Американский оракул

Медовая амброзия стекает по его коже, капает на пол, просачивается в неё, приторно-сладкая. Она ненавидит этот вкус. Но он предназначен не для неё. И если ангел собирается сделать за неё её работу — она не станет мешать ему. Если всё остальное даётся так же легко... — Ты собираешься всё это потратить впустую? — Дин пьян, да. Он словно парит, но даже так не может поверить, что эти слова — этот намёк — сорвались с его губ. Будто слова обрели свою волю, вырвались из глубин его сознания, перехватили бразды правления и понеслись прямо с ближайшего обрыва. Но теперь слова уже повисли в воздухе между ними, а Кастиэль смотрит на него тем самым пристальным, немигающим взглядом, каким смотрел в самом начале, когда они только познакомились. Дин держит его лицо в ладонях — и, чёрт возьми, уже слишком поздно брать свои слова назад, да? Его взгляд скользит к губам Кастиэля — собственные губы всё ещё измазаны медовой амброзией, ещё помнят до мельчайших деталей отпечатки пальцев Каса. Руки Кастиэля по-прежнему лежат у него на груди — широкие, тёплые, застывшие там, где он пытался привести его в порядок. Но Дину плевать, почему они там — важно лишь то, что они там. И что остаются там, пока он, сам не осознавая, большим пальцем — липким и сладким — проводит по нижней губе Кастиэля. Дин замечает, как та чуть-чуть поддаётся. Самую малость. Затем Кастиэль всё таки двигается, одна рука резко отрывается от его рубашки и вцепляется в подлокотник кресла, будто это единственное, что его поддерживает (что сдерживает его), пальцы впиваются в дерево так, что оно скрипит. И когда он снова находит глаза Кастиэля, они из молний превращаются в грозовые тучи, медленно нарастающее напряжение, от которого перехватывает дыхание и в животе завязывается тугой клубок жара. Дин может сколько угодно делать вид, что всё не так, но он знает этот взгляд — он видел его на лицах других слишком много раз — он всегда знал, когда его хотели. В этом-то и была проблема, потому что ему нравилось, когда его хотели. Нравилось. Это зажигало что-то у него внутри, наполняло жаром, делало джинсы чертовски тесными — он творил всякие глупости и за меньшее. Просто... не с Касом. Это был глупый, упрямый зуд, к которому он давно привык — прежде всего потому, что не знал, зуд это или мина замедленного действия, и выяснять он не собирался. До этого момента. Теперь мир — золотой, тёплый, свободный от любых забот, какие Дин вообще мог бы себе представить, а Кастиэль — словно нарисован прямо в его центре. Просто… ослепительно прекрасный. Здесь нет места ни для звона телефонов, ни для затаившихся теней. Всё затмевает Кастиэль — сверкающий ореол в полутьме, горячий мёд, стекающий и тянущийся липкой нитью между ними. Особенно, когда Кастиэль приоткрывает губы, и кончиком языка едва касается подушечки большого пальца Дина. И от этого прикосновения разряд проносится прямо к его члену, словно к громоотводу, и, хотя всё это устроил он сам, Дин всё равно едва справляется с удивлением. Дышать тяжело — лёгкие словно залиты тягучим сиропом. Он не двигается, не моргает, наблюдая, как язык Кастиэля скользит вниз по ложбинке между его большим и указательным пальцем. Амброзия в крови пульсирует всё громче с каждым прикосновением, а мир сужается до жара в животе и горячего рта на его коже. Из сжатого горла вырывается хриплый, едва слышный звук — не то стон, не то вдох. И он чувствует, как Кастиэль вздрагивает рядом. Рука Кастиэля ложится на его грудь. Он весь напряжён, Дин почти ждёт, что его оттолкнут. Но вместо этого рука скользит вверх по ключице, огибает округлый изгиб плеча, задевает край выжженного на коже следа ладони и обхватывает его шею. Движения резкие, сбивчивые, будто Кастиэль сам не до конца понимает, где именно его касаться... или как. Они ещё ближе — Кастиэль нависает так близко, что почти сидит на нём, его бёдра упираются в внутреннюю сторону бёдер Дина, и в голове у того вспыхивает безумно чёткое воспоминание о Лизе — почти в той же позе, только тогда была смятая постель, куда меньше одежды и полупрозрачный фиолетовый страпон, который гармонировал с озорным изгибом её губ. Но даже та чертовски грязная ночь (или целых пять таких ночей) ничто по