Американский оракул

Всё, что ей остаётся, — это держаться изо всех сил, пуская себя по венам, что тянутся по вентиляции, бетону и земле, чтобы не потерять контроль — в то время как нечто снаружи начинает прорываться внутрь. ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ Дин не слушает. Он редко это делает, если не хочет — одна из его особенно утомительных черт. Но сейчас даже просто смотреть ему в глаза и спорить сложнее, чем обычно. Кастиэль едва успел закрыть за ними дверь, как Дин тут же направился к своей сумке, вытащил фляжку и сделал глоток из неё. Даже сейчас он всё ещё расхаживает по комнате, пока Кастиэль пытается с ним говорить, избегая малейшего зрительного контакта — и, после вчерашнего, Кастиэль решает, что, пожалуй, так даже лучше. — И зачем ему, чёрт возьми, нам врать? Он ведь сам здесь застрял, помнишь? Может, он просто слетает с катушек. — Ты тоже вёл себя странно, но ты всё равно оставался собой. Признай, Сэм в последнее время... ведёт себя как-то не так. — Нет, Кас, ничего я не обязан признавать. Это Сэм. Он просто был Сэмом. — Рядом с тобой, возможно, — допускает Кастиэль. — Но со мной он был… рассеянным. Вспыльчивым. Холодным. Он не говорит, зачем изучает ангелов, хотя мог бы просто спросить меня напрямую, если бы хотел что-то узнать, не так ли? Он что-то скрывает. — Может, он просто злится на тебя, честно, я даже понимаю, за что, дружище. — Дин проводит ладонью по лицу. — Ладно. Ладно, ты сейчас хочешь сказать, что он просто ведёт себя странно... или, что его подменили, как в этих фильмах про пришельцев в капсулах? От тебя ясности — как от закрытой двери, честное слово... — Я знаю только одно: Сэм сейчас не похож на себя. Он знает вещи, которые не должен знать — где мы были, что мы делали, — Дин бросает на него странный взгляд, но Кастиэль продолжает, не давая перебить: — И к тому же есть твои ритуалы с чашей. Их суть — истина. А то, что Сэм сказал о водах, неправда. Пневма может быть потушена, и её уже тушили. Я это знаю. Я просто не знаю как, и не могу узнать, потому что все исследования об этом у него. До последнего листка. Тебе это не кажется подозрительным? — Как Сэм мог соврать об этом? Я же говорю, когда ты под этой штукой — ты не говоришь сам, ты просто… Он делает неопределённый жест, не подбирая слов. Кастиэль чуть наклоняет голову: — Сосуд для истины, да. В твоём случае — это звучало как правда. Я спрашивал, ты отвечал. Всё было… как-то просто. Тебе словно не оставили выбора что говорить. Дин перестал расхаживать взад-вперёд, но теперь у Кастиэля возникает такое же желание, потому что комната слишком мала для них обоих. Вместо этого он говорит тише: — С Сэмом же казалось, что он как будто обходит твои вопросы стороной — если вообще не врёт с самого начала. Ты ведь заметил, насколько точно тебе приходилось формулировать вопросы? Со мной ты не был таким осторожным. — Это же Сэмми. Его фишка — детали. И если мы собираемся хватать всех, кто ведёт себя странно, то, прости, ты сам не образец нормальности. Он просто на нервах, как и мы. — Он резко закрутил крышку на фляжке. — К тому же ты до сих пор не назвал ни одной, мать его, убедительной причины, зачем бы ему это делать. Кастиэль поджимает губы. — Я пока не знаю. Надо было продумать всё это, прежде чем тащить Дина сюда: тот и так реагирует болезненно, когда речь заходит о брате, а у самого Каса пока лишь нити от гобелена, который он ещё не видит целиком. Да и остаться с Дином вдвоём, здесь, после прошлой ночи… Он всё ждёт, когда Дин поднимет эту тему. Хотя, пожалуй, неудивительно, что тот молчит — в представлении Дина даже просто находится слишком близко значит уже перейти некую черту, после чего он становится нервным, замкнутым и невыносимым на несколько дней, а они сделали гораздо больше, чем просто «находились слишком близко». Дин не выглядит впечатлённым: руки скрещены на груди, на лице недовольство. Кастиэль смотрит на его руки — Дин постукивает пальцем по рукаву, как по барабану. — Послушай, Кас... Кастиэль заставляет себя вернуться к разговору. Верно, они же спорят. Спорить не хочется, но напряжение между ними зудит под кожей, он пытается ещё раз, последний. — Я просто думаю, нам стоит… быть осторожнее с Сэмом. По крайней мере, пока. Мы не знаем, как пар влияет на него. Возможно, он готов пойти на саботаж, чтобы сорвать наш побег. А может, он уже под «её» влиянием — той, о которой рассказывал ты, а он утверждал, что её не существует. По-твоему, Дин, это похоже на истину, исходящую из одного и того же источника? Дин сердито хмурится, насупив брови. Но он отвечает не сразу, и Кастиэль понимает, что попал в точку, хотя Дин и не может этого объяснить. — Послушай, может, это просто какая-то странная игра слов или что-то в этом роде, ладно? Мы не закончили, и знаешь что? Давай просто подойдём к нему. Разберёмся с этим напрямую, а не будем гадать за его спиной. Кастиэль колеблется. Все его инстинкты противятся этому. Но можно ли доверять инстинктам сейчас? Они же привели его сюда, к этому моменту, уверяя, что Дину всё ещё можно верить. А Дин в последние дни совсем не тот, что раньше. — Нет. Нет, мы не должны его предупреждать… — Предупреждать? Боже, ты себя вообще слышишь? Кастиэль хмурится и потирает виски, пытаясь разогнать похмелье от амброзии, пока голос Дина становится всё громче. Он на пределе — и уже смертельно устал от того, что Дин даже не пытается услышать его. Он поднимает руки — и тут же опускает: — Ладно, Дин. Ты прав. Я пока не знаю, что происходит. — Он смотрит прямо ему в глаза. — Но и ты не знаешь. Мы упускаем что-то важное. И если не найдём это — будет слишком поздно. — Кастиэль поворачивается к двери: — Если придётся — я разберусь сам. Нет никакой необходимости оставаться здесь ни на секунду дольше. Возможно, именно пребывание в комнате Дина делает воздух между ними таким натянутым, заставляет Кастиэля ощущать себя не в своей тарелке. Это личное святилище Дина, и Кастиэль в нём — чужой. Он не успевает сделать и полшага, как Дин хватает его за запястье — с той же жёсткостью, что отражается в напряжённом выражении его лица, когда Кастиэль оглядывается. — Да что за чёрт, Кас? Ты не можешь просто взять и уйти... Кастиэль резко оборачивается к нему. Он мог бы уйти. Дин бы не удержал. Но вместо этого он говорит: — Кто-то должен в этом разобраться, Дин. А ты — не хочешь. Так что останься, а я займусь этим. — Останься? И что, просто сидеть, сложа руки, пока ты идёшь допрашивать Сэма из-за... Да ни за что. Я иду с тобой. Кастиэль подавляет смешок и вместо этого качает головой. Это легко могло бы перерасти в новую ссору — если бы они захотели. А может, он и правда этого хочет. Ссориться проще, чем всё остальное, чем всё, чем они занимаются в последнее время. На мгновение он вспоминает губы Дина на своих — пальцы, вжавшиеся в бёдра так сильно, что оставили синяки, лишь бы удержать его рядом, ближе, ещё ближе, как будто если потянуть достаточно сильно, Кастиэль мог бы просто раствориться в нём, слиться с ним, овладеть им... Нет. Это не Дин. Совсем не Дин. Не по собственной воле. С ним что-то не так уже несколько дней, а Кастиэль?.. Кастиэль воспользовался этим. Забрался к нему на колени, раздвинул его губы и... — Отпусти, — говорит Кастиэль, и в его голосе звучит странная, непривычная нота, которую он не в силах скрыть. Глаза Дина сужаются. В нём с самого начала чувствовалась какая-то напряжённая, почти лихорадочная энергия. Кас ощущает это тоже, почти как раньше — то же натянутое, звенящее напряжение между ними, только теперь нет амброзии, чтобы притупить его, сгладить острые края. Это больно. И захватывающе, но Кастиэль не хочет иметь к этому никакого отношения. — Нет, — говорит Дин, и Кастиэль сдерживает желание нахмуриться. В его груди образовался тугой узел, который он не может распутать, и он слишком сильно давит на его лёгкие, вызывая чувство вины, разочарования и гнева — на самого себя, на Дина — и, возможно, теперь он понимает, почему тот всё время срывается — так легче, чем держать в себе. Кастиэль берёт его за руку — впервые с тех пор, как его руки повсюду блуждали по телу Дина, он чувствует, как сбившийся ритм сердца отзывается в его пульсе... ...