже исчез, но тонкая веточка запуталась в его коротких волосах, а на плечах лежат светлые лепестки. Один зацепился — прямо у основания челюсти. Кастиэль медленно приподнимается, тянется рукой и стряхивает лепесток, пальцы скользят по мягкой щетине на его коже. Даже это лёгкое касание поднимает в воздухе лёгкий, землистый аромат — терпкий и сладкий одновременно. Но шумный вентилятор тут же сдувает запах прочь. Влажный ветер треплет волосы Кастиэля, задевает ворот рубашки, скользит по открытому затылку. Он не знает, сколько прошло времени. Помнит только мягкий щелчок магнитофона… но это было до или после?.. Мысль цепляется, беспокойно крутится, но его отвлекает не столько это, сколько ощущение взгляда — и ладони, всё ещё лежащей поверх его руки. — Эй, Вудсток, ты там в порядке? — доносится голос Дина, будто сквозь толщу воды, прежде чем пузырь лопается. Лёгкое касание к щеке, указательный палец мягко постукивает по скуле. — Земля вызывает Каса, приём… ты где там, в космосе? — Я здесь, — глухо говорит Кастиэль. Дин не отнимает руки, и Кастиэль поднимает взгляд. Глаза Дина следят за тем, как его собственные пальцы мягко касаются кожи. Его большой палец едва касается губ Кастиэля — и по его коже прокатывается волна мурашек, от головы до пят… И Кастиэль с внезапным чувством тревоги понимает, что его далеко не оставляет равнодушным то, что с ними происходит. Со всеми ними. Он резко встаёт, выскальзывает из машины, оставляя руку Дина висеть в воздухе — тот медленно опускает её. У Кастиэля неестественно, неприятно пересохло во рту. — Я всё исправлю, — повторяет Кастиэль, спотыкаясь и поворачиваясь к лестнице. Он должен всё исправить, пока его не подвели собственные чувства.