сравнению с тем, как сейчас Кастиэль прижимает большой пальцец к его челюсти, наклоняет голову, заставляя Дина откинуться, обнажить шею — горло сжимается, он сглатывает, и Кас наклоняется, проводит языком по его шее, оставляя сладкий, тягучий след, и Дин... ну, Дин, чёрт возьми, пропал. Он тянется вперёд, наматывает галстук Каса на кулак, закручивает так, что уже не разбирает, где у него верх, а где низ, и тянет его к себе. Он целует его жадно, грубо, зубы сталкиваются в поцелуе, запускающем над ними целую лавину, накрывающую их с головой. Они тянут друг друга на себя, Кастиэль обхватывает Дина за шею, а Дин хватает его за бок, чтобы сократить расстояние между их бёдрами. Всё остальное ощущалось, как расплавленное время — минуты, часы, он бы и не отличил. Но это… это он чувствует до последней секунды. Губы Каса — сладкие на его собственных, их отчаянные движения навстречу друг другу, и больше нет ничего в мире, кроме мест, где его кожа касается кожи Каса. Дин подаётся бёдрами вверх, прижимаясь к нему, и Кас отвечает сильным, грубым движением навстречу, поцелуй обрывается, когда ангел судорожно втягивает воздух, а Дин в полубреду опускает взгляд между ними, рот невольно наполняется слюной при виде того, как их бёдра двигаются навстречу друг другу. Он не знает тела Кастиэля так, как своё, но сразу узнаёт возбуждение, натянувшее ткань его брюк — точно такое же, как у него самого, и от этой мысли он сглатывает. Мир вокруг них вращается, но они — пылающий центр этой туманной маленькой вселенной, и Дин не собирается отпускать. Он впивается пальцами в крахмальную ткань его брюк, большими пальцами обхватывая острый угол его бёдер. Но Кастиэль упирается обеими руками в подлокотники кресла и приподнимается. Всего на дюйм-два, но Дин чувствует эту прохладу между ними как удар, он вскидывает взгляд, в растерянности ища в глазах ангела ответ. Они замирают, балансируя на краю пропасти, и их прерывистое дыхание наполняет комнату вокруг них. На секунду Дин совершенно уверен, что это оно — Кастиэль понял, что это ошибка — чёрт, неужели это ошибка?? — но затем Кастиэль смотрит на него с голодом, от которого всё тело Дина покрывается жаркими мурашками. И если одного этого взгляда ещё недостаточно, то того, как Кастиэль опускается к нему на колени, хватает с лихвой. Ангел — мужчина — тяжёлый, но эта тяжесть неожиданно приятна. Никаких изгибов, ничего мягкого, плюшевого или девчачьего — Кастиэль — это полированная сталь, сверхновые и сухие губы, которые прижимаются к его губам. Кастиэль целует его так, как Дин и не подозревал, что он на это способен, грубо и страстно, размазывая амброзию по щеке Дина пальцами. Дин жадно поглощает его поцелуи, всё, что Кас ему даёт, проникая языком в его рот, который на вкус как цветы и мёд, размазывая пальцами золото по влажной белой рубашке Кастиэля, пока он выдыхает его имя прямо ему в губы, а бёдра Каса взрывают фейерверки о его собственные. Он не может представить, что его мир может быть больше, чем Кас, просто Кас, всегда Кас, они оба двигаются в идеально диссонирующем ритме, врезаясь бёдрами друг в друга, джинсы трутся о брюки, член Дина горит под молнией, но он не в силах отстраниться хоть на миг, чтобы что-то с этим сделать. Кас тяжело дышит ему в ухо, не издавая больше ни звука, и Дин решает показать ему, как надо, запрокидывая голову и издавая низкий стон, его бёдра толкаются вверх навстречу Кастиэлю, пальцы впиваются в его бёдра, направляя и удерживая его, и почему, чёрт возьми, они не делали этого раньше? Он стонет, с каждым толчком — громче, срываясь почти на всхлип, пока Кастиэль не понимает намёк и не выдыхает резко, всего один раз, едва слышно, но Дин всё равно вздрагивает и двигается быстрее. Он близок к тому, чтобы кончить в джинсы, как подросток, но ему наплевать, он притягивает Кастиэля ещё ближе, трётся о него, ещё один неглубокий толчок — и он кончает, мир вспыхивает жаром, белым и золотисто-розовым, и... Тьма. Внезапно темно, и что-то с силой прорывается сквозь него, кожа и кости разламываются с влажным хрустом. Он чувствует, как это застревает в груди — холодное, острое, непомерно большое. Он распахивает глаза и судорожно втягивает воздух, мир вокруг него резко очерчен. Дин