после чего, резко отталкивает руку обратно. Дин тут же пользуется возможностью — хватается за рубашку Кастиэля и резко дёргает её на себя. Кастиэль отталкивает его в ответ, и всё размывается в вихре движений, за которыми он не успевает уследить: это не ярость, скорее — нарастающее раздражение, которое несёт их назад, пока Дин не упирается в край кровати, и они не теряют равновесие. Дин ругается, увлекая их обоих вниз, и после короткой борьбы они оба тяжело дышат, а Дин лежит на спине, распластанный на кровати. Кастиэль нависает над ним, обеими руками вцепившись в плечи, удерживая его на месте, — одна ладонь легла ровно туда, где он впервые дотронулся до него — и, к удивлению, Каса, Дин не двигается. Вот опять. Это не то, чего Кастиэль хочет. Ну… не то, чего он должен хотеть. На лице Дина ничего не разобрать. Он косится то на грудь Каса, туда, где раньше был его галстук, то по сторонам, словно что-то не сходится. Кастиэль не знает, стоит ли отпустить, но взгляд Дина скользит по его коже, как фантомное прикосновение — и он остаётся. Тишину нарушает Дин. Его бёдра двигаются под Кастиэлем. Намеренно. Проверяя. Он облизывает губы — быстро, нервно, а Кас будто заворожён. — Мы, эм… мы собираемся что-то с этим делать, или как? — Дин чуть запыхался, в голосе звучит та самоуверенность, за которой он обычно прячется, когда на самом деле уверенности нет, и он запрокидывает голову, глядя на Каса из-под ресниц так, что… он же должен понимать, как сейчас выглядит. Кастиэль уверен, что это убьет его. И Дин не отводит взгляд. Это опасный взгляд, который угрожает тонким стенам, которые Кастиэль так старательно возводил. Но Кастиэль не поднимается с места, хоть и знает, что хочет. Знает, что должен. Он остаётся, не двигаясь, сжимая Дина, руки напряжены до самого затылка — как туго натянутый трос, готовый лопнуть. Дин смотрит на него, слегка двигается. Проверяет, насколько крепко тот держит. А потом усмехается — едва слышно, почти выдох. — Знаешь, я твой, если хочешь. Правда, тебе нужно лишь… отпустить себя ненадолго. Это неправда. Он не может быть его. Но пальцы Кастиэля всё равно сжимаются сильнее. — Дин, — предупреждает Кастиэль. Одно предупреждение — последнее, что у него осталось. — Кас. Если бы Дин был в здравом уме, он бы пожалел об этом. Пожалел бы, как только всё это закончится. Кастиэль бы пожалел. Он уже принял и смирился с чётко очерченными границами их отношений. Но в прошлой ночи и в этом мгновении, в румянце, рассыпавшемся по щекам Дина, и в жаре, полыхающем под кожей самого Кастиэля, есть нечто такое, что заставляет его жаждать… ощутить Дина целиком. Пар шлифует его самообладание до лоскутков. Это ошибка. Это разрушит их. А Дин для него значит куда больше, чем это. — Дин, прошлой ночью… это была ошибка. Амброзия… Он не сможет сослаться на амброзию, если поддастся сейчас. Виноват будет только он сам — его собственная слабая воля. Дин наклоняет голову. Взгляд становится сосредоточенным, внутри будто крутятся шестерёнки. Он не двигается под Кастиэлем, но Кастиэль чувствует, как мышцы напряглись. — Что ты имеешь в виду под «прошлой ночью»? Дин не помнит. Это отвечает на часть вопросов Кастиэля и порождает целую уйму новых — и делает всё только хуже. Кастиэль помнит всё. — Н-ничего, я… — Кастиэль убирает руки и начинает приподниматься, но Дин быстрее — может, Кастиэль сам позволил ему быть быстрее — и хватает его за рубашку ещё крепче. В выражении Дина что-то появляется, глаза раскрываются чуть шире, и Кастиэль не может это прочитать, но ему это не нравится. Дин размышляет вслух: — Библиотека, да? Виски — нет, амброзия? И мы… — Нам не стоило, — резко перебивает его Кастиэль. Он готовится к тому, что Дин его оттолкнёт, но тот не отталкивает. Даже не отпускает. Он просто продолжает удерживать его. Поэтому Кастиэль продолжает: — Ты был под действием амброзии… — Что, а ты нет? Кас… — Дин на взводе, но теперь он изучает его, Кастиэль это понимает. Он пытается отстраниться сам, но хватка Дина только крепнет. — Ты не сделал ничего плохого, ясно? Мы оба были в хлам. Думаешь, это первый раз, когда я… — Это было не то же самое, — выдавливает Кастиэль сквозь зубы, глядя в матрас рядом с головой Дина. — Конечно, было. — Спустя долгую паузу Дин чуть сдвигается, ловит взгляд Кастиэля и удерживает его: — Конечно, было, правда? — губы Дина изгибаются в улыбке, и Кастиэль не может не смотреть. Всё его внимание сосредоточено на Кастиэле и это невыносимо тёплая тяжесть, что вспыхивает у него под рёбрами и тут же сдавливает их. — Было хорошо, да? На вопрос это не похоже. Но то, как Дин поднимает руку и пальцами касается его воротника — будто говорит об обратном. У Кастиэля не хватает воли не кивнуть. — Хорошо. — Вокруг глаз Дина мелькают тонкие лучики морщинок, он тянет Каса ближе, пока их носы не соприкасаются, а горячее дыхание не опаляет губы. Кастиэль опирается рукой о матрас, будто это удержит его от падения — хотя, если быть честным, он пал гораздо раньше. Ради этого? Если всё это было ради этого — мог ли он упрекнуть себя в ошибке? Он пытался. Он не смог. Он чувствует, как его сердце бьётся в замедленном ритме, но слышит он только сердцебиение Дина. Дин приподнимается, и Кастиэль наклоняется к нему, стирая оставшееся между ними расстояние. Его губы находят губы Дина — и этого прикосновения хватает, чтобы вспыхнуло желание, жарче любой искры благодати. Он ложится на него полностью. Дин двигается под ним, их бёдра соприкасаются, и Кастиэль знает, что амброзия давно вышла из его организма, но он всё ещё словно под кайфом: всплеск возбуждения проносится по крови. Если прошлая ночь была ленивым падением вниз по склону, то сейчас это крутой подъём: они вслепую хватаются за выступы, даже не проверяя их на прочность. Кастиэль старается не отставать, но без амброзии, которая раньше сглаживала всё, это сложно — он переосмысливает каждое движение, каждое прикосновение. Губы Дина на его губах слишком тёплые, сперва медленные, а теперь будто это для него самое естественное. Глаза Дина прикрыты, но не до конца, словно всё, что вне досягаемости его рук, его не волнует — и вдруг он открывает глаза, замирает на секунду, когда их взгляды сталкиваются, нетипичный румянец заливает ему щёки, прежде чем он отводит взгляд. Губы Дина отрываются от его губ, но ненадолго. Он запускает руку в волосы Кастиэля, проводит губами по его челюсти, слегка царапая щетину, и Кастиэль вздрагивает. — Закрывай глаза, когда целуешься, хорошо? — шепчет