Американский оракул

Бассейн разлился, затопив первый этаж, присоединившись к ней. Теперь все они бредут через её воды. Она начинает привыкать к этой полужизни, к форме, которая ей не по нутру. Впрочем, долго она в ней не задержится. Она почти привыкла к человеку, его странным причудам и полезной эксцентричности. Но время на исходе, а ангел? Ангел беспокоит её. Кастиэлю требуется слишком много времени, чтобы найти хотя бы одного из братьев. Он снова и снова идёт по бесконечным коридорам, пока наконец не узнаёт архивную — и понимает, что кто-то там уже был. На столе горит лампа, её тёплый свет мягко преломляется в тумане. Папки разбросаны повсюду, брошенные в беспорядочные лужи, бумага впитывает воду, а текст размазан и выцвел. Он хмурится и начинает собирать этот беспорядок, пробираясь к столу сквозь воду. Поднимает страницу, чтобы разглядеть. Возможно, это была какая-то зацепка — Сэм ведь упоминал, что занимался поисками, правда? Но это не похоже на Сэма. У того всегда свой, узнаваемый порядок: аккуратные стопки, всё под рукой. А тут — ни следа системы, сплошной хаос. Он не может понять, что именно попало ему в руки. Исследования, записи, мятая фотография, выдранная из скреплённой стопки. Он разглаживает её — на него смотрит женщина с тёмными волосами. Снимок явно старый, из того же времени, что и остальные бумаги. Кажется, он сделан здесь, в этом месте, он почти различает за её спиной лестницу — и тут… Он слышит Сэма раньше, чем видит его — вода хлюпает под его шагами. Тот появляется из-за угла, почти полностью заслонённый неустойчивой стопкой пыльных папок. Он вздрагивает. — Ты! Кастиэль. Кас. Эм… привет. Я не… не знал, что ты здесь. — Сэм. Я тебя ищу. Ты что-нибудь нашёл? — Кастиэль делает паузу. —Ты в порядке? Там, внизу, на кухне… был пирог… Сэм с грохотом роняет стопку прямо на стол — аккурат на те бумаги, которые просматривал Кастиэль. Его пальцы едва не попадают под удар. Сэм, похоже, этого даже не замечает. — Пирог? А, ну да — ты про Дина? Он не отставал, пока я не попробовал. Жуть, правда? Но в основном… это очень странно. Я решил посмотреть, что это за цветы, и... слушай, мы ведь должны волноваться за него, правда? В стопке нет ничего, похожего на описание растений, но, возможно, у Сэма есть что-то ещё на полках. Он ведь умел работать в нескольких направлениях сразу. — Эти цветы — олеан… — Кастиэль берёт верхнюю папку с высокой стопки. — Ты думаешь, это как-то связано с ангелами? Сэм вырывает папку из его рук. Она влажная, хлюпает и рвётся. Он запихивает её обратно на верхушку стопки, уже качая головой: — Нет! Нет, но… камень, может быть, да? Я думаю о Вавилонской башне. — Вавилонская башня?.. Сэм, это не имеет смысла. — Он должен бы это понимать, но, возможно, всё это влияет на него сильнее, чем Кастиэль предполагал. Кастиэль делает шаг ближе. — Ты точно хорошо себя чувствуешь? Листья, в том пироге… — Я в порядке. Ну, насколько вообще можно быть в порядке, когда застрял здесь. В конце концов, я всё ещё работаю над этим, ладно? Не то чтобы ты особенно помогал — только и делаешь, что валяешься с Дином в «Импале»… У Кастиэля уже открыт рот, чтобы возразить (он ведь кое-что выяснил, если бы Сэм только остановился и выслушал), но он замирает. — Ты это видел? — Он вспоминает пальцы Дина, переплетённые с его собственным, жар пробегает по венам, заливая щёки. И всё же, его голос звучит на удивление ровно: — Как? — Всё тогда было в тумане, словно они оказались на своём собственном островке, он помнит, как дымка рассеялась только тогда, когда чёрный блеск «Импалы» выдал её — прямо на расстоянии вытянутой руки. Где мог быть Сэм, чтобы увидеть их? Сэм несколько секунд смотрит на него в полном непонимании, а потом вскидывает руки: — Нет… Да. То есть, он же теперь вечно там, так что я просто… ну, предположил, ясно? И вообще, Дин тоже особо не напрягается, чтобы помочь, если уж на то пошло. — Он поджимает