Американский оракул

Она слишком близко к цели, чтобы позволить гневу разрушить её самообладание, чтобы позволить нападению изнутри или снаружи помешать ей обрести свободу. Всё, что ей нужно сделать, — это совершить обмен. Он готов к этому, бедняга. У неё есть жалость. Но её недостаточно. ~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~~ Они втроём сидят за кухонным столом. Ну, Сэм сидит. Кастиэль и Дин, скорее, обмякли. Кастиэль — слева от Дина, волосы всё ещё мокрые, вьются и липнут к затылку. Больше ничего особо не видно — он уткнулся лбом в стол. Тем временем Дин сидит, упершись головой в ладони, и почти косит глазами, следя за каплей воды, скатывающейся по переносице. Она падает на дерево без единого звука. Он почти ничего не видит — руки обрамляют лицо, как шоры. Да и зрение всё ещё подводит: всё расплывается, двоится, и от этого в животе крутит, как на разваливающемся аттракционе после слишком большого количества жареной дряни. По крайней мере, сейчас лучше, чем было. Он почти ничего не помнит до того, как его усадили за стол — чьи-то руки поддерживали его, пока он пытался их оттолкнуть, а коридоры плыли перед глазами, полные размытых, движущихся фигур из прошлого-настоящего-будущего и странного ощущения ярких цветных линий, которые связывали их всех вместе. Пусть теперь они и поблёкли, он всё ещё видит их краем глаза. Призрачные следы других Кастиэлей, других Сэмов, других Динов и кого-то ещё снуют по кухне, наслаиваясь друг на друга, несинхронные, — словно чересчур драматичная попытка старшеклассника снять фото с длинной выдержкой. Мимо проходит до странного знакомый светловолосый парень с коробкой «Какао Пафс», и Дин щурится — Джек...? Его подступившая тошнота едва не берёт верх, когда призрак накладывается на него самого, сидящего сейчас на стуле. Он сильно сжимает переносицу, собирается с силами и отводит одну руку, чтобы взглянуть на Каса и Сэма — своего Каса и Сэма. И, надеется, только на них. Сэм, сидящий напротив, сочувственно смотрит на Дина, так что тот, должно быть, выглядит так же паршиво, как себя чувствует. — Оракульные ореолы скоро должны рассеяться, Дин, так что держись. Ты просто… — Слегка перебрал с оракульным вейпом, понял, — перебивает Дин. Он нащупывает свой кофе и делает большой глоток. Чёрный, горький и холодный. Разве Сэм не только что ему его налил? Дин не решается поднять глаза на кухонные часы, вместо этого поворачивая запястье, чтобы взглянуть на наручные, дезориентированный пропавшим отрезком времени. Тем временем взгляд Сэма, обращённый к Кастиэлю, заметно холодеет. Дин про себя отмечает, что нужно будет прижать брата позже и вытрясти из него, из-за чего он так злится на Каса. Когда они с Касом не в ладах, ему не по себе — будто снова Сэм и отец сцепились, и он не сможет расслабиться, пока они не перестанут грызться. К счастью, конфликты между Сэмом и Касом случались куда реже. — А ты как, Кас? Как себя чувствуешь? — спрашивает Сэм. — В источниках ничего нет про то, как это может влиять на ангелов. Дин косится в сторону Кастиэля, ожидая ответа. Ангел даже не шелохнулся — по крайней мере, Дин не заметил, и сейчас он очень, очень чётко ощущает локоть Каса, почти касающийся его собственного. — В порядке. Просто… темнеет на переферии, — бормочет Кастиэль, не поднимая головы со стола. Взгляд Дина цепляется за распахнутую рубашку Каса, тот всё ещё наполовину раздет, а на Дине и вовсе только промокшие джинсы. Они подсохли ровно настолько, чтобы начать липнуть и царапать внутреннюю сторону бёдер, и от этого только хуже. Сэм до сих пор не задал ни одного прямого вопроса о том, почему они в таком виде, и за это Дин про себя благодарит всё, что только можно. — Это как понимать? Что-то вроде мигрени? — уточняет Сэм. Кастиэль поднимает голову и глядит на него, прищурившись. — Я в порядке, Сэм, — повторяет он. У него тот самый сосредоточенный взгляд, которым он как будто пытается вытрясти из человека истину одним упрямым созерцанием. Несмотря на то, что Дин всё ещё пытается выудить из памяти детали их разговора о Сэме, он думает, что Сэм, примчавшийся