Американский оракул

Теперь он знает это место. Печати запели, раскрылись резко и без колебаний — и теперь она идёт, куда пожелает: может вытянуться, может почти ощутить, как ступни касаются пола (но никогда не выйдут наружу). Эти лица ей не знакомы, но ведь все лица одинаковы. Ей больше ничего не нужно, чтобы это понять. А теперь — за ответами. Этот звон начинает сводить Дина с ума. Он не прекращается. Он не утихает. Бессистемный, настойчивый — как будто кто-то звонит снова и снова, и снова... Он пытался найти источник, но создаётся ощущение, будто звук исходит из ниоткуда. Даже когда он его слышит, это похоже на металлическое, надоедливое эхо, а не на полноценный звук. Почти час он бродит по подтопленному бункеру, прислушиваясь, не начнётся ли звон снова — в надежде уловить, откуда он на самом деле исходит. Он уже вычеркнул все возможные варианты: проверил каждый телефон, каждую сигнализацию — даже тот детектор угарного газа, который кто-то (Сэм) установил в гараже. Сейчас он просто плывёт по течению, и в отсутствие звука мыслям трудно не расползтись. С тех пор как Кастиэль резко сорвался с места, у него полно времени прокручивать в голове тот момент. Он уже тысячу раз приказал себе перестать об этом думать — обычно это вполне надёжный приём, — но щетинистая, тёплая щека Каса под его ладонью и губы под подушечкой большого пальца… Всё это удивительно прочно засело в памяти. Почти так же прочно, как и выражение Каса — прямо перед тем, как он сбежал. Дин думал, что знает все выражения Каса. Да, многие похожи между собой, но есть в них те самые мелкие отличия, тонкие черты, по которым можно распознать, что он на самом деле чувствует. Не то чтобы он всегда мог читать ангела — но, по правде говоря, чаще всего он угадывал. А сейчас — он понятия не имеет, что у того в голове. И если этого мало, то странная петля полуснов, едва он закрывает глаза, добивает окончательно. Это вроде бы не кошмары — ведь если кто и умеет распознавать кошмары, так это он. Перед глазами вспыхивают обрывки… моментов. Моментов, которые он не помнит, и которые, кажется, вообще не мог прожить. Но есть один, который особенно не даёт ему покоя: он всегда завершает и снова запускает этот цикл. Дин мотает головой, отгоняя образ, который, как он почему-то знает, нельзя считать кошмаром. Там лишь тьма — вода вокруг растворяется во мраке, чёрная пустая глубина, что не кончается, как ни плыви. Лёгкие всё время наполняет вода, воздух не вдохнуть — и всё же они не отказывают. Но, по крайней мере, всё это не лезет к нему в голову, пока он бодрствует. Если не считать этот звон. Ладно. Возможно, дело не только в нём — и он действительно потихоньку сходит с ума. Тем не менее, несмотря ни на что, он не может вспомнить, когда в последний раз чувствовал себя настолько расслабленным. Слабое беспокойство всё так же кружит где-то поблизости, иногда подступает вплотную — только чтобы тут же исчезнуть, будто играет в «Позвони и сбеги». Он прошёл ещё пару кругов по бункеру, переступая через лужи и бредя сквозь туман, уже подступающий к лодыжкам, и каждый раз, как только мысли уносятся, это чёртово беспокойство на краю сознания снова возвращает его обратно. Господи, если он даже будучи немного под кайфом не может нормально расслабиться — ну, значит, пора протрезветь. А лучший способ, который он знает — это кофе. Кофе, этот мистический эликсир бодрости сквозь века, уступающий разве что ледяной ванне, которую, к сожалению, он организовать не может. И вот он идёт на кухню — и замирает от странного зрелища: Сэм стоит у столешницы, по локоть в муке. Он раскатывает тесто на припылённой мукой поверхности и Дин останавливается, поражённый всей абсурдностью происходящего. Сэм бросает на него короткий взгляд и пожимает плечами: — Мне стало скучно. Решил тебя удивить. — Выпечкой?? — Дин почти уверен, что Сэм в жизни