губы, постукивая по столу нервным, гулким тук-тук-тук, а затем резко меняет тон — так быстро, что Кастиэль не успевает среагировать. — Кастиэль, Кас, я просто волнуюсь, понимаешь? Дин… не в себе. Может, тебе стоит сходить к нему? — Я собирался. Но с тем, что здесь происходит… — а ещё с тем, как странно ведёт себя Сэм, — нам лучше всем держаться вместе, — осторожно говорит Кастиэль. Львиная доля его желания остаться рядом — это беспокойство за друга, да. И Кастиэль предпочитает думать, что движим именно этим. Потому что остальное — это то, что он не хочет снова идти один по бесконечным коридорам, боясь того, куда они могут завести его на этот раз. Сэм мог бы удержать его на верном пути. Ведь ни Дин, ни Сэм не говорили, что терялись. Только он. Но он не может избавиться от мелкой, назойливой мысли: с Сэмом может быть не так безопасно. Это непрошеная мысль, и он тут же отбрасывает её. Дымка, без сомнения, действует на него. Но Сэм смотрит на него — с таким холодом в глазах, какого Кастиэль, кажется, ещё никогда в них не видел. Губы скривлены в раздражении. Он кажется выше, чем есть на самом деле, возвышаясь над Кастиэлем, словно тени вокруг них сливаются с его силуэтом. Воздух, в котором Кастиэль не нуждается, всё равно застывает у него в лёгких. Комната слабо освещена, но Кастиэль чувствует странное, тягучее напряжение — будто стоит в полной темноте. Он всматривается, старается разглядеть то, чего, кажется, вовсе нельзя увидеть. Это выводит его из равновесия. Сэм первый нарушает тишину: — Серьёзно? И это, по-твоему, поможет нам выбраться отсюда? — Он резко кидает в сторону Кастиэля книгу. Та скользит по воде у его ног и остаётся лежать, страницы темнеют, впитывая влагу. Сэм опускает голову, раскрывает папку, и Кастиэль ощущает, как тени будто возвращаются на свои места. Голос Сэма деловит и резок: — Мы ничего не выясним, бегая туда-сюда. Хочешь, чтобы мы были в одной комнате, иди сам за Дином, ясно? Я занят. — Он больше не поднимает взгляд, это явное пренебрежение. Кастиэль ещё немного смотрит на него — теперь он видит только Сэма: усталого, подверженного влиянию происходящего так же, как и остальные. Несмотря на всю свою стойкость, он тоже был человеком. Ни в его тени, ни за привычным лицом не скрывается ничего. Кастиэль заставляет себя расслабиться, отгоняет наваждение, и делает шаг вперёд, легко касаясь плеча Сэма. — Сэм… если тебе что-то нужно… — Оставь это, Кастиэль. Сэм отдёргивает плечо, и Кастиэль отступает, внимательно глядя на него. — Я вернусь с Дином. Втроём мы сможем разобраться. Я думаю, у меня есть зацепка. Но ясно, что Сэм не слушает — его широкие плечи напряжённо ссутулены. Кастиэль задерживает на нём последний взгляд, затем разворачивается и уходит. Он делает вдох и выходит в коридор, оставляя Сэма и архивы позади. На этот раз проходит всего несколько мгновений — и плитка под ногами снова начинает повторяться. Кастиэль ускоряет шаг. Номера комнат проплывают мимо, сбиваясь, идут то вперёд, то назад, то вообще вне всякого порядка. Время плавно течёт вокруг него, минуты превращаются в часы, словно он просто забыл, как человеческие секунды могут тянуться бесконечно. Всё вокруг и знакомо, и чуждо одновременно, и раздражение медленно, холодно поднимается по его позвоночнику, оседая тяжестью в затылке. В последнее время он теряется каждый час — буквально по расписанию — и это самое неподходящее место для того, чтобы теряться. Это ведь дом. Часы и часы, проведённые за исследованиями рядом с Винчестерами. Кухня должна быть всего в двух поворотах направо. Но её там нет. Бункер ведь не такой уж большой. В нём нет ни одного угла, которого он бы не знал. Он уверен в этом. Он выдыхает, растерянный, и идёт назад. Плитка под ногами по-прежнему кажется чужой, как будто он никогда не оставлял на ней своих следов. Вспоминая привычные святые вехи своего паломничества, он начинает заново. Библиотека. Спальня