на помощь в последний момент, поступил именно так, как обычно поступает Сэм. Сэм медленно кивает. — Что ж, давайте держаться вместе. Ждём, пока всё уляжется. Думаю, мы можем попробовать ритуал ещё раз… А если и это не сработает — я нашёл динамит. Можно снова взяться за тот камень. Дин усмехается: — Чёрт возьми, да. Он слышит хмурость в голосе Кастиэля: —Дин, мы могли бы поговорить наедине? — Кастиэль приподнимается, опираясь на локоть. Желудок Дина совершает головокружительный кульбит и словно застревает у него в горле. «Наедине» — это либо снова разговор о Сэме, либо… о том, что между ними только что произошло. А в ту сторону лежит слишком много вещей, с которыми он сам едва начал справляться, он точно не готов выносить это на публику. И уж точно не перед Касом. В общем, суть в том, что Дин сейчас ну вообще никак не может туда лезть — и им точно не нужно это обсуждать. По обнажённой шее ползёт жар, и он жалеет, что не потратил десять секунд, чтобы накинуть хотя бы одну — или сразу пять рубашек. К счастью, призрачные оракульные ореолы, заполонившие его зрение, вполне сгодятся как оправдание. — Потом, Кас, ладно? У нас всё в порядке, — бурчит он и отмахивается рукой — и тут же жалеет об этом, потому что остальная часть кухни снова попадает в поле зрения, полная размытых, движущихся фигур. Он тут же закрывает лицо рукой, отгораживаясь, и смотрит на Кастиэля. Он встречается с ним взглядом — всего на секунду — прежде чем в том же месте, где сидит Кас, появляется призрачный Сэм. Их фигуры накладываются одна на другую, и Дин вынужден отвернуться, пока его не стошнило. Поблёкшие они или нет, это двоение окончательно его выматывает. Кастиэль тихо хмыкает, и Дин ощущает, как ладонь ложится ему на предплечье — словно рассеивается туман. Та самая рука, что скользила по его коже раньше, так интимно. Прикосновение Каса мягкое, бережное, но всё, о чём может думать Дин, — это широкие ладони, сжимающие его бёдра, разводящие его, так, как он сам хотел... Дин скорее закашлялся, чем поперхнулся воздухом, и резко поднялся со своего стула. — Дин, ты… — Я сказал, что со мной всё нормально, Кас. И что у нас всё в порядке. И что нам не нужно это обсуждать. Кастиэль хмурится. Его рука медленно опускается обратно на стол. — Конечно, нет. Зачем нам это? — Что, чёрт возьми, это должно означать? — Что я устал, Дин. — Ага, ну и я тоже, — отрезает Дин, сдержанно, но уже не скрывая, что хочет поскорее свернуть этот разговор. Особенно при брате. У него зудит кожа, и он больше не в силах сидеть на месте — пусть даже видения ещё не рассеялись до конца. — Я пойду вздремну. Может, поможет стряхнуть остатки этого вудстокского трипа. А вы двое — ведите себя прилично, или что-то в этом духе. — Он машет в их сторону неопределённым жестом и щурится в сторону коридора, глядя сквозь раздвинутые пальцы. Шагов за спиной он не слышит — значит, оба поняли намёк. Он пробирается по коридорам, которые всё ещё плывут и наслаиваются друг на друга. Несколько раз останавливается просто, чтобы перевести дух, прижимая лоб к тёплой, влажной плитке и зажмуриваясь, прежде чем двинуться дальше. Его комната чертовски близко. Он идёт, ведя рукой по стене — и вообще, какого хрена здесь делают все эти провода? Он дёргает за какой-то зелёный шнур, но тут его отвлекает… он сам. Весь залитый красным, пробегающий мимо с сжатой челюстью, в тактическом снаряжении, с винтовкой наготове. Выглядит старше — с морщинами у глаз и застывшей в лице угрюмостью — и исчезает так же стремительно. Что ж, приятно знать, что жизнь у него никогда не станет спокойной. Чёрт бы его побрал. Какой в этом вообще смысл, если ничего не меняется? Если всё, что он делает — это карабкается и цепляется, чтобы остаться на том же самом месте? Он всё-таки добирается до комнаты, не вывернув желудок — уже достижение. Вместо дверной ручки его ладонь нащупывает ткань, и он понимает, что галстук Кастиэля до сих пор обвязан вокруг неё. Он сглатывает, проводит большим пальцем по мягкому, чуть потёртому шёлку. Его подмывает снять его, забрать с собой, чтобы заставить Каса прийти за