Дин ему в челюсть, и Кастиэль чувствует, как губы изгибаются в улыбке прямо на его коже, а потом — на его губах. Голос хриплый и неожиданно смущённый для мужчины, чья рука запуталась в его волосах: — Я серьёзно, не... не веди себя странно, ладно? — и Кастиэль подчиняется. На этот раз, когда Дин целует его, он закрывает глаза. Предугадать, куда двинется Дин, становится труднее без возможности смотреть, но в этом есть нечто удовлетворяющее: одно чувство обостряется, когда отказываешься от другого — его кожа горит там, где проходят пальцы Дина. Кастиэль прерывает поцелуй, чтобы провести языком по его горлу, ему необходимо как-то выразить то, что он чувствует, и раньше Дин отвечал на это. Сейчас не исключение — Дин выгибается к нему с глухим стоном, его горячее дыхание касается виска Кастиэля, а отросшая щетина ласково царапает кожу. Он уже возбуждён — Кастиэль чувствует это, плотное, горячее напряжение между его бёдер, и его собственный член дёргается в ответ. Такой бесполезный орган для его вида — помеха, усложнение обладания сосудом — но сейчас Кастиэль не может пожалеть, что он у него есть. Дин уже возится с плащом Кастиэля, с пуговицами его накрахмаленной рубашки, пальцы быстрые, нетерпеливые, а сам он чуть высунул язык от сосредоточенности. — Да сколько на тебе, чёрт побери, слоёв, — ворчит он и Кастиэль успокаивает его, кладя ладонь поверх джинсов, ощупывая его длину и затем плавно проводя рукой. Дин стонет, низко и хрипло, звук поднимается из самой глубины его горла — Кастиэль прежде никогда не слышал от него такого звука. Он делает это снова, наблюдая с любопытством, как лицо Дина меняется прямо у него на глазах. Кожа заливается румянцем возбуждения, кровь приливает к лицу, веснушки проступают отчётливее, зрачки расширяются, дыхание сбивается… — Кас, — стонет Дин, расстёгивая последнюю пуговицу и сдёргивая рубашку с плеч Кастиэля, ладони скользят по коже, ткань собирается на локтях. Кастиэль отвечает тем же: его рука тянется к Дину, задирает его футболку, обнажая тело. Дин приподнимается, садится, и Кастиэль устраивается у него на коленях, чтобы стянуть с него футболку полностью. Он уже видел Дина нагим. Конечно, видел. Это не должно быть чем-то иным. В самом начале он был неотъемлемой частью жизни Дина — молчаливым наблюдателем. Душ, переодевания, минуты с журналами или за ноутбуком — он видел всё это. Тогда он ещё не понимал, что это... было неприлично. С годами он пытался это забыть. И, в основном, ему это удавалось. Но тогда всё было не так. Дин выглядел не так. Даже прошлой ночью. Возможно, дело в перспективе — в том, что он видит его вот отсюда. В пугающе интимном осознании того, что теперь Дин может видеть, как он смотрит на него. И Кастиэль никогда прежде не прикасался. Не так. Он кладёт ладонь на его живот — мягкая кожа над сталью мышц — всё ещё сидя у него на коленях. Дин сжимает его за талию, ладони ложатся туда, словно именно там им и место. Кастиэль смотрит на него, не отрываясь. Глаза Дина ярче обычного — от жара в них вспыхивают золото и зелень, так же легко, как насыщенным алым наполняюся его распухшие губы. Кастиэль так заворожён, что не сразу замечает, как Дин смотрит на него — будто видит впервые. В этом взгляде — потерянность, непривычная для него. Кастиэль, не задумываясь, тянется к его щеке, проводит пальцами по волосам слишком нежно — и в этот миг всё исчезает. Дин резко тянется вперёд и целует его с такой силой, что это могло бы оставить синяк. Его руки скользят вверх по бокам Кастиэля, под распахнутую рубашку, притягивая их друг к другу, и он толкается в него бёдрами. Дин стонет ему в рот, и Кастиэль едва не забывает закрыть глаза — но как только он это делает, мир переворачивается с ног на голову. Его спина с глухим звуком ударяется о матрас, и он хватается за талию Дина, просто чтобы хоть за что-то удержаться. Язык Дина скользит по его губам, и Кастиэль впускает его, жадно, а тем временем рука Дина шарит между ними, расстёгивает пуговицу на его брюках и скользит внутрь. Пальцы обхватывают его, и Кастиэль не может сдержать стон, сорвавшийся из горла. Дин поднимает на него взгляд, почти удивлённо, но на его губах появляется довольная ухмылка, от которой у Кастиэля по телу пробегают мурашки. В этом взгляде читается: вот ты где, и Кастиэль знает, что он запомнит это надолго. Он тянется ближе, хочет притянуть его к себе, но Дин удерживает его — распластывает ладонь у него на животе, прижимает к кровати и сам смещается ниже, усаживается на его бёдрах и цепляется пальцами за пояс. Одним уверенным движением он стягивает с него брюки и боксёры до бёдер, обнажая его. Глаза Дина скользят по его телу — по коже, по острым линиям бёдер, по набухшему возбуждённому члену — его лицо непроницаемо, и у Кастиэля в горле поднимается что-то неуверенное, тревожное, когда Дин замирает. Дин прикусывает нижнюю губу, его глаза поднимаются к лицу Кастиэля — и вдруг выражение становится совершенно читаемым: сосредоточенность, жар, расширенные зрачки и приоткрытые губы, которые безошибочно говорят о желании. Всё это накрывает Кастиэля волной. Увлекает его за собой. Дин выпрямляется, не сводя с него взгляда, и рука его скользит к джинсам. Он расстёгивает их отточенным движением. Взгляд Кастиэля сползает вниз — он наблюдает, как тот достаёт свой член: твёрдый, налитый, с первыми блестящими каплями влаги на головке. Кастиэль не может сдержаться — он приподнимается и тянется вперёд, проводит пальцами по всей длине. Всё это желание — для него. Это он довёл его до такого состояния. И это чувство — пьянящее, дерзкое, дающее смелость. Он сжимает крепче, раз, другой, взгляд мечется между лицом Дина и его возбуждённым членом, он смотрит, как тот глотает стон. Кажется, Дина ничуть не смущает его неопытность — он откидывается назад и смотрит, как рука Кастиэля обхватывает его, скользит по нему. Кастиэль приподнимается ровно настолько, чтобы окончательно избавиться от раздражающих его брюк, и прижимается к Дину бёдрами, чувствуя его кожей. Дин одет только в джинсы, и на нём всё ещё слишком много одежды, но Кастиэлю невыносима мысль о том, что он может отстраниться. Его руки лишь на секунду замирают, прежде чем обхватить его задницу. Даже сквозь потёртую ткань он чувствует его — как Дин содрогается под его ладонями, пока он медленно, сосредоточенно скользит по нему. Их члены трутся друг о друга — прижатые между телами, одновременно доведённые почти до предела и оставленные без внимания. — Кас... — захлёбывается Дин, когда хватка Кастиэля замедляет их суматошный ритм. Пальцы вжимаются в джинсу, в плотную округлость мышц, податливую ровно настолько, чтобы сжать ещё крепче. Лицо Кастиэля зарыто в его шею, губы жадно исследуют кожу. Он продолжает изучать его руками — пальцы идут вдоль швов, пока не ныряют между бёдер, нащупывая, пробуя, различая оттенки дыхания Дина: как оно срывается, становится прерывистым и тяжёлым, как дёргается его гортань под губами Кастиэля, как имя «Кас» вибрирует в его горле в тот самый момент, когда вырывается наружу, и как их тела снова и снова скользят друг о друга. Член Дина оставляет влажные, горячие полосы на животе Кастиэля. Пальцы Дина касаются его щёк — слегка, только подушечками. Кастиэль замирает, поднимая взгляд. Сам Дин не может усидеть на месте — он проводит рукой по разгорячённому лицу, отводит