Дина. Если не получается найти Дина напрямую — возможно, стоит пойти окольным путём. Было время, когда Дин не мог спрятаться от него, как бы далеко ни забирался — хоть в самый захолустный городок на краю страны. Но всё кончилось в тот день, когда Кастиэль оставил на нём метку, — вырезал знаки, отделил его от своих крылатых братьев, — отделил, от себя самого. Теперь именно эти метки скрывали Дина — в этом запутанном, сбивающем с толку лабиринте. Кастиэль доходит до развилки и опускается на корточки. Он проводит руками по волосам, глядит налево, направо, вперёд, назад — туда, откуда пришёл… или нет? Всё выглядит одинаково. Бункер сломан. Или это он? Он уже знал, что пары влияют и на него тоже. Возможно, в нём осталось слишком мало ангельского, чтобы противостоять этому. Возможно, он так же под кайфом — так же бредит, как и Дин, просто слишком упрям, чтобы признать это. Раздаются шаги, и Кастиэль подскакивает на ноги, ещё не осознавая движения. Это не Дин — он знает это инстинктивно, по ритму шагов — но, возможно, это Сэм. Сэм, который понял, что Кастиэль был прав, что им нужно держаться вместе, если они хотят выкарабкаться. Сэм мог бы вывести его в безопасное место. Или, по крайней мере, прикрыть. Они всегда терпели поражение, когда были порознь, все трое. Но имя Сэма застывает у него на губах, когда из-за угла появляется нечто огромное. Зверь — еле умещается в четырёх стенах, сгорбленный и неуклюжий. Тёмные глаза впиваются в него. Зверь — именно «зверь», потому что Кастиэль понятия не имеет, что это за существо — не мог оказаться здесь. Просто не мог. Ему не место здесь, не при всех их оберегах и сигилах. Если они не могли выйти — значит, ничто не могло войти. Он шаркает вперёд. В руке Кастиэля уже появляется клинок, а внутри нарастает что-то неуверенное, нелепо напоминающее панику. Зверь резко бросается на него, и Кастиэль наносит удар. В пустоту. Его клинок с треском ударяется о плитку стены, оставляя в керамике длинную трещину с пронзительным скрежетом. Зверь неуклонно движется вперёд, коридор за ним заполняется сгущающейся тьмой, словно стены едва сдерживают его. Он нависает над Кастиэлем, и тяжёлое, горячее, будто расплавленное дыхание облизывает его макушку. Он отшатывается, ударяя вслепую, пока его не растоптали. Промахивается. Снова. Клинок рассекает воздух, серебро поблёскивает под тусклым светом с потолка. Кастиэль находит опору и поворачивается, бросается бежать, поскальзываясь только однажды — там, где на развилке скопилась вода. Ему нужно пространство — нужно время подумать, выстроить план, в голове скрипят шестерёнки. Зверь преследует его, приближаясь к развилке. Кастиэль резко оборачивается и со всей силой припечатывает раскалённую ладонь к его лбу. Коридор вспыхивает святым светом. Вода, стекая по стенам, сверкает, а лужи у ног сияют, словно налитые светом озёра. Ничего не происходит. Кроме того, что Кастиэля отбрасывает назад — он скользит по воде и с глухим стоном врезается в конец коридора. Он отряхивает лицо, размазывая влагу, и снова смотрит на существо. Зверь тоже смотрит на него, замерев. Голова наклонена будто он изучает его. Вокруг него клубится пар, заполняя последние щели в пространстве, цепляясь за густую, свалявшуюся шерсть. Когда он делает шаг вперёд, его копыта с глухим стуком и скрежетом ударяются о пол. Как он вообще мог спутать это с шагами Сэма? Кастиэль уже снова на ногах, настороженно оглядываясь. Его клинок прошёл сквозь существо, как сквозь воздух, и остался в предыдущем коридоре. Собственные силы не подействовали. Драться кулаками — бессмысленно. Он стоит на развилке, через мгновение он делает шаг влево и бежит. Он слышит за собой: удары копыт, скрежет, тяжёлое дыхание, гулкие вибрации, прокатывающиеся по коридору. Будто сам воздух выдирает наружу огромная, безмолвная сила — яростная пустота, от которой ломит зубы в челюсти. Он едва не врезается в стену, заворачивая