Американский оракул

Око бури на какое-то время оставляет бункер тихим, как вымерший город, но все понимают: это не затишье, это напряжённое ожидание худшего. Под поверхностью всё меняется. Системы дают сбой. Проводка искрит. Ритуалы приносят плоды. Привычный порядок вещей рушится. Она рвёт свои цепи, а он погружается в туманное небытие. ---- На переферии зрения Кастиэля медленно проясняется, тяжесть медленно сползает с его плеч. Он вдыхает — скорее ради самой этой ясности, чем ради воздуха. Он один на кухне. Сэм ушёл вскоре после Дина, но ещё до того, как у Кастиэля прояснилась голова достаточно, чтобы выносить его рядом. Нервы были на пределе, всё внутри скисало. Ему всё равно скоро придётся его найти. Как бы ни был убеждён Дин, Кастиэль чувствует: с Сэмом что-то не так. Он бы пошёл за Дином, но сама эта мысль — такая же кислая. «У нас всё в порядке». Сказал тогда Дин. Кастиэль повторяет это про себя, позволяет словам с горечью перекатиться по языку. Он знал, к чему всё это приведёт, и всё равно позволил этому ранить себя. Всегда дурак, когда дело касается Дина Винчестера. С самого начала Кастиэль подыгрывал: каждый раз отряхивался, поднимался и снова вступал в их игру. Даже когда казалось, что он застыл в анабиозе, он видел, как с каждым раундом он продвигался вперёд — пусть и на миллиметры. Но следующий удар всегда оказывается сильнее предыдущего. Всегда одна и та же строчка из одного и того же припева: он находит Дина в оке своей бури. Но око уходит быстро, и всё остальное снова сметает их с ног. Сметает его. (Мысль, может быть, эгоистичная, но… разве он не заслужил хотя бы одну такую?). И всё же он позволяет себе задуматься — всего на миг. О новой, захватывающей дух памяти — о тёплой коже под его ладонями, о том, как Дин поддавался ему так же легко, как поддавались его мягкие губы. О том, как Дин притягивал его к себе с такой близостью, обнимая лицо руками, которые Кастиэль знал до каждой веснушки, — будто это было чем-то привычным, естественным между ними. Кастиэль медленно выдыхает, будто может выдохом вытеснить тепло, разливающееся в его груди. Это ничего не значило. На самом деле — нет. Это было всего лишь очередным витком эскалации, а не тем возвышением, к которому он — за неимением лучшего слова — стремится. Потому что, какими бы они ни были, кем бы ни становились, хорошо им не бывает. А Кастиэль не может играть по невидимым, нестабильным правилам, которыми Дин отказывается с ним делиться. Он и сам-то не всегда уверен, что сам Дин их знает — тот весь состоит ослепляющего огня и голого инстинкта. Возможно, пути вперёд попросту не существует. И разве сейчас они не просто причиняют друг другу боль? Если Дин действительно не способен на это. Если в нём этого попросту нет. Если они с Кастиэлем лишь продолжают гладить ушиб, которому не дают зажить. Дин не скажет ему остановиться. Если бы собирался, сделал бы это давно. Дин должен понимать, что это изменит между ними что-то фундаментальное, и всё же он не отпускает. Не разрывает эту связь. Не отталкивает ту часть Кастиэля, даже если она выворачивает того наизнанку — пытается дотянуться и не может. Если бы Кастиэль был хорошим человеком, он бы снял с Дина этот тяжёлый груз — свинец собственного сердца. Но он и хорошим ангелом не был, не говоря уже о человеке, и сейчас он не чувствует в себе особого милосердия. Обычно Кастиэль просто пережидал бурю, ждал, пока Дин обретёт равновесие. Он давал ему пространство. Но сейчас, вот так — отсюда не сбежать. Ни окон, ни выхода, только наглухо закрытые двери и полузатопленные коридоры. Но даже в замкнутом пространстве Дин смог бы — и, если бы захотел, точно бы сделал так, чтобы их пути не пересекались вовсе. Кастиэль шумно выдыхает. Он упирается лбом в ладонь. Он пытается удержаться за что-то хорошее, но воспоминания уже ускользают, становятся недосягаемыми. Нужно просто разобраться с этим бункером — найти ключ, или предохранитель, или защиту — что бы там ни