воспринимает происходящее с остротой, характерной для состояния после боя, когда адреналин ещё бурлит в крови. Фермерский дом. Мёртвые вампиры на полу, разбросанные маски, катящиеся по земле отрубленные головы. Где-то, он знает, двое детей. Бегут. Но живы. Спасены. И вот Сэм поворачивается к нему с ухмылкой, держа в руке окровавленное мачете. Адреналин уходит. Мир становится плоским, как его лёгкие — всё теряет чёткость, пропадают контуры и тени. И Дин понимает: вот оно. Вот где он умирает. По-настоящему. С большой буквы У. Навсегда. И да — у него есть сожаления. Но это последний шанс сделать всё правильно. Когда Сэм бросает на него недоумённый взгляд, Дин проглатывает боль и жестом зовёт его ближе. Он должен. Сэм — всё, что у него осталось в этом проклятом мире. Сэм подхватывает его, принимает вес брата… … и вдруг солнце слепит глаза, отражаясь от быстрой речной воды, и он моргает, чтобы сфокусироваться. Синие небеса, высокие деревья, нагретые камни, и Джек, в кармане которого болтаются ключи от Детки. Он наблюдает, как тот забрасывает снасть, копируя каждое его движение с сосредоточенной серьёзностью. Дин давит в себе яростное, беспомощное чувство утраты и учит Джека наслаждаться тихим покоем, пока их лески сверкают в солнечном свете. Вот что Джек будет вспоминать — не чудеса света и не безумные приключения, а это. С ним. И это выворачивает Дина наизнанку. Он поправляет наживку на леске Джека и смотрит, как она летит. Когда он наконец вздрагивает и просыпается, с животом, скрученным в узел, его встречает настойчивое тихое поскуливание Чудо — как всегда, когда Дина настигает кошмар. Он тянется к нему автоматически. Пальцы натыкаются на шерсть… и сразу скользят в пустоту. И когда он открывает глаза, он один. Он лежит в своей постели, обливаясь потом. Сердце у него сжимается, и он сильно растирает его тыльной стороной ладони, оглядывая пустую комнату и пытаясь сморгнуть прочь остаточные образы. У него никогда не было собаки. Никогда не было сына. И уж точно он никогда не целовал Каса. Когда, чёрт возьми, он вообще успел сюда вернуться? Он не помнит, как лёг в постель и когда это было, но, должно быть, это было. Помнит только, как пил с Касом... а потом — ничего, кроме этих странных снов. Странные сны с такой тяжестью, от которой трудно избавиться. Хотя было бы проще, если бы в них был хоть какой-то смысл. Откуда у него мог быть ребёнок? У него? Нет. А собака? Собаки его нервируют. От их воя у него сводит живот и бросает в холодный пот, а во рту появляется привкус собственной крови. Его смерть, возможно, не так уж и далека. Он пережил её более чем достаточно раз, чтобы придумать новый кошмар. Даже такой… ничем не примечательный. Но тяжесть той стали? Он трёт грудь сильнее. Это казалось реальным. Но всё это даже наполовину не ощущалось так реально, как тяжесть ладони Каса на затылке. Или как его бёдра, прижимались к нему, угловатые, твёрдые и, ну… твёрдые. И... Он ведь никогда прежде не целовал Каса. Верно? Дин запускает пальцы в волосы и дёргает их с силой, подтягивая колени к груди, усаживаясь посреди кровати. Джинсы всё ещё липкие, и он морщится. Если бы он собирался трахнуться с парнем, у него бы хватило смелости снять штаны. Верно? Дин лихорадочно пытается вспомнить вчерашний вечер. Они были в библиотеке. Он достал немного из своей заначки — дешёвый виски, разлитый по вычурным хрустальным графинам, найденным где-то в бункере. А потом? Всё расплылось в тумане, и он никак не может понять почему. Он ведь не помнит, чтобы допил ту бутылку — да и вряд ли он мог выпить столько, сколько во сне, и не сдохнуть потом, как паршивая собака. С ним редко случались настоящие провалы в памяти, а вот похмелья он знал слишком хорошо — и это было не оно. Чёрт возьми, наоборот — энергию будто подкинуло: ясная голова, лёгкость в теле, хоть на рассветную пробежку с Сэмом — извращение то ещё, но всё же. Только это не объясняет, как он вернулся сюда. И как ни пытается он всё разложить по полочкам, из головы не уходит картинка: лицо Каса так близко, рука на шее… И что потом? Он, значит, приплёлся обратно, кончив в джинсы, как сопливый пацан, и вырубился на кровати? Ну… может быть. Чёрт. Он проводит ладонями по лицу, пот на