за угол. И тут он замечает: слышны только его собственные шаги, гулко вторящие биению сердца. Тишина. И голос Дина: — Кас? Кастиэль двигается прежде, чем успевает обдумать — назад, туда, откуда пришёл. Заворачивает за угол — и там стоит Дин. Он не выглядит обеспокоенным и указывает на ангельский клинок, торчащий из стены. Упирается ногой, пытаясь выдернуть его, но тот не двигается. — Чертовски подходящее место для стрельбы по мишеням, Кас... Кастиэль подходит к нему, вытаскивает клинок из плитки в одном плавном движении. — Где он? Ты его видел? Дин странно смотрит на него. Кажется, он наконец-то по-настоящему встревожен. — Он? — Зверь. Он гнался за мной. Он где-то рядом. — Ты о чём вообще? — Теперь Дин распрямляется, оглядывается по коридору — и на самого Кастиэля. Тот чувствует на себе этот быстрый, но тяжёлый взгляд — как и лёгкое прикосновение руки к его руке. — Я уже тут пару минут, Кас. Ничего не видел. Ты уверен, что он шёл сюда? — Я… — Кастиэль запинается. Как? Всё же произошло буквально мгновения назад. Здесь, прямо у того места, где застрял клинок. — Да. Руки Дина всюду — он ощупывает, поправляет, проверяет, словно он упускает что-то или боится обнаружить кровь, хотя одежда Кастиэля лишь влажная от воды. Забота Дина кажется Кастиэлю излишней на фоне срочности. — Дин, — резко говорит Кастиэль, и руки Дина замирают. — Он был прямо за мной. Мои силы ничего не делают с ним. Нам нужно… — Что? С кем? Где он? — И в тот же миг Дин переключается с заботы о нём на полную боевую готовность: одной рукой оттягивает Каса за себя (утащив, чёрт побери, ангела за своё смертное тело) и всматривается в коридор, откуда Кастиэль только что выскочил. Лица его Кастиэль не видит, но по напряжённой линии плеч ясно: он сжат в пружину, готов к удару. Кастиэль смотрит вдоль коридора, в поисках царапин от когтей. Дин следует за его взглядом — и даже без оружия уверенно идёт вперёд. Разумеется, ни царапины. Как будто ничего никогда и не было. Дин хочет поверить ему. Кастиэль это видит. — Ладно… просто опиши его мне, хорошо? Кастиэль открывает рот и запинается. — Большой? Как будто, как только он отошёл от него, его образ начал исчезать. Он борется с этим, и, должно быть, это заметно, потому что Дин уже снова рядом с ним. — Эй… ты точно в порядке? Пальцы Кастиэля сжимаются на рукояти ангельского клинка, будто он может заставить размытое воспоминание вернуться одной лишь хваткой — но это так же бесполезно, как и сам клинок… по крайней мере, он так думает. Он действительно не сработал? Он смотрит вниз, на сверкающее серебро, в котором отражаются только потолочные плитки и тень челюсти Дина — и не может вспомнить, как всё было. …… Дин ведёт его обратно в библиотеку — и теперь Кастиэль без труда находит её всего в двух коридорах от них. Именно там, где она всегда и была. Когда он идёт за Дином, план бункера вновь кажется логичным. Стало теплее, воздух давит удушливой жарой. И здесь — совершенно пусто. Кастиэль хмурится. — Я говорил Сэму, что нам нужно держаться вместе. — Поздно уже. Наверное, он лёг спать, — Дин небрежно пожимает плечами. Кастиэль бегло осматривает разбросанные по столам материалы — их осталось немного. Он ищет старую фотографию, что-то в ней его тревожило, но снимка нет, как и большей части папок. Тогда он подходит к картотеке и начинает перебирать алфавитные карточки. — Я за него беспокоюсь. — И за меня, ага-ага, ты это уже говорил. Знаю, ты весь на нервах, Кас, но всё в порядке, правда. Л, М, Н… Кастиэль просматривает карточки и хмурится. — ...