ничего не пёк. Впрочем, он и сам — вроде бы — тоже. — Зачем? — Зачем? — переспрашивает Сэм. — Ну а почему бы и нет? Мы всё равно застряли здесь. А ты любишь пироги. — Пироги любит весь мир, Сэм. — Ну вот. Раз весь мир их любит — может, стоит попробовать что-то новое? Давай, иди сюда, помогай. Дин наклоняет голову, вглядывается в него — и внезапно уступает. С насмешкой, конечно, — потому что если пирог печёт Сэм, то, скорее всего, он будет напичкан цуккини или ещё какой-нибудь дрянью вроде той, что была в тех проклятых «брауни». И Дин чувствует себя обязанным защитить пирог от такой ужасной участи. Но в основном — потому что он не ел домашнего пирога уже много, много месяцев. А в последний раз это был просто кусок из стеклянной витрины, разогретый в микроволновке. Но хотя бы не на его глазах, и он мог притвориться, что что пирог только что из духовки, из знакомой кухни… В любом случае, он сначала включает кофеварку, а потом подходит к Сэму. — Ну ладно. Покажи мне свою кулинарную магию, Сэмми Крокер. Сэм кривится, но в этом выражении — что-то тёплое, родное. Он не останавливается, просто протягивает Дину миску и кусок масла. Дин улыбается. Кофе начинает закипать, но Дин едва замечает это. В выпечке есть что-то такое, что соответствует странному состоянию, в котором он пребывает: он разрезает масло, вмешивает его в тесто, присыпает мускатным орехом лепестки которые были в миске, что дал ему Сэм... — Что это за чертовщина с пирогом — это ж не… салатный пирог? Где яблоки? Тыква? Да хоть банан — и ты ведь знаешь, как я к нему отношусь… — Это будет вкусно! Это будет вкусно, клянусь. Помнишь тот пирог с маринованными огурцами из Юты? Тот, о котором ты ныл всю дорогу, а потом съел? Заткнись, поверь мне, и добавь немного сахара. И нравится ему это или нет — Дин делает, как просят. Слишком уж легко ему сейчас, слишком спокойно, чтобы спорить. Он вмешивает всё в начинку руками. Лепестки мягко мнутся под его пальцами, источая знакомый, но неуловимый запах. К тому времени, как он заканчивает, Сэм уже рядом, с формой для пирога, выложенной тестом. Когда форма наполнена, Сэм накрывает её тестом, словно неровным одеялом, — и пирог отправляется в духовку. Просто ждать на кухне, мыть посуду и бездельничать — это, пожалуй, самый приятный момент в жизни Дина за… долгое время, на самом деле. Он пьёт свой тёплый кофе, болтает с братом, и, несмотря ни на что, в мире всё как-то правильно. И когда из духовки начинает по-настоящему вкусно пахнуть, Дин садится на корточки перед ней, словно притянутый магнитом, и с удовольствием наблюдает, как тесто подрумянивается и медленно становится золотистым. Только что вынутый из духовки пирог выглядит потрясающе. Идеально подрумяненный по краям, с поднимающимся из середины паром... Он слегка потрескивает, когда Сэм разрезает его, чтобы дать каждому по кусочку. Когда он наконец пробует пирог, первый укус оказывается именно таким, каким Дин себе и представлял: слоёный, насыщенный и ароматный. Терпкий, незнакомый вкус — и с каждым укусом ему становится всё легче, всё светлее. Он довольно мычит себе под нос, обменивается с Сэмом тёплой улыбкой… но чего-то не хватает. Он хмурится, прикусывает губу. Кого-то. — Ты не видел Каса, Сэм? Я собираюсь найти его, он должен попробовать это. Сэм приподнимает бровь: — Ты серьёзно? Мистер «мой сэндвич на вкус как молекулы»? Да брось, он не сможет этого почувствовать. Но если хочешь поделиться… я, кажется, видел, как он недавно проходил мимо моей комнаты. — Он пожимает плечами. — О! Эй, а он говорил тебе, что разобрался? Знакомая ухмылка Сэма тускнеет. — Разобрался с чем? — Во всём этом! Странный туман, запах, за которым он гоняется… — Каким образом? У Дина щёки вспыхивают — он не может это контролировать, поэтому просто запихивает в рот ещё кусок пирога, отмахивается и почти не дожёвывая продолжает: — Неважно, как. Что важно — у нас наконец-то есть зацепка. — Он сглатывает, тыкая вилкой в сторону Сэма для убедительности. Он рассказывает Сэму всё, что у него есть — по крайней мере, почти всё. Про губы Каса или про широкие пальцы, сплетённые с его собственными, он умалчивает... В сущности, он просто опускает всю сцену в машине — аккуратное, незаметное упущение, о котором он даже не задумывается. Привычка. В выражении Сэма что-то тревожное — или, может, дело в том, как у него ссутулились плечи, пока он внимательно слушал. Так или иначе, Дин начинает вглядываться, пытаясь понять, что именно не так. А пока — продолжает говорить: — В общем, сейчас мы как «Люси в небе с алмазами», но, знаешь, чёрт с ним, да? Наш местный ангел, конечно, не одобряет, но скажи честно: когда ты в последний раз спал по восемь часов два дня подряд? Это же нам только на пользу! Никто ведь не запрещает взять паузу хоть один раз в жизни. Сэм всё ещё молчит. На лице у него застывает задумчивость, и Дин наклоняет голову: — Ну? Никакого мнения на этот счёт? — Он приподнимает бровь — то ли в насмешку, то ли в попытке подтолкнуть, но Сэм в своей обычной задумчивой маске. Дин терпеливо ждёт, как положено. И наконец Сэм выдыхает: — Я пытался сам разобраться, — говорит он. — Копался в архивах, во всём этом. Думаю, Кас, скорее всего, прав. Всё складывается логично. Но знаешь что? Если это действительно воды оракула, то ничто не мешает нам использовать их в своих интересах. — В каком смысле? — спрашивает Дин с набитым ртом. — Весь этот состав в воздухе — он же был создан, чтобы ввести оракула в нужное состояние, на нужную волну, да? Чтобы тот мог задать вопрос и получить ответ… Так почему мы не можем использовать его так же? Сделать то же самое. Получить ответы. Узнать, как отсюда выбраться. — Мы? Послушай, на секунду ты меня почти убедил, но мы с тобой, вообще-то, не оракулы. — А почему нет? — Ну не знаю, Сэм, может потому, что мы не из Древней Греции, не живём тысячу лет назад и вообще не особо вписываемся в образ людей в полупрозрачных одеяниях? Сэм смотрит на него с приподнятыми бровями, и Дин в конце концов сдаётся, пожимая плечами: — Ну… да чёрт с ним. А почему, собственно, и нет, а? Может, Касу хоть полегчает — расслабится немного, остынет. Он доедает кусок и тянется за следующим. Сэм кивает: — Ладно. Думаю, нам ещё несколько вещей понадобятся, но, кажется, всё нужное у нас уже есть. Я соберу их. Сиди здесь. Это звучит как приказ, и Дин напрягается. От Сэма. — Сиди здесь? Я тебе не ребёнок. — Нет, но ты, очевидно, под кайфом от всех этих весёлых испарений. Возразить Дину особо нечем — это было правдой. — Ты тоже, между прочим! Сэм кивает, спокойно пожимает плечами: — Вот и отлично. Сиди, отдыхай и наслаждайся пирогом. Я скоро вернусь. Сэм исчезает в коридоре, и Дин остаётся наедине со своими мыслями, которые постоянно возвращаются к Касу, но пирог хорош, и он сосредотачивается на нём. С каждым кусочком становится немного легче... По крайней мере, до тех пор, пока он снова не слышит этот чёртов звон. Чем больше он на нём сосредотачивается, тем яснее и пронзительнее он становится — и в конце концов просто невозможно его игнорировать. Он смотрит на свой наполовину недоеденный кусок, со вздохом кладёт вилку на стол и встаёт. — Не волнуйся, детка. Я тебя не брошу, — обещает он пирогу и отправляется вслед за этим глупым, отвратительным звуком, пока тот не свел его с ума. Звон только усиливается, отдаваясь эхом, как тысяча металлических цикад, пока он плутает по коридорам — и на этот раз оказывается у их импровизированного телефонного центра. Телефоны на стене размещены кое-как, в полном беспорядке, с бумажными ярлыками, наклеенными прямо на трубки — всё почти так же, как это было у Бобби. На них написано: CDA, FBI, MIB. Последний, правда, вообще не работает. Раньше на нём значилось что-то