глаза, потом снова смотрит на Кастиэля, открывает рот, чтобы что-то сказать, и это получается лишь после нескольких попыток: — Я… чёрт, эй. Мы же правда… делаем это, да? — Слова словно вырываются прежде, чем он успевает их остановить. — Я хочу сделать что-то глупое, Кас. Очень глупое. Я просто… Кастиэль чуть хмурится и поднимает руку, чтобы коснуться раскрасневшейся щеки: — Дин… Я не могу представить, что хоть что-то из того, чего ты хочешь сейчас, может быть глупым, — говорит он тихо. Он не понимает, о чём именно идёт речь, но, судя по тону Дина — и по тому, как он на это реагирует — это явно нечто важное. И точно не глупое. Он опускает взгляд между ними — на то, как они выглядят в такой близости. Дин просто смотрит на него — но, похоже, этого достаточно. Его взгляд скользит туда, куда только что смотрел Кастиэль, и он подаётся вперёд, прижимаясь к нему, вырывая из груди Кастиэля резкий, сдавленный выдох. На губах Дина появляется та самая знакомая, дерзкая ухмылка — несмотря на раскрасневшиеся щеки. — Ладно. Ладно, просто офигенно. Только… мне нужно немного времени. Так что… останься? — У Кастиэля сжимается сердце. Он не думает, что Дин вкладывает в это тот смысл, который ему хотелось бы услышать, но всё равно кивает. Дин сдвигается, соскальзывает с его бёдер, и Кастиэль почти хватается за его руку, чтобы не отпустить, но вовремя разжимает пальцы. Дин встаёт, указывая на его растрёпанный, полураздетый вид с кривоватой усмешкой: — Останься вот… в таком виде. Я сейчас. — Дин делает полшага назад, всё ещё глядя на него, прежде чем повернуться и скрыться в небольшой боковой ванной. Джинсы еле держатся на его бёдрах. Кастиэль хмурится, теребит подол рубашки и вдруг чувствует себя по-настоящему обнажённым. Один в комнате Дина, голый и однозначно возбуждённый (и не он один), и всё же — что вообще делает Дин? Он привык ждать. Но жар под кожей делает это ожидание мучительным. Он держится с минуту, прежде чем начинает ёрзать, вздрагивая от того, как его член задевает кожу. Он поднимает взгляд на открытую дверь ванной, когда слышит шаркающий звук, прерывистый вдох — и снова тишину. Он чуть хмурится. — Дин? — окликает он. Слышится ещё один звук, и тогда он ставит босые ступни на пол: — Дин, ты… — Да погоди ты, а? Или... придержи там себя, не знаю, подрочи немного, что ли? Только не финишируй, ясно? Кастиэль сбит с толку, но Дин не звучит так, будто с ним что-то не в порядке — несмотря на напряжённый голос и частое, неглубокое дыхание. Так что он делает, как сказано. Это совсем не то, что рука Дина, так жадно ласкавшая его — хотя сама эта мысль будоражит, а значит, он движется в правильном направлении. Кастиэль выдыхает и позволяет себе расслабиться, опирается ладонью о матрас и отклоняется назад. Он выпрямляется, услышав приглушённый вздох и… всхлип? Дин Винчестер не всхлипывает. И всё же, это проносится по телу Кастиэля, как резкий импульс. Он уже собирается подняться, наплевав на «останься» — но замирает, когда Дин выходит. Совершенно голый. Кастиэль забывает моргать. О волнении забывает тоже — он просто смотрит, взгляд скользит по каждому обнажённому участку. Его грудь, мягкий, но гладкий живот, отчётливо очерченные впадины бёдер, плотные мышцы на ногах — и идеальный, налитый… Кастиэль не может говорить, синапсы стреляют в никуда. Щёки Дина пылают, и Кастиэль не может понять — то ли это возбуждение, то ли смущение, — но стоит он вовсе не застенчиво. Напротив: нарочито уверенно — так, что эта бравада почти начинает выглядеть как робость. В руке у него серебристый пакетик, и Кастиэль ловит его чисто рефлекторно — он скользит в пальцах. Презерватив? Он снова поднимает взгляд на Дина, нахмурившись, и уже открывает рот, чтобы спросить, но Дин вдруг закидывает ногу ему на бедро и целует с жадностью — зубы, язык, всё сразу, — и Кастиэлю остаётся только сжимать пакетик в одной руке, а другой цепляться за Дина. Руки скользят по спине Дина, притягивая его ближе — теперь, когда между ними больше ничего нет, это блаженство. Кастиэль выдыхает имя Дина ему в рот, как молитву. Дин откидывается назад, опирается на пятки, чтобы дотянуться — до пакетика, до члена Кастиэля — и... Кастиэль теряет этот момент — должно быть, теряет: время сжимается и расширяется одновременно, пока Дин опускается на него. Его бёдра прижимаются к бёдрам Кастиэля, мышцы подрагивают едва заметно, и тугое, скользкое тепло охватывает Кастиэля — и весь мир исчезает, остаются только ощущения и ревущая в ушах кровь. Дин опускается медленно, пока их тела не сливаются воедино, кожа к коже. Кастиэль смотрит на него снизу вверх, беспомощно, а потом отводит взгляд. Он дышит коротко, неглубоко, пытаясь прийти в себя. Он внутри Дина. Они одно целое. Он даже не мечтал об этом. Не так... Уголки губ Дина расползаются в кривую улыбку, и всё внимание Кастиэля тут же возвращается к его лицу, когда руки Дина скользят к нему на плечи и он хрипло, глухо выдыхает: — У-ух. Вот это… мм. — На виске Дина выступил пот, волосы прилипли к коже, потемневшие от влаги. Кастиэль безмолвно кивает, ладони скользят вверх по бёдрам Дина, разум будто коротит. Он пробует медленно качнуть бёдрами — так, как, кажется, должен, — но пальцы Дина сжимаются у него на плечах, и Кастиэль тут же замирает, несмотря на то, как яростно тело требует движения, как всё в нём рвётся вверх, к Дину, чтобы слиться с ним, узнать его изнутри. — Подожди-подожди, просто дай мне минутку, — ворчит Дин, и Кастиэль в качестве извинения нежно поглаживает его бёдра большими пальцами, пока Дин просто дышит. Кастиэль рассматривает его, пытаясь запомнить каждую деталь: Дин — раскрасневшийся, блестящий от пота, с пульсом таким быстрым, что Кастиэль ощущает его. Глаза яркие, полуприкрытые, но не сфокусированы — взгляд рассеян, устремлён куда-то между ними. Губы приоткрыты, он дышит ртом — короткими, мягкими вдохами. Это, без преувеличения, самый поразительный образ, что Кастиэль видел за все свои века. Он кладёт руки ему на бёдра, сжимает напряжённые мышцы — чтобы показать, насколько он это ценит. Дин сглатывает и смещается. Кастиэль выдыхает его имя, вся его способность оставаться неподвижным почти рушится, потому что это движение прокатывается по нему катастрофической волной жара, ударяя в позвоночник. Затем Дин медленно поднимается, приподнимая бёдра, скользит по члену Кастиэля и снова опускается, и Кастиэль вцепляется в его бёдра так крепко, что костяшки белеют, а он сам прикусывает губу. Дин пробует ещё раз. И, похоже, находит нужный угол, потому что стонет, и по телу Кастиэля пробегает дрожь, поднимая дыбом каждый волосок. — Дин, — снова выдыхает он, и Дин вздрагивает. Кастиэль это видит, Дин кивает сбивчиво, облизывает губы прежде, чем, прохрипеть: — Ладно. Чёрт, ладно, я могу... я могу с этим поработать... — Дин встречается с ним взглядом и тут же отводит глаза, и Кастиэль понимает, что, должно быть, пялился на него, но эта мысль прерывается, когда Дин начинает двигаться. И это происходит сразу — внутри вспыхивает жар и уносит его с головой, погружая в ритм — неглубокий, тугой, сладкий, обжигающий… и мучительно дразнящий. По-другому не скажешь, потому что этот ритм всё время подводит к самой грани — и замедляется. А когда он поднимает глаза, Дин уже смотрит на него с самодовольной ухмылкой. Кастиэль невольно ухмыляется в