висках — не столько от духоты, сколько от самого воспоминания: Кас прижимается к нему, их руки шарят, хватают, тянут и сжимают. Это ощущалось иначе, чем обычная каша из снов, но смысла в этом не больше. Он как-то давно уже задумывался, что, может, во взгляде Кастиэля на него и правда что-то есть. И всё же… ангелы? Он вспомнил, как когда-то развлекался с Анной на заднем сиденье — в одну из тех типичных «последних ночей на земле». И, конечно, это было неплохо, но даже после этого в её глазах, когда она смотрела на него, было что-то чуждое. Он решил тогда, что, сколько бы ни занимались они сексом, у ангелов попросту нет нужной «прошивки» для самой обычной человеческой похоти. И всё же. Он вспоминает потемневшие от страсти глаза Кастиэля. Широкие, мозолистые руки, похожие на его собственные. Кастиэль совсем не похож на Анну — нет, даже больше, она совсем не похожа на Кастиэля. Если всё это вообще было взаправду. Дин зажмуривается, силясь вытащить из памяти хоть какие-то детали, которые подтвердили бы одно или другое — и тут же жалеет об этом: его предательский член дёргается, кожа начинает гореть от одного воспоминания, как Кастиэль прижимался к нему, неистово тёрся и... Как, чёрт возьми, он может быть в этом уверен? Что, подойти к Кастиэлю и выдать: Эй, слушай, мы вчера случайно не потёрлись друг об друга, как пьяные подростки на католическом выпускном? Нет. Нет, этого просто не могло быть. Кастиэль — один из них. Брат. Да и вообще, Дин не гей. Ну да, он пару раз засматривался. В его послужном списке хватает зрительного траха в забитых барах — но кто не флиртует? Флирт — это весело. Флирт — это классно. Он обожает флирт почти так же сильно, как женщин… а иногда и больше. Свои дни с чёрными глазами он не считает — туда лучше не заглядывать, да он и залил ту главу своей жизни по-винчестеровски, до дна. Но если не считать демонической похоти, с парнями у него ничего не было. Де-факто он не гей. А что касается его и Кастиэля… Даже если у Каса когда-то и были к нему чувства — он об этом никогда не заговаривал, так что для Дина этот вопрос закрыт. С тех пор они только сблизились, и Кастиэль слишком умён, чтобы носить в себе неразделённую любовь к Дину, мать его, Винчестеру. Дин даже немного рад — значит, его лучший друг принадлежит ему безоговорочно. И это хотя бы один способ, которым он не сможет всё испортить. Вывод очевиден: это был всего лишь очередной сон, просто подсознание… вернее, член — искал выход, пока он был под кайфом. Сейчас ведь особо не разгуляешься. Лебанон стал домом, а это сплошные сложности, значит, лебанонские женщины под запретом. А с годами интрижки на одну ночь утратили свою привлекательность. Так что вот уже какое-то время у него был лишь он сам и, ну… он сам. И всё. Это просто самый длинный «сухой период» в его жизни, вот и стоит у него на всех подряд, кроме младшего брата. В этом был смысл, верно? Он даже пытается уловить на себе запах Каса, может, запах виски, но чувствует только собственный пот и невыносимую влажность в комнате. Дин поднимается, морщится, когда босые ступни становятся не на пол, а в маленькую лужицу, и стряхивает мурашки, бегущие по рукам. Ладно, сначала приведёт себя в порядок, потом найдёт Сэма и расспросит. Не может же это твориться только с ним. Бункер покидать всё равно не тянет, но эти безумные сны… их уже достаточно, чтобы задуматься: может, Кастиэль и правда был не так уж неправ. Может, и в самом деле давно пора отсюда сваливать. ……. Дин бродит по бункеру, обшаривая всё вдоль и поперёк в поисках Сэма, но без толку. Кастиэля он пока не встретил, что, честно говоря, к лучшему — потому что его неисправимый, определённо изголодавшийся по сексу мозг продолжает упрямо прокручивать чересчур горячие образы, и Дин совсем не уверен, что сможет смотреть в глаза настоящему Касу и думать об этом одновременно, не закоротив при этом какую-нибудь жизненно важную цепь. Он решает, что, может, стоит пройтись, выпить кофе, вытащить из Сэма объяснения. Сэм поможет. Сэм всегда помогает — хотя бы потому, что просто находиться рядом с ним — самый верный способ выгрести себя из сточной канавы собственных мыслей. Всё это просто глупости, он не должен так зацикливаться. Влажные сны — дело не новое и раньше ему не мешали. Почему сейчас, а? Естественно, первым он находит Кастиэля. Тот стоит в прачечной — единственном месте, где Дин его ещё ни разу не видел. Кастиэль стоит спиной к нему, и, кажется, просто смотрит в стену. Дин замирает на полушаге и уже почти пятится назад из комнаты, но поздно — Кастиэль уже обернулся, и теперь Дин прибит к месту так же надёжно, как мёртвый жук в одной из школьных научных работ Сэма за седьмой класс. — Э, Кас! Хееей... — выдавливает он, надеясь, что это не звучит слишком натужно. Это был сон. Просто сон... Кастиэль, кажется, не хочет встречаться с ним взглядом и так же быстро отводит глаза. Но в основном... он просто выглядит раздражённым. Он снова поворачивается к стене, спиной к Дину. Тишина. Дин прокашливается. — Эм... Ты теперь... стиркой занимаешься? — Я заблудился, — говорит Кастиэль, и даже не глядя можно угадать по голосу, как он хмурится. Прежде чем Дин успевает спросить, что тот имеет в виду, Кастиэль наконец поворачивается к нему, губы сжаты в раздражённую гримасу. Он, конечно, не спит, но сейчас выглядит так, будто ему не помешало бы вздремнуть — раз двенадцать. Волосы взъерошены, глаза покраснели. — Согласно моим расчётам, здесь должна быть кухня, — бурчит Кастиэль, проводя рукой по затылку. — И мне вообще не должно быть нужно что-то высчитывать, чтобы просто найти дорогу. — Голос его срывается в раздражённое рычание. Дин хмурится, инстинктивная тревога мгновенно оттесняет все остальные мысли. Он делает шаг вперёд, приподнимает руку. — Кас, эй… Ты в порядке? — Если я отхожу от тебя или Сэма, я теряюсь. Я ошибся насчёт пара — он влияет и на мои чувства. Но иначе, чем на вас. И такое случается всё чаще, Дин, я… — Он с силой выдыхает сквозь сжатые зубы. — Я обеспокоен. Он и правда встревожен. По-настоящему. И Дин, не раздумывая, тянется вперёд, кладёт ладонь ему на плечо. Оно напряжено под рубашкой и плащом, и Дин вспоминает, как под его пальцами перекатывались мышцы, и — чёрт, нет. Не вспоминает. Да и вообще, даже если бы у Каса было что-то подобное на уме, он бы не стал так просто это заминать, да? Вряд ли. Скорее всего, нет. Очередное очко в пользу версии: просто влажный сон. Влажный, жаркий, до ужаса реалистичный сон. Дин сглатывает ком в горле и резко отрезает весь этот поток мыслей к чёрту. Кастиэлю нужна помощь, и он не собирается бросать его на краю пропасти из-за собственных заскоков. И если Кас изводит себя в поисках ответов, что ж… У него есть идея, где их искать. — Пошли, Кас. У меня есть мысль. Кастиэль смотрит на него с непроницаемым выражением, и Дин подбадривает его, разово сжимая плечо, а затем отпуская руку: — Сэмми показал мне одну занятную штуку. Может, смогу тебе помочь. Давай. Он делает приглашающий жест, и ангел, озадаченно, но без возражений идёт за ним, пока Дин ведёт их туда, куда Кастиэль, судя по всему, так и не смог найти дорогу — на кухню. Кас держится вплотную, будто стоит ему потерять Дина из виду — и он исчезнет навсегда. Это вызывает у Дина лёгкий зуд в затылке и жар в щеках, но путь недолгий, так что он это стерпит. И вот они внутри — и Кастиэль заметно расслабляется. Дин пробегается взглядом по полкам, выискивая ингредиенты, оставленные Сэмом, сгребает с полки кучу зелени и обугленную миску, копается в ящике с хламом в поисках зажигалки и, не церемонясь, вываливает всё это на стол. Затем смотрит вниз — ботинки уже насквозь промокли. Он цокает языком и сам залезает на стол — он не собирается мочить зад ради очередного заклинания. Скрещивает ноги, усаживается поудобнее и, ухмыльнувшись, стучит ладонью по металлической столешнице перед собой: — Давай ко мне. Столешница тёплая! Ну… сухая. Типа того. Кастиэль колеблется, прежде чем забраться и усесться напротив, и вот они наконец лицом к лицу — впервые с тех пор, как Дину приснился тот сон. Кас потирает виски, устраиваясь поудобнее, и Дин готов поклясться: морщинки у его глаз сегодня стали глубже, чем были вчера. — Кас, честно. Ты в порядке? Кастиэль не сразу отвечает. Его пальцы замирают на висках. Он лишь краем глаза смотрит на Дина — и тот не упускает это. Кас что-то недоговаривает. — Просто... стресс. Может, ты и получаешь от этого удовольствие, но, похоже, пар