вроде «Федеральное сельскохозяйственное бюро» или тому подобная чушь, но вместо того, чтобы выкинуть его, Дин просто сменил ярлык и теперь ждёт, когда Сэм это заметит. Проблема в том, что все телефоны молчат. А где‑то всё равно раздаётся звон. Дин трёт виски — тёплая, ноющая боль пульсирует внутри черепа. Он ступает в неглубокую лужу в центре комнаты — босиком, и тёплая вода касается его пальцев. Звон не прекращается, он наполняет уши, как жужжание. С нахмуренным лицом Дин начинает перебирать телефоны один за другим, поднимает трубки, прислушивается, прищурившись. Но всё, что он слышит, — лишь шуршащая помехами пустота, гудки, эхом раскатывающиеся, как капли в пещерах. Он даже поднимает этот чёртов «шутливый» телефон — будто бы от него можно ждать чего-то, кроме мёртвой тишины. С рычанием он швыряет его на пол. Аппарат с грохотом отскакивает от лужи, разгоняя по воде рябь, расходящуюся кольцами от его ног. В комнате воцаряется тишина. Настоящая тишина — тонкая, прозрачная. Дин замирает. Волосы на руках встают дыбом, когда он медленно поворачивается. Вода в луже тихо хлюпает под ногами. Мягкая, тёплая дымка скрывает углы комнаты, и он прищуривается, вглядываясь в тусклый полумрак, не двигаясь и не издавая ни звука. Ничто себя не проявляет. Всё его тело напряжено, как натянутая струна. И едва он поворачивается — звон разрывает воздух, на этот раз так, будто все телефоны на свете зазвонили одновременно. Это оглушает. Позади него стенка трубок начинает сходить с ума. Потрёпанная коробка с мобильниками трясётся, готовая упасть со стола, стационарные трубки гремят по поверхности, заполняя уши звоном — пока он не начинает тонуть в нём… …и вдруг, среди этого хаоса, он замечает: мигает зелёным только одна стационарная трубка. Он отнимает руки от ушей и с такой поспешностью хватается за трубку, что та вылетает из гнезда. Успевает подхватить — едва. Звон уходит куда-то на задний план, тускнеет, стягивается в едва слышное гудение, и его мир сужается до телефона, который он прижимает к уху. Мёртвая тишина. Он ждёт гудка, но он так и не раздаётся. — Какого хрена тут происходит? — наконец рявкает он в пустоту, глядя на неподвижный телефон. Индикатор мигает в такт, словно насмехаясь. — Что бы это ни было, вся эта долбаная телефонная чехарда либо прекратится, либо я сам с ней покончу — и выглядеть это будет совсем некрасиво… — Дин? — голос слабый, почти неразличимый, но Дин узнал бы голос брата, даже если бы тот был полумёртвый... даже если бы тот тонул. — Сэм? — произносит он, сжимая трубку сильнее. — Дин? И Дин чуть не подпрыгивает на месте, резко оборачиваясь, потому что этот знакомый голос звучит не в телефоне, а… Сэм. Сэм — позади него, джинсы впитывают тёплую воду у кромки их мелководного озера. В руках у него миски, баночки, какие-то мелочи. Ну конечно же, это был не грёбаный телефон. Дин выдыхает сквозь зубы и опускает трубку вниз. — Чёрт возьми, Сэм, так нельзя подкрадываться… — С кем ты разговаривал, Дин? Сэм задаёт свой вопрос осторожно — ну замечательно, он включает этот свой натренированный, безобидно-заботливый тон, как будто уже приготовил «детские перчатки» на случай, если старший брат вот-вот окончательно сорвётся... Дин хмурится, моргает, и вдруг осознаёт: снова стало тихо. Не мёртвая, застывшая тишина — а просто тихо, как бывает обычно. Тихо, как дома. Слава грёбаному богу. Тем не менее, это не облегчает задачу объяснить, что он сходит с ума. Старая пластиковая трубка телефона поскрипывает у него в руке. Вдоль задней части идёт тонкая трещина, изгибающаяся и двигающаяся в такт его сжатию. Когда он наконец расслабляется и возвращает трубку на место, трещина почти исчезает. Сэм всё ещё ждёт ответа. Не зная, что сказать, Дин в итоге выбирает честность. — Сэм, мне кажется, со мной что-то не так. Голос у него дрожит — и он это слышит. Но, чёрт побери, разве