было. Разобраться, и когда двери откроются, всё остальное само встанет на свои места. Кастиэль больше не будет давить. Но сначала ему нужно найти Сэма и вытащить наружу то, что тот скрывает. Ему не нужна помощь Дина. Не нужна его поддержка. Он — ангел. Он осаждал сам ад. Это не может быть настолько сложно. Так почему же это — сложно? Кастиэль сжимает челюсть и поднимается на ноги. На полпути через кухню в сознании Кастиэля вспыхивает нечто — след искр и мерцающий, до боли знакомый свет. Дин. Не молитва — ни намеренная, ни случайная. И не призыв. Кастиэль просто внезапно чувствует его присутствие. Почти десять лет прошло с тех пор, как он наложил защиту, скрывающую Дина и Сэма от ангельского восприятия — даже от своего собственного. Если защита не дала сбой, значит, что-то не так в самом Дине. Но едва эта сверхновая вспышка Дина загорается в сознании Кастиэля, как тут же гаснет. Его свет становится приглушённым и тусклым — и что-то в Кастиэле вспыхивает в ответ. Кастиэль пытается дотянуться до него, но что-то густое, тёплое и влажное встает стеной между ними, отрезает даже эту связь. Он налегает сильнее — и замечает отблеск, выныривающий и исчезающий на периферии его зрения. Этого едва хватает, чтобы удержать след, но Кастиэль не собирается его отпускать. Всё остальное — ссоры, обнажённая кожа и откровения, раздражение — всё это исчезает, пока он мчится по затопленным коридорам. Плывущий ящик ударяет его по голени, но он решительно следует за своими цветными проводами. Они запутанные и извилистые, но он знает карту, которую сам составил, и она приведёт его к Дину. Кастиэль летит по коридору за коридором, едва касаясь пальцами проводов, удерживающих его в реальности. Синий, потом зелёный, слева направо, он идёт за зелёным — до самого конца. И затем — последний поворот направо, и Кастиэль, поскальзываясь, резко останавливается. Вода плещется у него по голени. Впереди, на всём протяжении маршрута, провода изорваны. Они свисают, выдранные из стены, спутанные в пёструю связку рваных жил. В твёрдой облицовке — глубокие борозды от когтей. Зверь. Кастиэль может повернуть назад — его нити всё ещё ведут обратно на кухню, не прерываясь. Но впереди, в темноте коридора, эхом отдаётся тяжёлое, хриплое дыхание зверя, густое, смрадное, дрожащее в чёрной воде. Но он также чувствует, что Дин впереди. Кастиэль делает шаг вперёд. За поворотом коридора зверь втягивает воздух хриплыми, обжигающими паром вдохами. Он расхаживает по воде, взбивая её в пену, и разворачивается, будто по сигналу, вперяя в Кастиэля бездонный, бусинчатый взгляд. Кастиэль не убегает. Не в этот раз. Зверь не воет, не кричит, не разносит ярость эхом по плитке. Он просто бросается. Он врезается в Кастиэля — влажная шерсть и напряжённые мускулы сталкиваются с человеческой плотью, подкреплённой ангельской яростью, — и оба они с грохотом врезаются в стену. Пыль обжигает глаза Кастиэля. Кастиэль рычит, прижатый к разбитой плитке. Они оба напряглись, упёрлись друг в друга, и лишь одно в этом по-настоящему неизбежно — это противостояние не может длиться долго. Он должен был подумать, прежде чем бросаться вперёд: он до сих пор не знает, по каким правилам действует зверь. Даже клинок, способный убивать ангелов, не сделал ему ничего… Всего лишь отвлекающий маневр. Но опасный. Клыки царапают его скулу, и Кастиэль кряхтя от усилия, толкает сильнее. Есть тут правила или нет — сейчас зверь либо материальный, либо нет. Единственное, что он знает наверняка: тот может ранить его. А значит, будь он проклят, если не сможет ответить тем же. Кастиэль поднимает изнутри своё раздражение, превращает его в силу, упирается пятками в грудь зверя и изо всех сил отталкивает. Тот валится назад. Оба с плеском падают. Кастиэль уходит под воду, мутная взвесь застилает ему обзор, свет из коридора дико преломляется в тусклой, грязновато-синей воде, прежде чем он, вслепую карабкаясь, поднимается на ноги. Он сплёвывает воду и снова встаёт в