ответ, запускает руку в его волосы и сцеловывает эту ухмылку с его губ, пока они оба не начинают задыхаться, прижатые к друг другу. Они перешли от дразнящего темпа к почти маршевому, но всё ещё сбивчивому — резкие толчки Кастиэля встречаются с неровными, срывающимися движениями Дина, мышцы его бёдер сильные, но дрожат там, где соприкасаются с телом Кастиэля. То, что Дин сбивается с ритма, в общем-то, не совсем его вина. Руки Кастиэля уже скользнули вниз по спине и обхватили то, что, без сомнений, можно было бы назвать идеальной задницей, пальцы вжимаются в горячую кожу с такой силой, что наверняка останутся следы, пока Дин подаётся ему навстречу. Кастиэль сжимает и разводит его, подушечками пальцев скользя туда, где они соединены, задевая свой собственный член — и это вытягивает из горла Дина дикий, срывающийся стон, а из самого Кастиэля — низкий, глухой рык. Это только подстёгивает его продолжать — он исследует, касается скользкого, растянутого края отверстия с чем-то вроде удивления, пока продолжает входить и выходить из него… — Не… Кас, не надо, я сейчас... — Ещё нет, — голос Кастиэля хриплый, неровный, срывающийся — это не приказ, почти мольба. Всё происходит слишком быстро, он не может позволить, чтобы всё закончилось вот так, так скоро. Этот момент причинит им обоим боль позже, а он не хочет, чтобы это «позже» вообще наступило, — но Дин слушается. Он замирает, остаётся прижатым к Кастиэлю, даже когда тот снова входит в него — и выходит, полностью, выскальзывает с влажным, хлюпающим звуком, от которого презерватив едва не срывается. — Кас, — говорит Дин снова, когда Кастиэль не сразу толкается обратно. Его бёдра снова начинают двигаться, настойчиво, нетерпеливо, его член влажный, скользит по коже Кастиэля оставляя липкие следы. — Ну же… всё в порядке. Сейчас будет чертовски хорошо. Я с тобой… Дин снова насаживается на него и делает это именно так, как нужно, и Кастиэль сдерживает стон, когда Дин находит нужный ритм, а его руки оставляют горячие следы там, где он прикасается к нему. Дин настойчив, когда у него есть цель, он безжалостная ищейка, идущая по следу, и сейчас не исключение. Кастиэль едва держится, вцепляется пальцами в любые доступные участки кожи, пока Дин подбирается всё ближе, вот-вот доведёт его до предела — а он даже ещё не… он хочет увидеть, как… — Ещё нет, Дин, — повторяет он, на этот раз резче. Это всё ещё не приказ, но Дин слушается. Он тяжело дышит, грудь вздымается, а член — горячий, влажный — при каждом толчке ударяется о низ живота Кастиэля. Кастиэль втягивает воздух, стараясь удержаться, и замечает, как уголки губ Дина чуть поднимаются — он почти улыбается. Руки Кастиэля скользят по бёдрам Дина, притягивая его ближе, и переворачивают их, прижимая Дина к кровати, а Кастиэля — между его бёдер. Дин шумно втягивает воздух, когда Кастиэль снова входит в него, а потом тянется вверх — ладони скользят по его коже, задевая набухший сосок, и от этого Кастиэль чувствует, как внутри всё поёт, как тело откликается, пока пятки Дина упираются ему в бёдра. — Не хочу тебя расстраивать, Кас, но терпение здесь не всегда добродетель, — протягивает он почти лениво, если бы не тлеющие угли в его глазах, которые вспыхивают, когда он прижимается к Кастиэлю. Он хочет вызвать это. Разжечь этот жар, довести его до предела, пока Дин не потеряет контроль, пока не раскроется — чтобы Кастиэль смог заглянуть внутрь, увидеть всё, дотянуться до тугого узла, который держит его на расстоянии, и развязать его — зубами, пальцами, языком. Он вздрагивает, когда Дин снова прижимается к нему, и перехватывает его запястья, вжимая их в простыню над головой. — Лежи спокойно. Это почти зеркалит их позу всего несколько минут — или часов? — назад, когда они впервые упали на матрас. Взгляд Кастиэля прикован к Дину. Ответ застревает у Дина на языке. Его запястья изворачиваются в хватке Кастиэля — скорее проверяя, чем пытаясь вырваться, понимает Кастиэль, и Кастиэль не заинтересован в том, чтобы провалить это испытание. В выражении Дина что-то меняется — подбородок чуть приподнимается, от ключиц до шеи разливается жар, но в его взгляде всё ещё остаётся что-то такое, что цепляется за уголок губ, вытягивая их в дерзкий изгиб. Кастиэль наклоняется к нему, сливаясь с ним настолько, насколько это вообще возможно, и встречает его поцелуем — жарким, небрежным, смазанным — в котором так много, куда больше, чем то, чем это сейчас является... или тем, чем неизбежно станет: острой потерей, что пронзает Кастиэля ещё до того, как он успеет отпустить. Дин запрокидывает голову назад, и они сталкиваются носами. Кастиэль вжимается в него, сглатывает рваный стон Дина и оставляет его себе. Он снова начинает двигаться, бёдра Дина крепко обхватывают его талию, но Кастиэль не даёт Дину перехватить инициативу — он хочет подарить ему это. Только это и удерживает его самого от того, чтобы не достичь пика и не утонуть в раскалённом добела жаре. Трение между ними ощущается, как огромная летняя грозовая туча — полная жара и статики, вспыхивающих искрами каждый раз, когда их кожа соприкасается, когда Дин выгибается, тихо стонет и шепчет ругательства ему в губы. Кастиэль гонится за этими звуками, прикусывая губу, заворожённо следя за Дином и тем, как тот на него реагирует — что заставляет его запрокидывать голову на матрас, что вытягивает стоны из его горла, что заставляет его толкаться бёдрами навстречу. Он может больше, он знает, что может, но ему нужны руки. Он хочет, чтобы Дин просто позволил ему не спешить. Кастиэль облизывает пересохшие губы, подаётся чуть выше, чтобы посмотреть Дину в глаза. Большие пальцы нежно скользят по запястьям, которые он до сих пор удерживает. — Останься? — спрашивает он. — Дин вопросительно смотрит на него, сглатывает, отводит взгляд и резко кивает. Но стоит Кастиэлю немного ослабить хватку, как Дин всё равно начинает двигаться. Кастиэль хмурится и мягко прижимает его обратно: — Останься, — повторяет он, и Дин моментально заливается краской: — Ох, ты ... да, Кас. — Хорошо. — Кас целует его в лоб, потом в губы. И в этом поразительно много удовольствия — в том, что когда он отпускает его запястья, Дин, упрямый, непокорный Дин, оставляет руки над головой, там, где их расположил Кастиэль, и сжимает пальцы, цепляясь за пустоту. Его руки и грудь напряжены в таком положении — под тёплой кожей перекатываются сухие, плотные мышцы, пока Кастиэль просто смотрит на него, Что-то тёплое, слишком мягкое, почти невыносимо нежное поднимается в его груди и распирает под рёбрами. Дин ловит его взгляд, и Кастиэль сдвигается, руки скользят по его торсу. Он не даёт себе времени на то, чего по-настоящему хочет — не изучает его кожу, не запоминает его пальцами, как когда-то запоминал душу, когда собирал её заново, осколок за осколком. Вместо этого он хватается за его бёдра, за талию, вжимается так глубоко, как только возможно — и ещё глубже. Он трахает его до тех пор, пока Дин не начинает гореть от этого, пока не срывается на ругань и стоны, пока не начинает подаваться ему на встречу. Его пятки впиваются Кастиэлю в задницу, а кожа блестит от пота. Его руки сжимаются на простынях в удивительно трогательной попытке подчиниться, даже когда он выгибается к нему, и Кастиэль вознаграждает его за это, обхватив рукой его забытый член. Всего несколько неуклюжих, но уверенных