куда лучше сочетается с человеческой физиологией. Не думаю, что ангелам предназначено играть в оракулов. Почему мы на столе, Дин? В ответ Дин только ухмыляется и поджигает содержимое миски. Между ними тут же начинает подниматься дым. — У тебя есть вопросы. Мы их зададим. Ну, ты их задашь. — Дин, я не уверен, что ты... — Спокойно, Кас. Мы уже это делали. Сэм мне всё показал. Ты же доверяешь его ботанскому мозгу, да? В общем, я, э… погружусь. Поиграю для тебя в оракула. Получишь ответы, может, разберёшься, почему у тебя карта барахлит. Так что поторопись, я не хочу по новой искать всю эту дрянь. Кастиэль хмурится ещё сильнее, разглядывая его, — но всё же неохотно соглашается. — Ты уверен, Дин? Листья между ними медленно съёживаются и чернеют, резкий запах уже обжигает ноздри Дина. Глаза слезятся и затуманиваются, перед ним — тонкая, словно паутина, пелена, которую он, моргая пытается прогнать. Он торопливо машет рукой, дым струится за кончиками его пальцев, и он ободряюще улыбается Кастиэлю. — Конечно уверен. Ну, чёрт возьми, да. Ты ведь знаешь, что ищешь, так что просто… вытащи это из моей головы, или как там. Всё нормально. Я тебе доверяю. Всё равно потом ничего не вспомню, всё будет в тумане — ты меня просветишь, если что. Он уже чувствует, как дым стелется по лёгким, и растворяется в заклинании, лицо Кастиэля исчезает в серой дымке, а сам Дин откидывается назад, словно проваливаясь сквозь поверхность стола. Всё иначе, не как в прошлый раз: не стремительная чёрная волна, а мягкое, почти бархатное обволакивание. Он не тонет — он парит. Кухня исчезает, остаётся лишь густая серая мгла. И в этой мгле доносится голос Кастиэля — тёплый, знакомый, обволакивающий: — Дин…? Дину кажется, что его губы не двигаются, и он едва узнаёт собственный голос, когда тот вырывается из его горла. — Спрашивай. — Почему я больше не могу ориентироваться? — Этот бункер не твой. Бункер прячется от тебя. Ты здесь не нужен. Дин едва слышит, как Кастиэль бормочет что-то себе под нос, словно издалека, когда не задаёт вопрос напрямую: — Механизм защиты? Против ангелов? Но почему сейчас... — Затем голос становится отчётливым — теперь он обращается уже прямо к Дину: — Зверь. Что это? — Отвлекающий манёвр. Но опасный. Берегись. — Почему только я? — Ты ей не нужен. Только Дин. Раздаётся тихий шёпот: — Ей...? А как же Сэм? — Сэм вне досягаемости… Что-то касается спины Дина — и его резко швыряет обратно в тело. Моментально накатывает головокружение. Его желудок выворачивает, он моргает, пытаясь вернуть ясность зрения, в ушах лопаются барабанные перепонки, как будто резко упало давление. Первым он видит Кастиэля, взгляд которого устремлён за его плечо, а затем — слышит раздражённый голос Сэма, ещё до того, как тот оказывается перед ним, задувает остатки дыма в чаше и отмахивается от него рукой. — Дин, это заклинание рассчитано на двух человек, ты не можешь просто… — Кас прямо там, придурок… — Он ангел, а не человек. — Эй, — начинает протестовать Дин, но Сэм его перебивает: — Мы не знаем, как это всё работает! Тут дело в связи душ. Он мог тебе всё нутро выжечь, когда вы соединились. Ты ведь не знаешь. Дин хмурится, но лишь немного. Пожимает плечами, разминая затёкшие мышцы — вроде бы всё сработало нормально. Даже лучше, чем прежде. С Кастиэлем он видел ритуал, в отличие от прошлого раза с Сэмом, но... может, это значит, что как раз ничего не сработало. Обязательно было терять себя в этом полностью, чтобы всё получилось? — Ну ладно, Сэмми, раз ты у нас такой знаток, давай, делай сам. Мы как раз начали кое к чему подбираться. — Ты не можешь просто так снова в это влезть, Дин. Перегоришь, — отвечает Сэм. — Отлично, теперь твоя очередь. У меня в горле пересохло к чертям. Кас, подвинься. — Дин жестом приглашает Кастиэля поменяться местами с Сэмом. Он хлопает по тому месту, где сидел ангел, и усмехается, глядя, как Сэм хмурится. Сэм тяжело вздыхает, но всё же вскарабкивается на стол. Он слишком высокий, чтобы сидеть там с комфортом, но скрещивает ноги и устраивается на месте Кастиэля, бормоча: — Отлично. Кастиэль, почему бы тебе не… Дин отмахивается: — Да брось, ну что такого, если он просто послушает? Спрашивать-то буду я, так что — расслабься