О. Они, Осирис — и почти ничего между ними. Он прищуривается. Дин подходит, заглядывая через плечо, и Кастиэль замечает, что и в разделе A карточки так же вычищены. — Сэм забрал все материалы об оракулах… — Он листает второй раздел, подтверждая догадку. — И об ангелах. — Ну и? Разве это плохо? — Дин выглядит озадаченно. — Зануда уволок их в постель, чтоб не откладывать. С утра, глядишь, притащит нам ответ. Тогда мы, типа, станем «свободны» — или как там — и ты, наконец, расслабишься. Ты напряжён, как… ну, как прежний ты, Кас. Вот… Кастиэль смотрит, как Дин роется в шкафу, и тот возвращается со старым стеклянным графином, ставит его между ними. Ладонь Дина ложится ему на плечо, если бы жар этого прикосновения не прожигал белую рубашку, Кастиэль, возможно, и не согласился бы. Пить для него — лишь ритуал, имитация человеческих привычек, причём строго в человеческих дозах, будь то в компании Винчестеров или без них. Дин знает, что алкоголь его не берёт, но всё равно предлагает, и Кастиэль, как и почти всегда, когда Дин о чём-то просит, уступает. Он наблюдает, как льётся жидкость, и ему кажется, будто он теряет целую вечность, следя за тем, как она переливается из графина в стакан. Она не столько плещется, сколько тягуче перетекает, розово-золотистая, словно мёд, мягко колышась, пока их стаканы наполняются. Кастиэль косится на Дина, нахмурившись. — Что это? — Что? Виски, ну ты даёшь, старина. Из моего тайника «не рассказывать Сэму». И, между прочим, теперь ты связан клятвой молчания. — Дин выразительно качает стаканом, потом кивает в сторону Кастиэля, ожидая, когда тот поднимет свой. Кастиэль ловит его взгляд — куда легче смотреть на Дина, чем на графин или его содержимое, — поднимает стакан и делает глоток. Для виски вкус странный, замечает он отстранённо. Напиток обжигает, сворачиваясь внутри тёплой спиралью. Гуще и слаще, чем он ожидал, бархатистый на языке. Но Дин улыбается ему — и это ещё слаще. …... Графин бесконечен — Кастиэль уверен в этом. Прошли часы, а он всё ещё наполовину полон: тёплый янтарь колышется в стакане Кастиэля, пока Дин следит за тем, чтобы он не опустел. Сам он привалился к краю стола, а Дин вальяжно отклонился назад на стуле напротив, опасно накренившись. Его ботинки покоятся на столешнице рядом с Кастиэлем, лодыжки небрежно скрещены, и всякий раз, когда он шевелится, его голень задевает бедро Кастиэля. Воздух густ от жары, тяжел и вязок, а настольная лампа заливает комнату тёплым, выцветшим жёлтым светом. Тени исчезли, и несмотря на простор помещения, оно кажется тесным, таким что Кастиэлю кажется: стоит протянуть руку, и он дотронется до любой вещи. Голос Дина — знакомый тёплый поток — обволакивает его, словно лёгкая дымка, клубящаяся у ног. Кастиэль не может представить себе ничего приятнее, чем просто слушать. Он наклоняется вперёд и едва не расплёскивает содержимое стакана, перехватывает его обеими руками: густая жидкость мягко согревает язык, но ещё жарче разливается в животе, когда он опрокидывает стакан. Он улыбается: — А потом куда? — По I-80? — На запад. Дин лениво вертит стакан в руке, уставившись куда-то под потолок: — Ну, сперва, Де-Мойн. Потом — Омаха... потому что, кто бы отказался провести день, катясь по бескрайним равнинам ради Омахи? Кастиэль наблюдает за Дином, который всё говорит и говорит. Сколько времени они уже сидят так, просто разговаривая, — он не знает. И зачем начали — тоже. Единственное, что он помнит точно: Кастиэль захотел выбраться из бункера — а Дин согласился отвезти его куда угодно. Кастиэль называет направление, а Дин рассказывает, куда оно ведёт, словно чертя маршрут по какой-то внутренней карте, сокрытой за его глазами. Кастиэль знает: это неотъемлемая часть самого Дина — вросшая в его душу так же прочно, как дорога под его ногами и руль в его руках. Дороги, которые он прокладывает для Кастиэля, — такая же часть его самого, как собственные вены, как двухполосный асфальт под кожей, проходящий через его сердце. Дин всё ещё говорит, когда Кастиэль уже дрейфует в его голосе — в этой мягкой, чуть тянущейся интонации, с которой он говорит, когда совсем пьян: — Оттуда вверх по I-29, в сторону Дакоты… — уголки глаз Дина смягчаются, мысленно он уже в Су-Фолс. Кастиэль вновь улыбается и делает глоток — его стакан