движений — и Дин кончает с приглушённым криком, покрывая свой живот горячей спермой, которая стекает по руке Кастиэля. Дин постепенно приходит в себя — раскрасневшийся, невероятный, и Кастиэль не может отвести от него взгляда. Он шепчет его имя, шевелится под ним — и от этого движения Кастиэль срывается на удивлённый стон, вдруг осознав, что всё это время оставался абсолютно неподвижным, всё ещё погружённый в него, в то время как тело Дина содрогается в финальных спазмах оргазма. Дин падает обратно на матрас и выдыхает: — Чёрт. Чёрт, Кас. Почему мы раньше так не делали, а? — Глаза у него едва приоткрыты, а на губах мягкая, ослепительная улыбка — такая, что бьёт Кастиэлю в рёбра с той же силой, как и его беспечный вопрос. Кастиэль не может ответить, потому что «это ещё одна часть тебя, которую я не могу получить» уже подступает к его горлу, и даже сейчас, когда он весь на пределе, разобранный до основания, он всё равно знает, что не может позволить себе это сказать. — Давай, давай же, сделай это, Кас, ты должен быть близок, — голос Дина едва разборчивый, ленивый, мягкий — возможно, мягче, чем Кастиэль когда-либо слышал. Он шепчет: — чёрт… — когда Кастиэль погружается в него, и, запрокинув голову на матрас, сжимает его крепче. Кастиэль — туго сжатая пружина жара, но он двигается медленно, бёдра Дина расслабленно обхватывают его бёдра, а неглубокие толчки не приближают к разрядке — лишь держат его на грани. Руки Дина скользят по нему, и он приподнимается с глухим стоном усилия, глаза всё ещё затуманены, кожа горячая. — Ну же, садись, так ты далеко не уйдёшь… — и Кастиэль хочет остаться, но подчиняется, он отстраняется и выходит из него с тихим, сдержанным стоном. Дин подталкивает его назад, пока Кастиэль не садится, откинувшись, а сам тут же подаётся вперёд, перекидывает ногу и снова усаживается на него верхом. Он направляет Кастиэля, помогая ему скользнуть внутрь — так легко, будто ему и положено быть внутри него, под шепот: — Позволь мне, ладно? — его почти невесомая улыбка, касается виска Кастиэля, в тот момент, когда он начинает двигаться. Он не спешит, но в каждом толчке — намерение, и Кастиэль ощущает на себе его взгляд. Кастиэль хватает Дина за бёдра, за спину, просто держится изо всех сил, пока Дин вколачивается в него, он склоняется и приникает губами к его коже — золотистой, солоноватой, горячей. Соль и блаженство — у него на языке. Дин шепчет ему в ухо хрипло, подбадривающе, сбивчиво, и всё это сливается в единый горячий поток, заполняющий сознание. Разум Кастиэля пылает, захваченный одной-единственной мантрой — той, которую он давно похоронил. Она кружит в ушах, пока он растворяется в нём — и, наконец, кончает, падая с обрыва… Я люблю тебя, я люблю тебя, я люблю тебя. Лоб Кастиэля опускается на ключицу Дина, ладони распластаны на его лопатках, и он просто дышит, просто чувствует. Он уже испытывал оргазм раньше, занимался сексом, конечно — но уже сейчас понимает: это было чем-то совершенно иным. Если он когда-нибудь вдруг кого-то ещё пожелает — будет ли это всегда казаться бледной тенью? Эта мысль отзывается болью — но он слишком захвачен происходящим, чтобы считать это ошибкой. Не сейчас. Не сейчас, пока он всё ещё внутри него, пока его руки скользят по коже Дина, и пока последние волны наслаждения ещё не до конца стихли в его венах. Я люблю тебя, я люблю тебя… — Ты, эм… Ты там в порядке? — голос Дина прорывается сквозь его оцепенение: хриплый, словно сорванный после крика. Впрочем, это имеет смысл, Кастиэль спустя мгновение надеется, что стены действительно такие толстые, какими кажутся. Дин заполнил своим голосом всю комнату. Кастиэль моргает, глядя на него, хотя, по сути, он и не отводил взгляда. — Да, конечно. — Отлично, — Дин облизывает губы, заметно сглатывает, а затем продолжает: — То есть, круто. Правда. Так ты, эээ… — он неопределённо машет рукой в сторону их бёдер, — ну... собираешься в ближайшее время? — Это вовсе не вопрос, несмотря на интонацию. Кастиэль смотрит туда, где они соединены, его руки всё ещё слабо обвивают талию Дина. Не проходит и минуты, как Кастиэль уже сидит один на кровати, с влажным полотенцем в руке. В ванной шумит душ, и Кастиэль даже не уверен, должен ли он вообще оставаться, когда Дин выходит оттуда, вытираясь старым полотенцем насколько это возможно в этом влажном воздухе. Но Дин ничего не говорит о его присутствии. Он просто падает обратно на кровать рядом с ним — в его позе снова проскальзывает та самоуверенность, что была у него раньше, слишком показная, чтобы быть настоящей. Он бросает небрежно: — Знаешь, ты можешь остаться, если хочешь, душ свободен. — И, по всей видимости, на этом всё. Кастиэль расценивает это как намёк и идёт в душ. В том, чтобы смывать с себя их запах, есть что-то горько-сладкое, тянущее, но он слишком хорошо чувствует, что его сосуд липкий, вспотевший, измазанный — и всё это не имеет отношения к грязи. После он стоит у края кровати. Дин каким-то чудом уже дремлет, несмотря ни на что, а Кастиэль к этому моменту уже жалеет, что остался. Но он всё равно ложится обратно, на матрас Дина. Он не встаёт. Просто лежит и смотрит в потолок — и пытается собрать себя заново. Он бы хотел уметь спать. В этом есть что-то притягательное — в том, как Дин становится мягче, когда закрывает глаза: как расслабляются его конечности, как с каждой минутой выравнивается его дыхание. Это выглядит умиротворяюще. Рядом с ним Дин распластан на животе, простыня небрежно наброшена на бёдра и почти ничего не скрывает. Кастиэль пару раз бросает взгляд, но в этом есть что-то неправильное — предостережения Дина не трогать его, пока он спит, по-прежнему чётко сидят у него в сознании. И, оглядывая комнату Дина, его личные вещи, какими бы немногочисленными они ни были, Кастиэль лишь напоминает себе, что ему здесь не место. Дин не приглашал его осмотреть свои вещи или узнать, какие именно бороздки его рука оставила на рукоятках оружия, которое он с такой гордостью демонстративно выставил. Так что Кастиэль продолжает молчаливое знакомство с потолком — и старается не двигаться. Кровать Дина не такая уж и большая, особенно если учесть, что на ней лежат их немаленькие тела. Даже не прикасаясь, Кастиэль чувствует тепло, исходящее от обнажённого тела рядом. Кроме того, он знает, что Дин спит чутко, беспокойно и нервно (что вполне объяснимо), и Кастиэль понятия не имеет, как другие… партнёры по постели Дина справлялись с его пробуждением. Кастиэль тоже всё ещё обнажён и лежит на спине, аккуратно прикрывшись простынёй. Он не знает, что с этим делать. Одеться, пока Дин остаётся обнажённым, казалось бы, как-то неправильно. Нечестно. Он старается не думать о том, как его обнажённая кожа ощущает простыни, выглаженные телом Дина, — или о его запахе, въевшемся в подушку. Всё это кажется чужим. Ему не следовало оставаться. Всё, что он может сейчас, — это лежать и уговаривать себя не возвращаться мыслями к тому, что они сделали. Кастиэль уже не настолько наивен, чтобы верить, будто это что-то изменит. Или будто это теперь станет частью их. Скоро они выберутся из бункера, разберутся с тем, что происходит с Дином, и спишут всё на «бункерную лихорадку», жару, стресс момента. В лучшем случае. Сделают вид, что ничего не было. Кастиэль слишком хорошо знает их танец: Дин делает шаг ближе — и тут же отступает. Они