стойку. Зверь делает шаг вперёд — сначала один, потом ещё один, — и теперь внимательно его изучает. По крайней мере, Кастиэль заставил его быть осторожным. Он усмехается мрачно, когда тот нависает над ним. Зверь откидывается назад, собираясь ударить. Кастиэль напрягается, готовясь принять удар. И вдруг — оглушительный, абсолютный звук, как если бы гигантский колокол разнёсся по бункеру, проносясь не просто эхом, а с такой силой, что Кастиэль чувствует его всем телом, болезненно, до самого нутра. Зверь, должно быть, чувствует его тоже — он резко дёргается, оглядывается, воет в пустоту, будто пытается найти источник звука, даже пока эхо всё ещё гремит вокруг. И даже когда оно стихает, у Кастиэля в ушах продолжает звенеть. На миг наступает пауза — между затуханием звука и тем, как зверь снова поворачивается к нему. Влажная, ватная тишина коридоров бункера становится почти желанной. Только гул красных ламп и капли, падающие в воду. Конечно, это не могло продлиться долго. Зверь наносит удар. Кастиэль пригибается. Он вне досягаемости — почти. По лицу распускается длинный разрез, вспыхнувший красным, кровь стекает к губам, и он сплёвывает уже не воду, а кровь. Существо дёргается, его ноздри раздуваются, чёрные бусины глаз сосредоточенно впиваются в Кастиэля, пока кровь стекает по его подбородку. Он бросается вперёд. Кастиэль бьёт его пяткой в колено, прерывая движение. И всё же инерция сталкивает их снова, когда он спотыкается. Горячее дыхание обжигает лицо Кастиэля — приторно-сладкое и гнилостностое. Всё, о чём он может думать — это то, что за зверем, за этим топорщащимся, ничтожным сгустком шерсти и костей — Дин. Теперь они почти на одном уровне. В пределах досягаемости. Кастиэль отводит кулак назад с рыком раздражения и со всей силы вбивает его в глаз зверя. Чувствует, как костлявая дуга глазницы резко соскальзывает под кожей, как округлая желеобразная масса поддается — и зверь воет. От этого воя дрожат стены. Он яростно размахивает лапами в ответ, и Кастиэль отскакивает назад, когда его рубашку рвут острые когти. С его пальцев капает вязкая субстанция. Он поднимает руку, в изумлении уставившись на неё. Доказательство того, что это существо можно ранить, капает в воду у его ног. Что он может его ранить — без сил, без ангельского клинка. Он не знает, почему теперь всё иначе, но больше не позволит ему стоять у него на пути ни секунды. Копыта с шумом разбрызгивают воду, и взгляд Кастиэля тут же возвращается к зверю, несущемуся прямо на него. Кровь окрашивает пенящуюся воду в мутно-розовый цвет, когда они снова сталкиваются. На этот раз он позволяет зверю сбить себя с ног, используя всю его мощь и инерцию, чтобы поддаться этому движению и развернуться вместе с ним. Они с грохотом врезаются в стену. Плитка разлетается вокруг, словно разбитый нимб. Пока осколки сыплются вниз, Кастиэль хватается за один и с силой вонзает его в сторону оставшегося глаза зверя. Тот дёргается, и он соскальзывает — осколок скребёт по тупой морде, керамика скрежетом проходит по зубам. Челюсти зверя смыкаются и вгрызаются Кастиэлю в руку. Сдавливая в себе крик, Кастиэль пытается вырваться из его пасти, бьёт локтем по морде снова и снова, извлекая максимум из временного преимущества. Но его надолго не хватает — зверь с рёвом поднимает его в воздух. Кастиэль ударяется о потолок, разбивая лампочку и разрывает то, что осталось от его собственной карты, отчаянно цепляясь за что может. Всё поддаётся слишком легко. Зверь прижимает лапу к голове Кастиэля, когда тот с шумом падает в воду, вдавливая его глубже под поверхность. Его челюсть с глухим ударом бьётся о кафель, в глазах на миг темнеет, а рот наполняется водой — солоноватой, горькой, с примесью крови зверя. Он чувствует, как она попадает в лёгкие сосуда, и вынужден сдержать рефлекторный вдох — теряя на это секунду, которой у него нет. Хватка зверя — массивная и крепкая, когти впиваются в его голову, удерживая и давя вниз, пока кровь гулко