ним, но Кастиэль хотел, чтобы он оставил его здесь, и он оставляет. Уровень воды в его комнате уже поднялся высоко, но он по-настоящему осознаёт это только тогда, когда видит, как она начинает подбираться к матрасу. Если поднимется ещё хоть немного — он понятия не имеет, где тогда будет спать. Хотя сейчас у него так раскалывается голова, что это уже забота будущего Дина. Он морщится, стягивает с себя мокрые джинсы, натягивает относительно сухие боксёры и осторожно забирается на матрас. Переползает к центру кровати и свернувшись, зажмуривается изо всех сил, пытаясь не дать образам наслаиваться друг на друга. Он измотан. Да, он вроде как спал, но это ощущается как бег на месте — постоянная утечка энергии, а не восстановление. Вот бы просто вырубиться — без очередной дерьмовой нарезки из будущего, без того, чтобы бесконечно тонуть в собственной голове, или… Он вдруг понимает, что его простыни всё ещё пахнут Касом. Пытается игнорировать, утыкается лицом в подушку, пытается отключиться, пока мир не встанет с головы на ноги. Но мозг не выключается. Впрочем… может, дело уже не только в мозге. Боже, сколько времени прошло? Что-то в том, что между ними случилось, было… как будто треснула скорлупа и всё нутро вывернулось наружу. И теперь, чёрт подери, обратно это уже не затолкаешь. Он думает — может, дело не в затянувшемся сухом периоде, а в самом Касе. Но… это снова ведёт его туда, в ничейную землю. Но всё, что он видит за закрытыми веками — это Кастиэль. Пылающее синевой небо его глаз, устремлённое прямо на него — так, будто он видит его насквозь, будто, может, и не нужно подбирать слова, если Кас и так видит… но что именно? Обстоятельства — в основном сработавшая сигнализация и весь этот чокнутый ореольный эффект — великолепно выручили его, конечно. Но когда он остаётся один? Лежит здесь, в том самом месте, где они с Касом всего несколько часов назад были голыми вместе? Когда вокруг не на что отвлечься, не получается уснуть… Ну. Тогда становится чертовски труднее игнорировать всё, что творится у него в голове. Дин перекатывается на спину, прижимает руки к глазам и тяжело выдыхает. Он всё ещё чувствует ломоту в теле — приятную, тёплую, из разряда «только что хорошенько трахнули», и до сих пор не может поверить, что действительно на это решился. С Касом. Хуже того — инициатором был он сам. Кастиэль вряд ли стал бы настаивать, чтобы они пошли до конца, но Дин, нет, Дину нужно было сразу сигануть в это с головой. То, как пальцы Кастиэля впивались в его кожу, то, как их бёдра идеально подходили друг другу… Он не мог ничего поделать с тем, куда уносились его мысли, ни с тем, чего ему хотелось. А уж если такая мысль пробралась в голову, что теперь — отпустить её? Так не работает. Не с ним. У Дина с сексом всё просто. Он его любит. Нет, он его обожает. Он в этом хорош, у него это в крови: почувствовал атмосферу, пошёл по наитию — и, как правило, всем от этого только лучше. Удовольствие с процентами — оргазмы, засосы, и ещё один раунд. Тем более он был готов к тому, что всё может пойти не так. Он мог бы всё остановить — они могли бы просто подрочить друг другу — и всё. Он вспоминает, как мельком увидел себя в зеркале в ванной: полураздетый, раскрасневшийся, с диким, затуманенным взглядом — таким, какой бывает только во время секса, джинсы сбились к бёдрам. На ладонь капнул холодный, скользкий лубрикант, и он увидел, как рука дрожит. Неужели он действительно делает это? С Касом? Это было глупо, и не то чтобы не страшно, и Дин никогда бы не позволил парню трахнуть себя, но вот он здесь, готовый отдаться, потому что всё, о чём он мог думать в ту секунду, когда впервые увидел член Кастиэля, твёрдый, напряжённый ради него — это глухое, первобытное, сносящее башню желание почувствовать его внутри себя… Он трахался так только с Лизой и той дикой девчонкой из бара в Талсе, но даже с ними это не шло ни в какое сравнение с тем, как это было с Касом. Он вздрагивает и мысленно умоляет свой член угомониться. То, как Кастиэль на него смотрел, — от этого будто что-то распускалось у него в груди. Это