это не правда? — Я… я не могу спать. Каждый раз, как закрываю глаза, эти странные, жуткие… — на миг он лишь вода, что заполняет его собственное горло — будто я обвязываю Касу колени простынёй, чтобы сжечь его, сжечь его, Сэмми, эти стеллажи с книгами, и все с моим именем, и выхода нет, и мальчишка, который просто смотрит на меня и не говорит ни слова, а глаза у него светятся золотом, и… я не могу, Сэм. Здесь всё такое спокойное, а я даже глаза не могу сомкнуть… — Дин, всё в порядке... — И ты, ты тоже там, только у тебя вот это всё — Дин делает нервный жест, обводя подбородок, — вот это всё, ты выглядишь как, чёрт подери, девятифутовый пещерный человек, который годами не видел солнечного света, так что, пожалуй, главный вывод тут — всегда помни, что уход за собой — неотъемлемая часть современного охотника, Сэм, — Он едва не хихикает, утыкаясь лицом в ладони и проводя ими по щекам, — ...чёрт. Сэм терпеливо смотрит на него и делает шаг вперёд — вода плещется у его ног. Здесь так же темно, как и в углах, где прячутся тени. — Дин, — повторяет Сэм, как можно мягче. — Всё в порядке. Это хорошо. — Хорошо?.. — Дин осекается, почти всхлипывая, и с ужасом понимает, что у него мокрые уголки глаз, и он торопливо стирает слёзы, а потом — к ещё большему ужасу — снова начинает слышать звон. Почти ласковый, где-то на границе восприятия. — Ты с ума сошёл, Сэм? С каких это пор видеть всякое — это хорошо? И слышать, мать твою, тоже? Ты серьёзно не слышишь этот чёртов звон… Сэм спокойно встречает его взгляд. — Нет, Дин. Дин вглядывается в него — потому что этот звон уже скрипит у него в зубах, дрожит внутри черепа. — Нет? — Нет, — повторяет Сэм. И звон постепенно стихает, уходит в фон, в какой-то равномерный, глухой гул. И, как ни странно, Дин ему верит — он всегда верит Сэму, даже когда не может. Облизывает губы, большими пальцами разглаживает лоб. — Ладно, — медленно выдыхает Дин, и это, каким-то образом, действует. Он чувствует это под кожей — как оно разливается внутри, тёплое и вязкое, как патока. — Это хорошо, Дин. Я тоже кое-что видел, понимаешь? Это хорошо. Это значит, что всё встаёт на свои места. Сэм делает шаг ближе. Вода дрожит у его ног, мягкие круги расходятся по поверхности и ласково касаются босых ступней Дина. — Дин, мы уже обсуждали, как обратиться к оракулу? И, поймав вопросительный взгляд Дина, Сэм продолжает: — Ну, провести ритуал. Читать видения, помнишь? И вдруг — словно время перескакивает вперёд, но это почему-то не вызывает тревоги. Дин уже сидит на полу, прямо в луже, напротив Сэма. Оба сидят, скрестив ноги, колени соприкасаются. Между ними чаша, полная длинных зелёных листьев. Тёплая вода плескается у Дина на бёдрах, джинсы и фланель липнут к коже, будто влага просачивается не только в ткань... А прямо в него. Зажжённая спичка падает в ворох листьев, и вокруг них поднимаются клубы дыма. — Как это работает? — выдыхает Дин через мгновение, не сводя глаз с Сэма. Они безмерно тёмные. Сэм улыбается. — Мы задаём вопросы. Оракул… — ...отвечает, да, да, — Дин облизывает сухие губы, оглядывается. — Я спрашивал, как, умник. Откуда ты вообще всё это знаешь? — Из архива, — спокойно отвечает Сэм. — Хранители знаний вечно совали нос, куда ни попадя, помнишь? Дин медленно моргает, потому что обычно Сэм был помешан на этой чепухе связанной с Хранителями знаний, но тут … — Полагаю, с этим не поспоришь. — Так кто первым идёт? — Идёт?.. Ты имеешь в виду… — Один из нас становится оракулом, а другой задаёт вопросы. Воздух плотный от всего происходящего. Дин чувствует, как разглаживаются складки на лбу, хрустит спина, когда он меняет позу, и тёплая влага приятно ложится на перегретую кожу. Но он всё равно колеблется. — Слушай, Сэм, мне ни один из этих вариантов не по душе. Может, подождём Каса? Сэм хмурится: — Кас хочет, чтобы мы во всём разобрались, верно? Так