стучит в черепе. В этот кристально ясный миг Кастиэль понимает: он может умереть здесь — захлебнувшись под двумя футами воды в собственном доме. Вода вокруг снова содрогается от того же грохочущего удара — звук проносится сквозь всё и заставляет зубы Кастиэля дрожать в челюсти. Хватка зверя на его голове слабеет — совсем немного, но достаточно, чтобы он это почувствовал. Кастиэль, уловив этот шанс, издаёт приглушённый, захлёбывающийся под водой вопль ярости и паники и судорожно тянется, пока не нащупывает лапу зверя. Он вцепляется и тянет изо всех сил, пока под пальцами не рвутся мех и плоть, но зверь лишь рычит в ответ и приподнимает его голову — чтобы тут же снова вдавить в пол. Кастиэль на мгновение теряет сознание. Он шарит рукой в поисках плитки — это уже срабатывало, — но под ладонью оказывается лишь один-единственный во всём этом чёртовом коридоре гладкий, неразбитый участок стены. Тогда он сделает себе новый. Его кулак сжимается, и он начинает колотить по плитке, бьёт, пока не раздирается кожа с костяшек пальцев и керамика не начинает трескаться. Голова раскалывается от боли, зверь всё сильнее давит сверху, а он вслепую вцепляется в тонкие трещины, тупыми ногтями скребёт и рвёт, пока пальцы не ослабевают. Его пальцы со скрипом соскальзывают с мокрой плитки и бессильно падают в воду. Когти сжимаются в его волосах, кровь медленно поднимается к поверхности. А над ним, приглушённо сквозь воду, звериный рык сходит на удовлетворённое фырканье. До тех пор, пока Кастиэль не вонзает керамический осколок в ахиллесово сухожилие зверя и не разрывает его пополам. Зверь визжит, с грохотом валится обратно в воду, а Кастиэль вырывается наверх. На периферии всё двоится, но он видит достаточно, чтобы идти дальше — и идёт, неумолимо. Кастиэль срывает со стены последний виток проводов и двигается вперёд, пока зверь отступает в судорожной дрожи. На этот раз он быстрее. Обматывает порванный провод вокруг толстой шеи зверя и резко натягивает, прижимая его к земле изо всех оставшихся сил. Вонзив колено ему между лопаток, Кастиэль получает дополнительный рычаг, даже когда зверь бьётся, воет, визжит — провод врезается в его ладони, когда он затягивает всё туже. Когти рассекают его руки, но Кастиэль держит мёртвой хваткой, затягивая провод всё туже и туже, пока он не перестаёт вырываться, язык вываливается, а пасть, полная пены, не становится неподвижной. Он не отпускает его, пока тот не обмякает. Тот с плеском валится в воду у его ног. Кастиэль тяжело выдыхает. Вытирает кровь с глаз. И перешагивает через тело зверя. У него больше нет нитей, нет карты. Они ему и не нужны. Он знает, в каком направлении находится Дин, и это всё, что ему нужно. … Коридоры начинают сливаться друг с другом. Кастиэль по-прежнему не доверяет глазам — что из этого реально? — но он верит стреле в собственных рёбрах и крови во рту. Он распахивает двери гаража. Туман стал гуще, плотнее — лишь редкие проблески металла прорываются сквозь влажный пар. Он не видит дальше, чем может дотянуться рукой. Воздух тяжёлый, пар застилает глаза, жжёт кожу, но в то же время смывает кровь, оседая на нём каплями, стекающими по лицу. Он слышит Дина раньше, чем видит его. — Кас? Кастиэль поворачивается на голос — фигура Дина проступает из тумана, тот оглядывает его с головы до ног, глаза распахиваются в изумлении. — Кас! Да что с тобой, ты выглядишь так, будто тебя изрубило газонокосилкой, — Дин тянется к изувеченной руке Кастиэля, внимательно её осматривает. Его ладони холодны. Кровь Кастиэля впитывается в рукав его куртки. Глаза Дина, цвета весенней зелени, ловят взгляд Кастиэля выныривая из моря тумана. — Ты ранен. Чёрт… Кастиэль опускает взгляд: его руки исцарапаны до крови, мокрая рубашка больше розовая, чем белая. — Похоже, ты тоже, — говорит он. Если он может чувствовать его, значит, защита сорвана. Его рёбра или… Дин склоняет голову набок, нахмурившись: — Эм… нет? Я в порядке, чувак. Вокруг них трубы хрипят и пыхтят