ощущается… неправильным, непривычным — после стольких лет, проведённых на безопасной дистанции от всех. Пульс учащается, во рту пересыхает, и хуже всего то, что он вовсе не настолько глуп, чтобы не распознать это тёплое, трепетное чувство. А теперь прибавить к этому прекрасному уровню саморефлексии то, что их с Касом секс в библиотеке не был видением будущего — это уже случилось, и не раз, а дважды, по сути, меньше чем за сутки? Дважды ещё можно списать на случайность, как-то отмахнуться. Но если будет третий?.. Одна только мысль об этом заставляет его вспотеть. Он до сих пор слышит в голове хриплый голос отца — те мимоходом брошенные замечания, которые он впитывал так же, как и всё остальное, что перенимал от него, взрослея. Бесчисленные косые взгляды, и подколки, которые он получал на протяжении десятилетий уличной жизни и шатаний по барам, «с таким лицом…» или всякое дерьмо насчёт его рта. Он всё это собирал, плотно сжимал в кулак и выплёскивал обратно на окружающих — потому что если уж он не может контролировать, как он выглядит, то, по крайней мере, может контролировать, как он это преподносит. И, чёрт подери, он охренительно хорош в этом. С возрастом стало проще. Он уже не тот парень двадцати с небольшим, вечно с парой шотов внутри и желанием что-то кому-то доказать. Теперь он не притягивает к себе столько внимания, как раньше, и это вполне устраивает его. А может, что-то в нём действительно сделало это из упрямства, наперекор самому себе — типа, если уж трахаться с парнем, то идти до самого конца. Может, он просто задолбался ходить вокруг себя на цыпочках. Ему вроде как нечего никому доказывать (ложь), разве что, самому себе — он, мать его, Дин Винчестер, и чего ему бояться — члена, что ли? (Ответ: он боится до хрена всего. И этот страх с прочим дерьмом составляют, наверное, 75% от него самого — но он всё-таки вырос как личность и сумел отвоевать себе оставшиеся 25%). Разумеется, он вполне осознавал, что Кас время от времени на него посматривал. Как и многие другие. В этом не было ничего удивительного — Дин постоянно был рядом, а Кастиэль прошёл ускоренный курс человечности в рекордные сроки. Конечно, у него могли случиться пара неуместных стояков на не того парня. А уж при всей своей показной браваде, Дин первый признает: он определённо, безо всяких сомнений — не тот парень. Вот оно — они просто остановятся. Это был всего лишь эксперимент под кайфом — он выпустил пар самым знакомым и понятным ему способом. Они всё обговорят, снова войдут в привычный ритм, и Дин, конечно же, забудет, как член Каса ощущался у него в… руке. Ага. Конечно. В руке. Хотя для начала ему придётся как-то убедить свой собственный член успокоиться, потому что чёрт возьми. Дин с раздражённым фырканьем ёрзает, перекатывается на бок и зарывается лицом в подушку — чтобы, наконец, открыть глаза. Кто бы мог подумать, что веки могут уставать просто от того, что ты пытаешься их держать закрытыми, будто это какая-то странная мышца? Он лихорадочно внушает себе, что подушка не пахнет определённым ангелом, когда в дверь кто-то тихо стучит. Она со скрипом приоткрывается ещё до того, как он успевает ответить, и он раздражённо рычит: — А зачем тогда надо стучаться, а? Мог бы хотя бы дать человеку возможность, ну не знаю, одеться. — Извини, — отзывается Сэм, тяжело опускаясь на край кровати, ботинки хлюпают по полу. Дин, даже не глядя, показывает ему средний палец и заранее отползает подальше, чтобы не скатиться к нему, когда кровать закономерно просядет под весом брата. Но она едва прогибается. Дин прищуривается сквозь пальцы, но ореолы, кажется, рассеялись, и он осторожно опускает руку. — Если ты намочишь мне простыни… — угрожающе бурчит он. — Принёс тебе еды, — Сэм протягивает ему тарелку, как будто в знак примирения, и Дин хмуро смотрит на неё, прежде чем взять. Вместо того чтобы скрутиться, желудок у него откликается урчанием на запах, и он с трудом подтягивается, садится и начинает ковыряться вилкой в щедро намазанном маслом тосте и яйцах. — Круто. Но когда он садится, замечает миску и зажигалку рядом с Сэмом. Дин стонет