двигаются по кругу, шаг за шагом, и конца у этого нет. Хотя, надо признать, этот шаг — гораздо больше, чем Дин когда-либо делал. Быть в его постели. Быть внутри него… Но именно поэтому Кастиэль вынужден напомнить себе: если шаг вперёд оказался таким большим — насколько же большим будет шаг назад? Кастиэль не готов к ответу. Он остаётся неподвижным — и молится, чтобы Дин не проснулся. Хотя бы ради того, чтобы не узнать, что будет, когда он откроет глаза. Кастиэлю, наверное, следовало бы просто принять всё как есть — и насладиться тем, что между ними было. Разве не на это намекал сам Дин? Пока мы не в себе — сказал бы он этим своим ленивым, тягучим голосом, — что в этом плохого? И в каком-то смысле воображаемый Дин даже прав. Это было хорошо, лучше, чем вообще Кастиэль мог ожидать от подобной близости. Дин был бурей — жаром, огнём и восторгом, заключённым в его обвивающих руках и бархатных губах. Грудь Кастиэля болит — гулко и глубоко, как зияющая пустота. И всё равно он цепляется за детали — вкус, прикосновения, ощущение кожи. Но всё было настолько… всепоглощающе, что воспоминания уже начали терять свою остроту. Кастиэль осторожно поворачивается на бок, следя, не тревожит ли он Дина, и наклоняет голову, чтобы рассмотреть его профиль. Вот это — он никогда бы не смог забыть. Изгиб губ, линия челюсти, веснушки, почти незаметные, рассыпанные по щекам. Дин никогда бы не простил его, если бы он произнёс это слово вслух, но он был красив. Особенно сейчас, взъерошенный и довольный, с ресницами, отбрасывающими чёрную тень на щёку. Кастиэль прикусывает нижнюю губу, а потом тянется рукой и осторожно касается его щеки. Он тёплый от сна, щетина колется под подушечками пальцев. Кастиэль ожидает, что Дин проснётся от этого прикосновения, но тот лишь нахмуривается и отворачивает голову. — Кас, я должен… — бормочет он, Кастиэль хмурится и убирает руку. — Хм? — тихо откликается он, но Дин уже напрягается, вцепившись пальцами в подушку. — Люцифер… Джек… Кастиэль может понять, почему Дину снится Люцифер, но кто такой Джек — он не знает. Возможно, охотник. Или актёр с экрана. Людские сны почти никогда не имели смысла. И всё же он пытается, тихо, почти шёпотом: — Дин… всё хорошо. Кастиэль осторожно кладёт руку ему на плечо, но Дин, похоже, даже не слышит его — погружён в собственные сны. Он собирался спросить у Дина, что тот имел в виду, когда спрашивал Сэма про свои сны, ответ Сэма был странный, а реакция Дина — странной вдвойне. Кастиэль собирался спросить о многом, прежде чем их разговор прервался... — Идеальный сосуд… — голос Дина напряжён, в нём смешались боль и гнев, — должен... Михаилу нужен его меч... Лёд пронзает позвоночник Кастиэля. Решив, что уж лучше получить удар, чем позволить Дину оставаться в тех кошмарах, что творит его подсознание. Он трясёт его за плечо: — Дин. Проснись. В ту же секунду гаснет свет. Кастиэль резко выпрямляется, тянется к ножу, который, он уверен, лежит под подушкой Дина, — как раз в тот момент, когда начинают выть сирены. Лица заливает аварийный красный свет, вода на полу в этом полумраке — кажется чёрной. Дин подскакивает, как от выстрела, нащупывая нож под подушкой — но его там нет. Он соскальзывает с кровати и тут же оказывается на ногах, лихорадочно оглядываясь. Его взгляд останавливается на Кастиэле — он не сразу понимает, что перед ним, глаза мечутся между ним, его обнажённой кожей и растрёпанной постелью, и это явно ошеломляет его. Он бледен, на оттенок светлее обычного, и Кастиэль видит, как адреналин пульсирует у него под кожей. Кастиэль переворачивает нож в руке и молча протягивает его Дину рукоятью вперёд. Дин уже в движении — застёгивает джинсы одной рукой, другой принимает нож и направляется к двери. Кастиэль, менее привычный к тому, чтобы вскакивать и одеваться в одно мгновение, запинается о брюки и бросается за ним, на ходу застёгивая рубашку, тогда как Дин свою вообще проигнорировал. Он пытается найти ангельский клинок, но не знает, куда делся его плащ — а Дин движется так быстро, что страх потерять его в этом мареве пронзает Кастиэля, и он оставляет попытки, мчится за ним. Он почти не отстаёт, вместе они двигаются по мокрому полу, рассекая поднимающийся пар. Они крадутся по коридорам, наполненным воем сирен, пока жёлтый свет мерцает и возвращается. Бункер… щёлкает, словно механизм с застрявшими шестерёнками, скрежещет, гремит — и даже Кастиэлю этот звук режет слух. Слева с треском лопается лампочка, искры шипят, падая в лужи. — Нападение? — спрашивает Кастиэль, и Дин мрачно пожимает плечами. — Что? Да чёрт его знает. Почему бы и нет, добавим это в список. — криво усмехается Дин, почти выкрикивая, чтобы перекричать пронзительные сирены. Ну, если нечто снаружи сумело пробраться внутрь, Кастиэлю, пожалуй, стоит его поздравить. Ещё одна лампочка лопается. Потом другая. И так по всему коридору, оставляя Дина и Каса в темноте, среди сыплющихся на них искр. Дин ругается, и Кастиэль резко утаскивает его на более сухое место. Для поражения электрическим током, скорее всего, нужен постоянный ток, но Кастиэль не доверяет удаче Дина так же, как и своей собственной. — Какого чёрта происходит? — рявкает Дин, в основном себе под нос, и стряхивает руку Кастиэля, продолжая идти вперёд, с яростью вглядываясь в тёмные коридоры, выискивая источник. Кастиэль оглядывается. Несмотря на невыносимую жару, вокруг всё кажется холодным и тёмным. Кажется неправильным. Оба резко поднимают головы, когда до них доносится голос Сэма: — Дин?! — Сэм! И Дин бросается вперед, перепрыгивая босыми ногами через осколки стекла. Кастиэль мчится за ним: — Дин! Дин сворачивает за угол на голос Сэма, и Кастиэль бросается следом, но стоит ему тоже завернуть — он видит лишь длинный, пустой коридор. Дин должен быть здесь. Он был прямо здесь… Аварийное освещение вспыхивает вновь, красный свет заливает пространство под низкий гул. В остальном — мёртвая тишина. — Дин! Кастиэль кричит, но единственным ответом является его собственный голос, эхом отдающийся в клубах пара. ….. Кастиэль попал в очередную петлю. На этот раз он сам мчится сквозь неё — коридор за коридором, выкрикивая имя Дина, не зная, сколько прошло времени. Все двери одинаковые, он даже не может найти оставленный как маркер галстук, чтобы вернуться в исходную точку и подождать Дина у его комнаты. Ему никто не отвечает. Даже эхо, будто приглушённое — как если бы пар пожирал его слова, едва они срывались с его губ. Всё, что он слышит, — капли воды и собственное дыхание. И низкое, вибрирующее рычание справа от него. А затем бросается влево, дёргает за одну из бесконечных дверей — любую, всё равно какую — и скользит внутрь. Захлопывает дверь за собой и с усилием разжимает пальцы, по одному, заставляя себя отпустить ручку как можно тише. Это кладовая, понимает он через мгновение, сначала в красноватом свете она показалась ему незнакомой. Он осматривается лишь для того, чтобы убедиться, что угрозы нет. Затаившись, он ждёт. Он вспоминает нож Дина в своей руке и почти жалеет, что отдал его, что не взял другой. Мог бы — любое оружие с той стены, где всё так заботливо развешано, и он точно знает: Дин бы не стал возражать — Дин может быть сложным, но не в таких вещах.        