снова полон. Когда Дин успел? Или он сам? Напиток густой, как мёд, и согревает его изнутри. Он не замечает, как лёгкий, удивительно приятный хмель сменяется глубоким опьянением — настолько мягким и обволакивающим, что уже всё равно. Библиотека становится тёплым, дымчатым коконом, скрывающим их обоих. Дин был прав: это была хорошая идея. Кастиэль наконец-то чувствует себя расслабленным — впервые за… дни? Он не уверен. Но сейчас это кажется неважным. Он позволяет плечам опуститься, медленно вращает шеей и откидывается спиной к краю стола — и только тогда замечает, что поношенных ботинок Дина рядом с ним больше нет. Он смотрит на Дина. Комната будто тает от жары, а Дин — в самом её центре. Он безвольно распластался в кресле, рубашка прилипла к коже, кожа — к потертой коже сиденья. Графин свисает с его расслабленных пальцев. Легко догадаться, где он был в последний раз — горлышко блестит, влажное, как и его губы. А Кастиэль... ну, Кастиэлю не стоит смотреть. Но Дин, похоже, совсем не возражает. Дин был пьян — это выдавала тяжесть его век. И ещё то, как он задерживал взгляд на Кастиэле чуть дольше, чем следовало. Вот что в конце концов и заставляет ворот рубашки показаться слишком тесным — и дело тут вовсе не в жаре. И уж точно не в том, как влажная от пота рубашка Дина липнет к его шее. Дин запрокидывает голову, делает ещё один глоток, и Кастиэль чуть наклоняет голову в ответ, наблюдая, как густая жидкость медленно скользит по стенке стакана и исчезает между губ. Слишком медленно, тягуче, как тающая патока. Обнажённое горло Дина движется, проглатывая янтарь. Кастиэль смотрит — зачарованно, как себе обычно не позволяет. Но опьянение сделало его… слабым. Когда это произошло? Всего один графин виски, поделённый между ними, разве нет? Он глядит в свой стакан: янтарный, золотой. Макает в него палец. Поднимает руку — и жидкость в неторопливых, тяжёлых каплях стекает по его суставам. Она густая, как сироп, с розовым отливом золота. Кастиэль провёл с Дином достаточно времени, чтобы понять — что-то в этом не так. — Дин, мне кажется, это не виски. Дин поднимает стакан к свету лампы и лениво катает его в руке, наблюдая, как густая жидкость медленно стекает по стенкам. Он слегка наклоняет голову. — Хм. Похоже, нет. Кастиэль поднимает руку ко рту и с любопытством слизывает с пальцев не-виски. Дин снова смотрит на него — пристально, внимательно, взгляд скользит вниз к его губам, а затем медленно возвращается к глазам. Кастиэль, задумавшись о вкусе, вдруг узнаёт его. — Это амброзия. — Амброзия? Амброзия, как... бабушкин фруктовый салат или как... — …как нектар богов. Дин опускает графин на живот и, прищурившись, смотрит на него. — Ну... не так уж плохо. — Он криво усмехается, поднимая взгляд на Кастиэля. — Но что она вообще делает в моих запасах? — Он смотрит на Кастиэля так, будто тот знает ответ. Кастиэль придвигается немного ближе, глядя на свой стакан. Должен ли он беспокоиться? Почему? Может, Дин беспокоится? — Она нас не убьёт, если ты вдруг подумал об этом. Всё в порядке. — Ну, я об этом не думал, но... всё равно спасибо, Кас, — бормочет Дин, поднимая стакан к свету. — Просто... кажется, что он делает тебя очень, э-э... — Кастиэль нахмуривается, подбирая слова, но в итоге только пожимает плечами: — ...выбитым из колеи. Дин фыркает, искоса поглядывая на него и приподнимая обе брови. — На ангелов, я смотрю, тоже действует? — смеётся он, почти дразня. — Что ж, Кас, — добавляет он с ленивой усмешкой, — я собираюсь наслаждаться, пока есть возможность. Он чокается с Кастиэлем — не своим стаканом, а целым графином. — Кастиэль не знает, куда делся стакан Дина, но в какой-то момент Дин заменил его на графин. Он опускает взгляд на свой стакан, а потом снова смотрит на Дина — и видит на его лице ту редкую, тёплую улыбку, от которой трудно не смягчиться. — Да, но... амброзия не для ангелов. А насчёт людей... Он обрывается