и с раздражением отодвигает теперь уже ставший прозрачным жест мира на тумбочку, вилка звякает о керамику. — Сэм, серьёзно, я до чёртиков задолбался от этого будущего. — Я знаю, знаю. Но… те последние ритуалы, что мы проводили? Мне кажется, ангельская сила Каса всё сбила. Я так и не погрузился полностью, не по-настоящему. А ты? Дин колеблется. — Это было… по-другому, да, — нехотя признаёт он. По-другому — в смысле, ему даже больше понравилось, но у Сэма, как правило, всегда есть какая-то цель, к которой он подводит, так что Дин пока позволяет. — Я просто подумал, что мы могли бы попробовать ещё раз. Ты бы смог спросить про свои сны, как хотел. У Дина неприятно скручивает живот — но на этот раз дело не в головокружении. Он уже понял, в чём суть этих снов, — но, может, есть способ обойти детали или найти другой путь. Его рука сжимает простыню, в памяти вспыхивают искры, выжигающие символы на мёртвой металлической коробке, точно по его размеру. Он с трудом подавляет подступающий ужас — и почти онемелое облегчение. Будто это наконец снимет груз с плеч, прекратит гул в голове, позволит просто отпустить — и дать двери распахнуться... — Это… — он прочищает пересохшее горло. — Сэм… это не просто сны, понимаешь? Это… это моё будущее. Я не знаю, как это остановить. И чёрт возьми, я не понимаю, ни причин, ни в каком порядке всё это происходит — но… всё, что я вижу — всё плохо, Сэм. Всё до единого. Сэм внимательно смотрит на него. Дин ждёт вопросов, тревоги, хоть чего-то — но Сэм просто проводит ладонью по затылку. — Ну ты же понимаешь, что в этом есть логика, да? Вдыхать пар. Стать оракулом. Когда ты полностью вознесёшься, выбраться отсюда вообще не будет проблемой — ты ведь уже будешь знать, как мы это сделаем. Дин смотрит на него, прищурившись в замешательстве. — То есть ты просто… нормально ко всему этому относишься? Сэм выдыхает короткий смешок, зажигалка щёлкает — он поджигает чашу. Дин недовольно машет рукой: — Сэм, хорош, давай отложим это на завтра. — Если только пар не утопит нас во сне, конечно. — Сэм возражает. Это почти насмешка, глаза прикрыты. На какое-то резкое, тревожное мгновение Дин его даже не узнаёт. — Ну же, это же просто. В источниках сказано, что после пары сеансов с одним и тем же человеком даже не нужно произносить вопрос вслух. Это больше похоже на... синхронизацию сознания, на то, что мы видим одно и то же. И Дину это ни разу не нравится — потому что прямо под поверхностью его сознания находится целая куча вещей, которыми он ни за что не хочет делиться со своим младшим братом, из всех возможных людей. И это даже не считая того, что спрятано глубже… а это он не хочет показывать вообще никому. — Да ни за что, категорическое «нет» коллективному сознанию... Но дым уже проникает в лёгкие Дина, и он хватается за пустоту, снова ускользая. Сэм наклоняется к нему сквозь серую пелену, берёт его за руки, словно с другого конца вселенной. Его пальцы ледяные. — Чего ты такой холодный, Сэмми… тут же градусов сто… — бормочет Дин, но Сэм просто шикает на него. Сэм глубоко вдыхает, но на этот раз не закрывает глаза — смотрит прямо на Дина. Голова Дина безвольно склоняется набок, но он смотрит в ответ, так же прямо, не отрывая взгляда. У Дина то и дело плывёт перед глазами, как будто дождь размазывается по лобовому стеклу, но Сэм не ошибается. Дин не погружается. И Сэм — тоже. Они не говорят вслух, но Дин видит — между ними тянется связь, сплетая их сознания в одно целое. И то, что Сэм говорил о синхронизации, внезапно обретает ясный и совершенный смысл. Сэм приближается в его сознании, и границы между ними слегка размываются. Нет. Не Сэм. Определенно не Сэм. Дин тянется вперёд, видя и не видя одновременно, проникая глубже. — Прости за обман, Дин, — произносит Сэм, и, хотя его губы не двигаются, Дин видит, как он говорит. Голос у него напевный, текучий, одновременно знакомый и чужой — и Дин вдруг понимает: это не Сэм сидит перед ним на кровати. Сэм снаружи. Сэм в безопасности. Сэм беспокоится до одури, и Дин не видел его уже много-много дней, Сэм… — В безопасности, — вновь