Копыта скребут по плитке снаружи, подбираясь всё ближе. Хлам в кладовой бесполезен. Его собственные силы — тоже. Клинок остался в его плаще, на полу в комнате Дина. Следующий скрежет звучит совсем рядом — он даже слышит, как существо волочит ногу через влажную лужу. Он протягивает руку и хватает кусачки. Сжимает их в руке — на всякий случай. И прямо за дверью, по ту сторону, раздаётся хриплое, утробное дыхание. Кастиэль знает — это галлюцинация. Вымысел. Благодаря Дину подтвердилось хотя бы это. Но даже порождения разума опасны сами по себе — и его уже раз швырнуло через весь коридор, как никчёмный мусор. Ему совсем не хочется выяснять, что существо здесь делает и каковы его намерения. Хотя, как для вымысла, порождённого его собственной головой, он, похоже, вовсе не умеет читать мысли Кастиэля. Он фыркает и разворачивается, и Кастиэль слышит, как его шаги затихают вдали. Но сам он ещё долго не двигается. Что-то крошечное внутри него с отчаянной ясностью понимает: он потерян. И останется потерянным всегда — пусть и не так, как сейчас. Он не может больше продолжать. Зверь знает коридоры лучше него. Скорее он снова наткнётся на него, чем на Дина. Или даже на Сэма. Он не может больше бродить один. Но если уж ему суждено остаться одному, значит, ему нужна карта. Способ отмечать каждый поворот стрелками и знаками. Только будет ли в этом толк? Или всё растворится в тумане так же быстро, как исчез его галстук с двери Дина? Кастиэль оглядывает кладовую. На первый взгляд, здесь нет ничего похожего на то, что он надеялся найти: ни старых инструментов, ни магических артефактов. Может быть, амулет, защищающий от безумия. Он принимается за дело — перебирает полки терпеливо, методично. В этом есть что-то странно успокаивающее. Но в основном содержимое кладовой — самое обычное. Старая плитка. Сломанный стул. Электрические кабели в больших катушках, сложенных друг на друга, и вёдра с засохшей штукатуркой. Кастиэль берёт одну из катушек, рассматривает. Она большая — бесконечные метры тонкого изолированного провода. В его руках — синяя, но рядом есть и зелёные, и красные. Он склоняет голову набок. Да. Подойдёт. Он осторожно приоткрывает дверь и выглядывает в коридор. Пусто. Зверя нет. Прежде чем успеет потерять её из виду, он разворачивается к двери, из которой только что вышел, и привязывает конец красного провода к дверной ручке. Завязывает крепко, надёжно — и начинает идти вперёд по коридору, разматывая провод на ходу. Он не может потеряться, если провод будет всё время у него перед глазами — и в руках. Он методично открывает одну дверь за другой, чтобы посмотреть, что за ними, и привязывает к ручкам провода нужного цвета, составляя карту. Выбеленные, бесконечные коридоры постепенно превращаются в запутанную «колыбель для кошки» — нити тянутся за Кастиэлем, пока он идёт. Но у него есть своя система, пусть и примитивная: красный — для нужд бункера: кладовая, электрощитовая, темница. Синий — для тайного: библиотека, архивы, военная комната. Зелёный он оставил для Дина: кухня, игровая комната. Гараж. Он замирает. Эту дверь он узнаёт ещё до того, как открывает её — только потому, что из-под неё клубами валит пар, такой густой, что кажется почти осязаемым. Здесь вода уже почти по колено. Сколько ещё времени пройдёт, прежде чем они утонут здесь? Кастиэль хмурится и распахивает дверь. Вода хлещет наружу, доходит ему до бёдер, и ему приходится ухватиться за перила, чтобы подняться по короткому лестничному пролёту, не потеряв равновесия. Чем выше он поднимается, тем глубже становится вода — вопреки логике. Он собирается покончить с этим. Если Сэм мог солгать в ходе ритуала, то Кастиэль знает — он солгал и насчёт воды. Он знает: это можно остановить, даже если сам пока не понимает как. Но он будет пытаться. Он бредет по океану из выброшенных на берег машин. Приливное течение струится по его босым ногам, ведёт туда, где вода уходит в разлом в полу. Над ним в потолок поднимается воронка пара. Эта маленькая трещина, этот рваный разлом в бетоне — источник всех их бед. Причина, по которой Дин так измучен. Причина, по которой Сэм... Кастиэль поджимает губы, опускается на колени в воду, чтобы нащупать край разлома, и засовывает в него обе руки. Он распрямляет плечи, собирает остатки благодати и тянет — пока бетон не начинает трескаться у него в ладонях. Крошиться. Кастиэль разламывает его, снова и снова, отбрасывая в сторону обломки, которые не падают внутрь, пока наконец под ним не начинает открываться тьма, вода кольцом уходит мимо него, исчезая внизу с влажным, гулким рёвом. Пар внезапно вздымается вокруг, будто возмущаясь его вмешательству, жалит глаза, цепляется к ресницам так, что он почти ничего не видит. Но он чувствует. И продолжает разламывать. — Кас?! Кас! Да что ты, чёрт побери, творишь?! Знакомый голос Дина прорывается сквозь туман. Его рука ложится на плечо Кастиэля. Кастиэль оборачивается, чтобы мельком взглянуть на него через плечо, но всё расплывается — пар липнет к лицу, струится по щекам, как дождь, точно так же, как он поднимается к потолку и обратно падает вниз. Точно так же, как как он поднимается и окутывает Дина. Дин кашляет, отмахивается, пытаясь разглядеть хоть что-то. Его ладонь всё ещё на плече Кастиэля — пальцы впиваются, тащат назад. Но Кастиэль чувствует, что врос в землю, пар удерживает его на месте, просачивается в лёгкие, выжигает его изнутри. Он снова линяет — тьма стекает с него, сгущается, сжимается. Он чувствует влажные перья на руках — склизкие, как плесень. Всё вокруг — чёрное. Пустое. И Кастиэль задаётся вопросом, не умер ли он снова. Дин ослабляет хватку на плече Кастиэля, пальцы соскальзывают. Он падает. Всплеск возвращает Кастиэля в реальность. Он резко разворачивается, отрываясь от зияющей чёрной дыры, которую сам же открыл. Он едва слышит, как Сэм кричит им сквозь туман. Он подхватывает Дина, приподнимая его голову над водой. Дин хрипло дышит, глаза закатились, он лихорадочно бормочет что-то, чего Кастиэль не может разобрать. И этот проклятый пар… нужно унести его отсюда… Сэм хватает Кастиэля за плечо. У него ледяные руки. — Отойдите от разлома! Это слишком опасно, — кричит Сэм, оттаскивая их назад. Кастиэль помогает, как может, поднимается на ноги, волочит Дина за собой. Все трое неуклюже спускаются по лестнице в гараже, неловко цепляясь друг за друга. Ступенек немного, но стремительный поток сбивает их с ног уже на первой, и они летят, врезаясь в стену коридора за дверью. Кастиэль успевает извернуться так, чтобы не придавить собой Дина при ударе, но и сам Дин не из лёгких — он врезается в него и в Сэма, и всех троих сбивает с ног, и они валятся на пол под грохот воды вокруг. Сэм с трудом поднимается. Кастиэль подтягивает Дина к груди, стараясь держать его голову над водой — водой, которая внезапно превращается в слабый поток, и все трое тяжело дышат. Дин одновременно и тяжёлый, и невесомый в его руках, и Кастиэль слышит его тихое, паническое бормотание, влажные пальцы судорожно цепляются за ткань полурасстёгнутой рубашки. Уровень воды резко падает, разливаясь в обе стороны по коридору. Кастиэль поднимает широко раскрытые глаза и видит, как Сэм, тяжело дыша, прислоняется к закрытой двери гаража. Глаза Сэма потемнели от ярости, его лицо почти неузнаваемо. Коридор тонет в тусклом красном свете. Вода — чёрная, по бедро, там, где Кастиэль стоит на коленях. Дин безвольно дёргается в его хватке. Стоит оглушительная тишина.