уже, подтяни свои трусы и не ной. Я не перегорел. — У Сэма на лице появляется та самая характерная гримаса, когда он размышляет о чём-то, что ему не по душе, но, в конце концов, он кивает. — Если что-то пойдёт не так… — Да-да, я понял. Давай уже, поджигай, — Дин придвигает чашу обратно к Сэму и бросает взгляд на Кастиэля, услышав щелчок зажигалки. Кастиэль по-прежнему выглядит обеспокоенным: голова опущена, брови сведены, взгляд прикован к Сэму... И только тут до Дина доходит, какой же он идиот. Если бы он просто позволил Сэму выставить Каса из кухни, он бы получил настоящий, чёткий ответ о прошлой ночи — без всяких там недомолвок. Сумел бы развеять последние упрямые два процента сомнений в голове... и понять, не он ли причина напряжения, застывшего в плечах Каса. Дым снова поднимается, щиплет глаза. Когда он оглядывается, Сэм уже отклонился назад, так же жутко, как в прошлый раз: глаза закатываются, голова запрокидывается. Господи, неужели он сам тоже выглядел так? Надо будет потом спросить — у Каса или у Сэма, когда всё закончится. — Спрашивай. Дин бросает взгляд на Кастиэля — наверное, им стоило всё это обсудить заранее. Кастиэль приоткрывает рот, но на миг замирает. — Спроси его, есть ли кто-то в бункере вместе с нами. Спроси, про неё. Дин хмурится, но всё равно повторяет это Сэму. — Никого. Вопросы бывают коварными, Дин это знает. Поэтому, увидев, как лицо Кастиэля хмурится, добавляет: — А есть ли вообще, что-то в бункере, кроме нас? — Пятьдесят семь пауков, одна заблудившаяся мышь и бесконечное количество бактерий и других микроорганизмов. Дин смутно вспоминает «её» из предыдущего сеанса — значит, она должна быть. Возможно, она — не здесь, не с ними, а где-то снаружи, поблизости. Сэм ведь сказал, что в ответах нет лжи, а значит, в этом есть нечто, чего Дин пока просто не понял. Кастиэль наклоняется ближе к Дину, упираясь ладонью в край стола, и пристально вглядывается в Сэма. — И воды, воды оракула, пылающие под нами… спроси, можно ли их потушить. Дин слушает, кивая: — Окей. Сэм, как нам залить эту горящую оракульскую бурду? — Дин… — Воды оракула. Их вообще можно потушить? Сэм молчит так долго, что Дин почти решает повторить вопрос, прежде чем тот, наконец, отвечает: — Воды всегда горели — и будут гореть всегда. Их ничто не остановит. Повисает молчание. Кастиэль явно о чём-то напряжённо размышляет — Дин видит это по его лицу. В паузе он кусает губу и быстро добавляет: — А мои сны — они реальны? И как ни странно — несмотря на закатившиеся белки Сэма прямо перед ним — Дин чувствует, что за ним наблюдают. И дело не только во внимании Кастиэля, которое тут же переключилось на него. — Реальны настолько, насколько вообще могут быть реальны сны. Дин хмурится: — Ладно, но что они значат? — Что ты готов. Ответ бесполезен, но прежде, чем Дин успевает спросить — к чему именно, дым рассеивается, и Сэм резко выпрямляется. Дин вскидывает руки, а Сэм моргает, как сова. — Что? Что я пропустил? Что мы узнали? Кастиэль отвечает раньше Дина: — Ничего полезного. Дин замирает, потому что понимает, что Кастиэль лжёт, но он не знает почему. Технически это правда. Ничего полезного они и правда не узнали. Дину совершенно не обязательно знать, сколько пауков с ними тут обитает. Важно то, что они застряли — и, похоже, надолго. До тех пор… пока он окончательно не съедет с катушек и не перестанет отличать сны от реальности? Он мотает головой, отмахивается: — Да нормально. Всё нормально. Забей, Сэм. Попробуем ещё раз как-нибудь потом, ладно? Выражение лица Сэма меняется. — Конечно. Конечно, Дин. Эй, почему бы нам с тобой не… — Сэм, кажется, у меня есть кое-какие идеи, но мне понадобятся материалы исследований, которые ты взял в архиве. Не мог бы ты принести их мне? — перебивает Кастиэль. Сэм переводит взгляд с одного на другого, одновременно рассеянно, привычным движением туша последние угольки в чаше. — Книги? Ах, да. Прости, мне нужно было немного времени всё обдумать. Они мне нужны ещё ненадолго, но потом я оставлю их в библиотеке, хорошо? — Как можно скорее, конечно. Спасибо, Сэм. И если ты узнал что-то полезное… — Пока ничего определённого, но я иду по следу. Дин наблюдает за их диалогом, словно за теннисным матчем — оба