отзывается Сэм твёрдым кивком, словно он — они? — словно он знает, что именно это слово сейчас вертится у Дина на языке. Дин хмурится, крепче сжимая руки Сэма-не-Сэма, но кто?.. Под его пальцами эти руки меняются — и сам Сэм тоже меняется, становится меньше, тоньше. Изящные пальцы, обкусанные ногти, покрасневшие по краям. Дин поднимает взгляд по этим птичьим рукам — и видит, как напротив него сидит женщина. Молодая, темноволосая, дымок завивается вокруг её лица изящно и плавно — и он её узнаёт, понимает: не-чирлидерша, не-Кас, влажная фантазия из душа — и… Как он вообще мог перепутать её с Сэмом?? «Иллюзия, Дин». Её губы не двигаются, но он слышит её — шёпот в глубине его сознания. «Прости, я не могла это контролировать». В её речи — негрубая, чуть гортанная манера произносить гласные, что-то до боли знакомое. Этот выговор напоминает Дину о заправке или местной закусочной в городе, о стариках, ворчащих над чашками дешёвого кофе. Они внезапно остаются совершенно одни, сидят напротив друг друга, скрестив ноги, в самом центре его кровати. Это — измятый остров простыней, а чёрная вода медленно разливается вокруг, как плоские траурные знамёна. Морской туман окутывает их мёртвой, приглушённой тишиной. Она откидывает длинные волосы за плечо, почти машинально гладит их, прежде чем нарушает молчание: «Понимаешь, я была не совсем… собой, когда защита пала. Я искала утешения, и оно было… прямо у тебя в голове, в твоём образе брата. Сэма. Это был… рефлекс. И как только образ появился, всё остальное пришло само собой. Ты ведь так хорошо его знаешь…». Дин чувствует, что она говорит правду — чаша, связывающая их, точна и неумолима, как цепи. Но что ещё он может сказать? «А, ну конечно, всё нормально, ты всего-то прикидывалась моим братом несколько дней, замечательно, копалась у меня в голове…». — Должен сказать, леди, это чертовски меня бесит, — выдавливает он. Она слабо улыбается. «О, я знаю. Здесь ты тоже не можешь лгать». — Так что тебе, чёрт возьми, нужно? Что ты вообще за тварь? «Тварь? Я медиум. Оракул. Или была ею, давным-давно. Часть всего этого». Она обводит рукой пространство вокруг. — Ты была хранителем знаний? Она бледнеет: «Нет… нет, никогда. Я не была одной из них. Я имею в виду бункер. Здесь». Дин хмурится, уже открывает рот, чтобы что-то сказать, но она наклоняется вперёд, обхватив его руками: «Мне нужна твоя помощь. Ты же охотник, правда?». Прежде чем Дин успевает спросить, какое это вообще имеет отношение к делу, через его тело проносятся горькие годы полужизни и боли, — боль не его, чужая, с иным привкусом, — и она впитывается в него, десятилетиями пустой тьмы внизу, где вода была ей единственной спутницей. «Я хочу быть свободной, разве ты не понимаешь? Я так долго была здесь в ловушке. Ты охотник. Ты знаешь, как помочь, ты не такой, как они…». — Так ты что, призрак? У тебя незавершённые дела или типа того? «Я не уверена, Дин. Но я знаю, что ты можешь мне помочь». Она сжимает его руку и наклоняется достаточно близко, чтобы поцеловать в щёку — помада размазывается по коже, как алый порез. Она проводит пальцем по дымящейся чаше, соскребает пепел и размазывает по его шее, по губам. Горечь жжёного остаётся на языке. Её глаза впиваются в него. — Голос. Уста, — тихо шепчет она, и Дин не может пошевелиться, пока её палец скользит вверх, оставляя тёмный след на его лбу. — Разум… — Он слышит низкий голос Кастиэля в своей голове, те же самые слова, только тогда они звучали как благословение, были сладкими, а не горькими. Подготавливает их, как сосуд. Чтобы открыться и принять. Краем глаза он видит, как её рука опускается и ложится ему на обнажённую грудь. Обломанные ногти впиваются в кожу. — И сердце, — шепчет она — и разрывает их связь. Серая пелена обрушивается на него и уносит с собой, швыряя вниз, как камень назад — в его собственное тело. Дин с кашлем выдыхает дым из лёгких, и от головокружения комната начинает крутиться — набок, вверх дном, наизнанку. Он чувствует себя оторванным от мира, одиноким — в самом холодном, самом пустом смысле этого слова. Он тяжело дышит и смотрит в изумлении