что мы этим займёмся. Тебе что, надо, чтобы он тебя за руку держал? Дин рефлекторно хмурится в ответ: — Заткнись, Сэм. — Ладно, я пойду первым, хорошо? Только учти — ты следующий. Так что считай, честно предупреждён. — Сэм наклоняется, макает пальцы в маленькую чашу с маслом, которую Дин раньше даже не замечал. Капли скатываются по ладони, по тыльной стороне кисти, оставляя блестящие полоски на коже. Сэм проводит ими по лицу — по переносице, по губам — прямой линией. Выглядит это нелепо, и Дин чуть не фыркает. Но потом Сэм поднимает чашу с дымом, вдыхает — и меняется. Его голова резко запрокидывается, губы приоткрываются. Глаза закатываются. У Дина учащается пульс. — Спрашивай, — говорит Сэм. Голос у него тихий и глухой. — Сэм… — Спрашивай. Дин сжимает губы, пытаясь снова нащупать то ускользающее спокойствие — оно ведь всё это время где-то рядом, совсем недалеко. Он справится. Просто нужно получить ответы — потом они расскажут всё Касу. А, кстати, об ангеле… Кас чем-то был очень обеспокоен, но чем именно? Вода, олеандр… И тут Дин вспоминает — прохладный, успокаивающий камень под ладонью. — Камень. Как нам... — он на мгновение замолчал, но Сэм не обратил на это внимания, — избавиться от него или что-то в этом роде? Как его передвинуть? Глаза у Сэма уже закрыты, но Дин видит, как они двигаются под тонкими веками, пока он медленно вдыхает, а потом выдыхает мягкое облачко пара. Губы у него — влажные, дымка стекает с них. Дин не может отвести взгляд, когда они начинают двигаться, словно произнося иностранные слова. — Легко. Камень весит ровно столько, сколько ты сам хочешь. То, что говорит Сэм, будто не совпадает с тем, что слышит Дин — как старый дубляж «Годзиллы», когда звук отстаёт от движения губ. Но он сглатывает и продолжает. — Столько, сколько я хочу… ты хочешь сказать… это же не имеет смысла. То есть, если я подойду и толкну его — он просто упадёт? Чушь собачья. — Он сдвинется, когда ты этого захочешь. — Ну, я хочу, чтобы он... — В этом нет лжи, — резко перебивает его Сэм, будто это не подлежит обсуждению. У Дина слегка кружится голова, всё плывёт перед глазами, и это не неприятно, но он не может полностью контролировать ситуацию. Он снова открывает рот, чтобы возразить, но Сэм уже смотрит на него, медленно моргая. Зрачки у него расширенные, почти чёрные, поглотили все золотистые вкрапления. Дин хмурится: — Ну, а как насчёт всего этого? — Он брызгает на Сэма водой из лужи. Сэм ждёт, не двигаясь, словно в каком-то живом оцепенении. — Тогда что со всей этой водой? — переспрашивает Дин через мгновение, пытаясь снова. — Вода была здесь всегда. Хранители знаний обнаружили её позже. Теперь она часть... всего. Она течёт в стенах, в проводке, в созданных человеком линиях силы и защитах. Всё это — единое. Откуда Сэму вообще это знать? Может, всё это правда работает, весь этот безумный ритуал, и… — У Хранителей знаний тоже были оракулы? — Да. — Ни хрена себе. А когда в последний раз… А когда в последний раз… всё это вообще связано между собой, или… И тут Сэм моргает, поднимает голову, отмахивается от густого дыма между ними рукой и кашляет. — Ну, это было… не слишком приятно, — выдавливает он, голос чуть сиплый. Когда становится ясно, что с Сэмом всё в порядке, Дин поднимает руки: — Эй, эй, я ещё не закончил — я же на верном пути был. — Но, по сути, он просто чувствует облегчение. До того момента, пока Сэм не протягивает ему чашу с маслом. Дин заминается, а потом берёт себя в руки. — Ладно. Ладно, я… давай сделаем это. Это ж как твои AMA, да, Сэмми? — Он усмехается, и Сэм смотрит на него с явным недоумением. — Ну, типа: «Я охотник, который изображает оракула в подвале бункера на Среднем Западе, под кайфом, спрашивайте что хотите». Представь, как бы это выглядело, — Дин смеётся немного нервно, и Сэм, спустя минуту, тоже усмехается, подхватывая. Дин позволяет