на полуслове и придвигается ближе, снова макая пальцы в свой стакан. Капли стекают с них, когда он протягивает руку, медленно ведя ею по линии шеи Дина, сосредоточенно нахмурившись. Дин вздрагивает, пальцы крепче сжимают графин, но, кроме этого, он не двигается, позволяя Кастиэлю продолжать. — Люди пьют её во время ритуалов... или перед битвой. Помазание подготавливает их. Их голос... уста… — он очерчивает контур губ Дина, оставляя на них влажный след, — Подготавливает их, как сосуд. Чтобы открыться и принять. — Он касается лба Дина, — Разум. — Затем опускает руку ниже, обводя сердце: — И сердце. Кастиэль чувствует, как сильно оно бьётся — даже сквозь тонкую ткань рубашки. Он внезапно осознаёт, насколько близко они друг к другу, и замирает, всё ещё держа руку на груди Дина. Амброзия медленно пропитывает ткань под его пальцами. Кастиэль напрягает челюсть, и он доволен тем, что, когда он убирает руку, делает это медленно. — Ах, прости за твою рубашку. Обычно для этого нужно быть обнажённым. — О, конечно, — говорит Дин, слегка задыхаясь. — М-м. Да. Жаль, что у нас её не было раньше. Могла бы пригодиться, — говорит Кастиэль, выпрямляясь и опуская взгляд на свой стакан. Он одним глотком осушает его, словно надеясь, что напиток попадёт прямо в тот ангельский орган, который отвечает за самоконтроль. Он продолжает говорить — лишь бы заглушить неловкость, сдержать желание поправить волосы, пригладить плащ, расправить и без того безупречную рубашку: — Забавно, правда? Сколько всего ангелы запрещают себе, — говорит он. И это правда, разве не так, Кастиэль? — укоряет он себя. — Ага... да уж, — отзывается Дин, наполняя его стакан и затем прикладываясь к графину сам. Кастиэль клянётся: уровень жидкости в графине остаётся прежним. Он смотрит на него, заворожённый, — хотя на самом деле просто тянет время, чтобы набраться сил и снова посмотреть на Дина. Однако он прекращает, как только чувствует на себе взгляд Дина. Он всегда знает, когда Дин смотрит на него. Взгляд Дина скользит по его коже. По горлу. По ослабленному галстуку, по верхней пуговице — расстёгнутой в качестве единственной уступке жаре. — ...плащ, — бормочет он. Кастиэль наклоняет голову, и Дин пытается снова. — Сними плащ. Здесь слишком жарко. Кастиэль подчиняется. Он не упускает из виду, как внимательно за ним наблюдает Дин. Дин тянется вперёд. Поднимает рукава Кастиэля, собирая их складками у предплечий, — а потом хмурится и принимается закатывать их заново. На этот раз — аккуратно, сосредоточенно, язык чуть выглядывает из уголка рта. Потом откидывается назад, ухмыляется, удовлетворённый результатом: — Вот так лучше. Состояние его рукавов не имеет значения для Кастиэля, но он ловит себя на том, что ему нравится эта ухмылка. Ему многое нравится в лице Дина. Он придвигается чуть ближе и... …опрокидывает графин. Прямо на Дина, который оставил его ненадежно балансировать на подлокотнике своего кресла. Амброзия льётся по груди Дина, стекает широкими густыми ручьями по его рубашке, прежде чем Кастиэль успевает схватить графин. Он отбрасывает его на стол с рассеянным ругательством, сокращая расстояние между ними. — Дин, прости, — говорит он, ожидая вспышки раздражения и торопливо пытаясь вытереть мокрую ткань руками, сминая влажный хлопок, — но вместо этого Дин накрывает его щёки ладонями. — Нет. Нет, не надо. Кастиэль неподвижен. И когда он поднимает глаза на Дина, ухмылка на его лице уже не столько ленивая, сколько томная. Его руки холоднее, чем должны быть, — бальзам на слишком горячей коже. Смазанный амброзией большой палец скользит по нижней губе Кастиэля. Голос Дина хриплый, низкий, как сумерки. — Ты собираешься всё это потратить впустую? ...... Позади них на столе опрокинутый графин. Он разливается, разливается и разливается, — бесконечным, вязким золотом лета. Заливая стол, комнату, их лёгкие, пока они тонут в янтаре и амброзии, и благодарят её за это.