на не-Сэма, на неё, сидящую на его кровати, и чувствует себя обнажённым. Рядом звонит телефон — или он звонил всё это время? Звук то появляется, то исчезает, пульсируя на границе восприятия. Телефон громко дребезжит на прикроватной тумбочке, и, не сводя с неё глаз, он тянется за ним. Он только сейчас, прислушавшись, осознаёт, что это рингтон Сэма — какая-то дерьмовая эмо-песня, под которую Сэм однажды хандрил. Когда он смотрит на экран, тот забит пропущенными вызовами и сообщениями — имя Сэма появляется снова и снова. Она тянется мимо него и смахивает телефон — он падает со всплеском. — Чёрт возьми, леди… — Неважно. Вставай, — говорит она, соскальзывая с края кровати. — Эй! Послушай, если ты хочешь, чтобы я тебе помог, должен сказать: не лучшее начало... — Его ступни внезапно с плеском погружаются в воду, и он осознаёт, что уже стоит. Ровно как она приказала. По животу пробегает ледяной холод. — Ну хоть дай мне одеться… — он отчаянно медлит, потому что, несмотря на все усилия, продолжает идти вперёд, будто вне своей воли. Разговаривать — единственное, что у него получается. — Мой пистолет, или нож, или… Кастиэль, он может помочь… Она резко разворачивается к нему, как будто она не вдвое меньше его. Свет мигает. — Нет. Дин поднимает обе руки. Она хмуро смотрит на него снизу вверх, но, кажется, немного успокаивается. Вода вокруг неё даже не шелохнулась. Она выдыхает, успокаиваясь. — Тебе это не нужно. — Окееей. Ладно. Может, ты всё-таки расскажешь, с чем именно нужна помощь, а я… Теперь они уже в коридоре, и Дин — в одном нижнем белье и с быстро нарастающим чувством тревоги. Не то чтобы он не мог связать двух слов, но говорить становится всё труднее по мере того, как он следует за женщиной через коридоры, увешанные разноцветными проводами, — и всё труднее сохранять спокойствие, когда они подходят к лестнице в гараж и поднимаются по затопленным ступенькам. Вода поднимается вокруг него. В нос ударяет запах горелого олеандра, обжигает глаза и просачивается в лёгкие, пока он не начинает ощущать, как этот запах выходит с каждым выдохом — через рот, через нос. Он стекает с кончика его носа, с влажных губ, с расслабленных пальцев. Он моргает — и рёв стремительно несущейся воды заполняет его уши шипящей статикой. Она исчезает в чёрной пасти разлома, и он следует за ней. Падающая вода расступается, как занавес, и Дин видит высеченные в камне ступени, ведущие вниз, во тьму. Она спускается так, словно знает каждую ступень. Дин идёт медленнее, но не останавливается. Глубже внизу воздух становится жидким, влажным и душным. Дин не знает, стекает ли по его коже пот или конденсат с каменного потолка, но он весь насквозь мокрый. Он моргает, выгоняя воду из глаз, и замирает, когда замечает — должно быть, это охранные печати: длинные светящиеся линии, вырезанные в стене. Что-то внутри него яростно требует внимания. Пар становится гуще. На другом конце пещеры тлеют ямы с углями, на которые капает вода — она шипит, и серыми клубами поднимается в воздух. Дин бесконечно спускается вниз, с ощущением, будто его мозг сместился с оси. Сэма нигде нет. Сэм вне досягаемости. И Кастиэль… Кас не нашёл бы выход даже из бумажного пакета, хотя Дин сейчас и не может вспомнить почему. Но он знает: Кас — это всё. Кастиэль — единственный, кто заметит, что он пропал. Но Кастиэль уже давно позаботился о том, чтобы не иметь возможности найти Дина. Он вспоминает архаичные енохианские письмена, извивающиеся по его рёбрам на рентгеновском снимке. Помнит, как странно его переполнило осознание того, что они — под кожей. Ту непонятную боль от потери внимания Кастиэля — даже тогда. Дин медленно проводит рукой по груди, по выпирающим рёбрам, и ему кажется, будто он чувствует письмена сквозь кожу — священный шрифт Брайля, растраченный впустую под неграмотными пальцами. По мере того, как они спускаются всё ниже, стены лестницы покрываются неровными скальными образованиями. В отличие от аккуратно высеченных ступеней, стены остались нетронутыми — массивные сталактиты… сталагмиты? Он так и не научился их различать. Они растут