ему подыграть, даже несмотря на то, что Сэм — тот самый ботан, который обожает залипать на интернет-форумах. После недолгого колебания Дин опускает пальцы в масло. Оно стекает с них каплями. Палец скользит по лицу, оставляя тонкие влажные полосы. Чувствуется это нелепо и слегка неприятно — но одновременно и как подготовка к битве, и как нечто, похожее на то чувство, с которым цветы раскрываются навстречу солнцу. Сэм поднимает чашу с листьями — из неё всё ещё струится дым, и Дин вдыхает. Ничего не происходит. Он моргает, глаза щиплет от дыма, и он склоняется ближе. Вдыхает снова, глубже. Мир начинает дрожать у него перед глазами, и он сразу закрывает их, затаив дыхание в ожидании, когда Сэм заговорит. — Как давно был последний Оракул? Проходит минута молчания, и Дин просто смотрит на него. Сэм наблюдает за ним. Он поднимает руку к подбородку Дина, чуть отводит его назад — и, по какой-то причине, Дин позволяет. — Снова закрой глаза, и пусть ответы всплывут сами собой. Дин подчиняется и, к своему удивлению, находит в себе желание попробовать по-настоящему, просто ждёт, когда Сэм спросит снова. — Сколько прошло времени с последнего Оракула? Дин хмурится, ждёт, но не открывает глаз. Всё равно ничего не происходит. Только странное ощущение, глухое, где-то глубоко внутри. Откуда он вообще должен знать… — Не думай об этом, Дин. Не думай. Это не твой ответ. Ты — всего лишь проводник, — шепчет Сэм, его голос наполняет голову, и Дин старается впустить его, прикусывает губу… а потом просто — отпускает. Похоже, проходит всего несколько мгновений, когда они снова раздувают жар над дымящейся чашей. У Дина дрожат ресницы, он щурится, немного откидывается назад. А потом… … будто ничего. Он по-прежнему слышит Сэма, конечно, но как будто сквозь толщу воды, то ближе, то дальше, только тёплые волны вибраций прокатываются по коже. — Расскажи мне об ангеле, — тихо просит Сэм. Зачем Сэму спрашивать про Каса? Они же должны были разобраться в происходящем. Дин пытается думать, зацепиться хоть за что-то — но Сэм отдаляется, пол ускользает из-под ног, а стены медленно отслаиваются. Мир расцветает, рассыпаясь калейдоскопом, теряет чёткость. И гаснет. Кастиэль входит на кухню, следуя за тёплым запахом теста. Поверхности чистые, с вымытой посуды всё ещё стекает вода, но ни Сэма, ни Дина не видно. На столе стоят две тарелки — оставлены как были: куски пирога наполовину съедены, вилки всё ещё воткнуты в них. Значит, далеко они не ушли. Возможно, пошли искать его. Несмотря на то, что он сам лишён вкусовых ощущений в привычном смысле, Дин всегда звал его попробовать, когда готовил что-то новое — особенно, если это был пирог. У него была пугающая склонность к пирогам. А Кастиэлю это всё лишь напоминало о его собственном желании — по-настоящему почувствовать вкус. Не разбирать его по молекулам, не выстраивать вероятную формулу аромата, сверяясь с выражением лиц за столом — а ощутить. Почувствовать вкус, лежащий на языке, распускающийся, сочный, тёплый, томный. Но сейчас его интересует другое — за все эти годы с Винчестерами, с Дином, он видел много пирогов. А этот — совсем не узнаёт. Странной формы, будто тесто добавили в последний момент. Внутри — яркая мякоть: насыщенно-пурпурная, пастельно-розовая. Он склоняется ближе, чтобы рассмотреть. И всё же… в нём есть что-то знакомое. Он берёт оставленную вилку и слегка тыкает в начинку — пирог рассыпается, словно сухая пыль, потрескивая. Кастиэль ждёт, что выступит сок, прилипнет к вилке, запачкает форму — но ничего. Он копает глубже, нахмурившись — теперь это уже почти раскопки. Всё, что он находит, — всё новые и новые лепестки: мягкие, сморщенные, обожжённые, иссохшие от жара. Он берёт один, поднимает к тусклому свету. И на глазах лепесток рассыпается, не оставляя после себя ничего, кроме пыльной серой крошки и запаха жжёного олеандра.