какие-то странные. Он наклоняется вперёд, автоматически пытаясь разрядить необъяснимо нарастающее напряжение. — Эй, след? Это же здорово. Сэм, что у тебя? Кас? Давайте соберёмся, обсудим — всё разложим по полочкам, а? Сэм и Кастиэль одновременно замирают и поворачиваются к нему — с одинаково спокойным, но напряжённым взглядом. — Или… может, и правда стоит на минуту присесть. Знаете что? Я, устал. — И это, строго говоря, не совсем ложь. Вся эта история с чашей, с «видениями» — она выматывает. Как будто выжимает его досуха, даже несмотря на то, что он только проснулся и чувствовал себя чертовски хорошо, если не считать тот паршивый сон, где геройство щедро замешали с дерьмом... Сны. Дин замирает — как будто у него под ногами резко провалился пол. В первый раз, когда это было с Сэмом, он почти ничего не помнит, ничего такого не почувствовал. Но чаша с Касом... сейчас всё встаёт на место. Это было знакомо. Это как его сны. Неужели это — будущее? Он видел, чёрт побери, своё будущее? Джек, Чудо, простая вылазка, закончившаяся арматурой и кровью… Кас. Как? Это всё не имеет смысла. Не может иметь. Не должно. — Я… вы справитесь без меня, да? Отлично. Я пойду, передохну. А дальше всё начинает расплываться. -------- Коридор. Дин останавливается, услышав, как Кастиэль идёт следом — шаги совсем рядом. — Дин, мы можем поговорить? Кастиэль тянется, чтобы коснуться его руки — для убедительности, но останавливается и одёргивает себя, резким движением, будто передумал в самую последнюю секунду. Это один из самых нелюбимых вопросов Дина — да и к тому же он всё ещё слегка не в себе после всего, — но он не может проигнорировать взгляд Каса. Тот напряжён — почти отчаянно сосредоточен, будто ему что-то нужно, прямо сейчас (и, чёрт возьми, если это не вызывает у Дина в голове тревожный звон — слишком яркие образы, то ли из сна, то ли из прошлого, будущего — или что бы это ни было). Он прочищает горло. — Эм... конечно? Кастиэль оглядывает коридоры, но, услышав ответ Дина, снова смотрит на него. — В твоей комнате? Дин на секунду замирает, но ему удаётся выдавить ещё одно: — Конечно? Его взгляд невольно скользит к губам Кастиэля — вспоминается, как они блестели от мёда, и как он чувствовал его вкус на своих губах. Мёд? Дин замечает, что Кастиэль ждёт, когда он пойдёт вперёд, и разворачивается, направляясь к комнатам. Он слышит, как тот бормочет себе под нос: «Налево. Прямо. Налево. Направо», пока они не доходят до его двери. Кастиэль всё время идёт в полушаге за ним, и они почти сталкиваются, когда Дин останавливается — плечами задевают друг друга. — Тебе, э, нужно время, чтобы запомнить дорогу? — шутит Дин, но Кастиэль не отвечает — он уставился на номер двери, как загипнотизированный. Потом поднимает руку к галстуку, ослабляет его, и у Дина пересыхает в горле, когда он следит за этим движением. Кастиэль стягивает галстук — и у Дина всплывает в памяти, как тот скользил по его ладони — а затем туго обвязывает его вокруг дверной ручки. После чего заходит внутрь без приглашения, оставляя Дина позади. Тот следует за ним, и Кастиэль плотно закрывает за ними дверь. — Скажешь, что это вообще было? — спрашивает Дин, когда никакого объяснения так и не последовало. — Маркер. Чтобы я мог узнать твою комнату, когда буду проходить мимо. Не снимай его. Ну, по крайней мере, Дин теперь не единственный, кто окончательно съехал с катушек. И, по-своему, это даже приятно. Он пожимает плечами и начинает копаться в своей спортивной сумке, стараясь не думать о том, как Кас выглядит при более тёплом освещении. Когда это было? Если это будущее — неужели тогда всё случилось впервые? Он нащупывает фляжку, выпрямляется, и с нервным щелчком большого пальца откручивает крышку. — Так… о чём ты хотел поговорить? — О подготовке человека к тому, чтобы принимать и передавать. У Дина в голове вспыхивает странное дежавю — янтарный свет, жара — он отмахивается от образа и делает глоток. — Чего, прости? Кастиэль слегка хмурится, глядя на него: — Дин, я думаю, что-то здесь хочет, чтобы ты стал оракулом. Дин поворачивается и вопросительно смотрит на него. — Сэм только что сказал, что здесь ничего нет. Кастиэль устремляет на него мрачный взгляд. — Я думаю, Сэм лжёт нам.