беспорядочными скоплениями. Один особенно подходящий — всего в нескольких шагах, и с каждым движением он всё ближе. Крепкий, туповатый, но всё же достаточно острый для его целей. Главное — не слишком острый, иначе единственный план, который у него хоть наполовину сформировался, закончится раньше, чем начнётся. Если Кастиэль потерян, Дин собирается указать ему направление. Всё, что он может сейчас, — это надеяться, что Кас смотрит. Ему трудно сохранять контроль над собственными мыслями, её магнетическое притяжение тянет его ноги вперёд и наполняет голову туманом. Но пока он движется в нужном ей направлении, его сознание ещё не полностью затуманено. Пока нет. Он сомневается, что она даст ему ещё один шанс. Дин собирается с силами, подходя ближе, пытается сохранять расслабленность, пытается игнорировать навязчивое чувство необходимости идти вперёд, следовать за ней, которое не даёт ему покоя. И он резко бросается в сторону, разворачивая тело так, чтобы удариться грудью о зазубренные камни. Удар пронзает его бок вспышкой боли, разрывает голую кожу, и ноги Дина соскальзывают с мокрых ступеней. Он почти летит вниз головой через край лестницы, едва успев зацепиться — и оседает на ободранные колени, рассыпая вниз мелкие камешки, глядя в пустоту широко раскрытыми глазами. Он лихорадочно отползает от края, судорожно хватая ртом воздух, и надеется всеми силами, что не проткнул себе лёгкое, раскалённая боль в боку не внушает особой уверенности. И всё же он едва удерживает злую ухмылку. Его мысли блуждают, а пар проникает в промежутки между ними, заполняя его до краёв. — Дин, — доносится до него издалека, когда она оборачивается к нему, и её глаза блестят, как пар над озером. Почти с жалостью. — Ты не сможешь сломить принуждение. И это похоже на правду если судить по тому, как он уже пытается подняться, таща себя за ней, даже несмотря на то, что каждое движение заливает края его зрения багровыми вспышками. Рваная полоса на боку уже темнеет, приобретая тревожный фиолетовый оттенок, кровь медленно капает, завихряясь в воде, пот струится по коже. Хорошо, что принуждение было не тем, что он пытался сломить. ~>~>~>~>~>~>~>~>~>~>~>~>~>~> Дин стоит на краю её бассейна, и воды оракула жадно облизывают его ступни. Он слабо светится, на дне каким-то образом горят угли. Тогда она подходит к нему, хватаясь за его челюсть. — Спасибо, Дин. Она целует его в щёку — почти целомудренно. Острая боль в боку уходит на задний план, превращаясь в смутную красную пульсацию, мягко вспыхивающую с каждым вдохом. Она позволяет тонким накидкам соскользнуть с плеч и набрасывает их на него. Полупрозрачная серая ткань шуршит по его обнажённой коже вместе с её пальцами — прикосновение, столь же прощальное, как её губы. — Надеюсь, тебя когда-нибудь спасут с этого поста, — её голос режет слух, шипящей, жгучей статикой. — А мой, будь уверен, точно окончен. Он заходит в воду. Жжение постепенно утихает, по мере того как она поднимается до его бёдер. Бледно-серая ткань завивается вокруг него, уже ставшая прозрачной от воды — сначала прилипает к коже, а затем всплывает и расстилается вокруг, пока он входит всё глубже в бассейн. Вода кажется плотной, живой вокруг него. Она не позволяет ему утонуть. Вместо этого он ложится на спину, глядя вверх — на неровный, высокий потолок, затянутый вязкими облаками пара. Нить света, просачивающаяся через треснувшую охранную печать, преломляется в мгле, частицы пляшут, как пылинки, и он отстранённо думает, что вот оно. Землетрясение. Та самая незначительная, пустяковая трещина — через неё она выбралась. Через неё он сюда попал. Пар клубится вокруг него, тяжело стелется по коже, оседает каплями на ресницах, дрожащих над пустыми, ничего не видящими глазами. Будущее растворяется в памяти, та — в настоящем, настоящее — в прошлом. Всё это просачивается в глаза и рот, настаивается в груди. Выталкивает воздух из обожжённых лёгких. Сжимает сердце тугим кольцом. И, оставшись один в темноте, сырости и тумане, Дин начинает видеть. Всё, если быть более точным. Проходит совсем немного времени, прежде чем он кричит.