паром. Поломанные, искорёженные, но всё ещё пытающиеся работать. Бункер сломан. Их дом сломан. Сэм сломан. Если и Дин тоже… Перед ним Дин хмурится. — Надо перевязать всё это, слышишь? — Кастиэль будто смотрит издалека, как сквозь толщу воды, взгляд прикован к лицу Дина. С рук Дина капает кровь Кастиэля. Где-то внизу, словно в милях под ним, пятна расплываются по воде, которая каким-то образом уже доходит им до бёдер. За спиной Дина — разлом, чёрный как смоль. Вода с рёвом уносится в него. Голос Дина смягчается. — С тобой всё будет в порядке. Обещаю. Позволь мне помочь тебе хоть раз, ладно? Хоть раз? Дин всегда помогает ему, всегда протягивает руку, даже если сам изранен… Дин сглатывает. Взгляд Кастиэля скользит вниз — к напряжённой линии горла. Порой ему кажется, что Дин буквально вытаскивает слова из груди, будто физически. Будто это больно. Дин поднимает руку. Кладёт ладонь ему на щёку, вглядываясь в длинный порез с тревожной складкой между бровей. Кастиэль ощущает прикосновение кончиков его пальцев сильнее, чем боль от разорванной плоти. Затем Дин поднимает взгляд и ловит взгляд Кастиэля. — Кас, я должен тебе сказать. Должен. Я ждал слишком, чёрт возьми, долго, и после... После всего, ну, ты понимаешь… Его надежда гаснет чуть тусклее каждый раз, когда Дин притягивает и отталкивает его вновь, но каждый раз — каждый раз — это причиняет такую же боль. И всё же он не может отвести взгляд, не может даже сделать шаг назад. — Я люблю тебя, Кас. Всё сердце Кастиэля, неизмеримо большое, не умещающееся в его сосуде, нестерпимо болит. Рот Дина идеален. То, как он поджимает губы. Их изгиб. Но такие слова — это не то, что Дин может вот так просто произнести. И если Кастиэль… если он посмотрит внимательнее. Если он почувствует глубже... Эти прекрасные, надрывающие душу глаза, в которые он сейчас смотрит. Мозолистая ладонь на его щеке, по которой он скучал так отчаянно. Тепло, исходящее от него, как зов сирены, как дом… Это не Дин. — Ты не он, — глухо произносит Кастиэль. Надежда, вспыхнувшая в его груди, гаснет, как свечка на именинном торте. — Ты не Дин. «Дин» смотрит на него с идеально сыгранным недоумением — даже с оттенком обиды, и Кастиэль отступает, потрясённый тем, насколько это похоже на него. — Кас... всё нормально, правда, тебе не нужно... ну, отвечать тем же, — он неловко, почти хрупко усмехается, будто пытается выдать всё за шутку. Кастиэль чувствует ледяной укол сомнения. А вдруг он ошибается? А вдруг он просто дурак, и человек, которого он любит, действительно отвечает ему — хоть чем-то, хоть какой-то крупицей той всепоглощающей любви, которую Кастиэль носил в своём сердце задолго до того, как понял, что это такое… — Просто забудь, ладно? Пойдём, надо тебя привести в порядок. Ты весь в крови... Его руки цепко ведут Кастиэля к двери, обратно в коридор, а сам Дин говорит взволнованно, нервно шутит — будто пара слов может стереть вес его признания. Такой уязвимый. Это сжимает сердце Кастиэля в груди. Потому что всё так близко. Потому что это всё, чего он хочет — и пара слов могла бы дать ему это. Кастиэль тяжело вздыхает и упирается пятками в пол. Потому что он чувствует Дина, и с каждым шагом, который Дин помогает ему сделать к двери, — с каждым шагом, который они делают прочь от зияющего разлома, — тот тлеющий огонёк внутри становится всё слабее. «Дин» сжимает его запястье крепче. — Кас, милый… — Это насмешка, не иначе. Что-то не так. Что-то очень не так, и Кастиэль не станет ждать, чтобы узнать, что. С комом в горле он отталкивает Дина — и бросается к разлому. Вода с рёвом устремляется в кольцо, где зубчатые ступени круто уходят вниз, теряясь в клубящемся чёрном. Кастиэль не моргает. Единственное, что он позволяет себе — это прижаться ближе к стене, когда он мчится вниз по ступеням, перепрыгивая через две за раз. Позади него фальшивый Дин кричит: — Кас! Кастиэль! Пока ритуал не завершён, я — всё здесь, я весь этот бункер, я каждая его сочащаяся трещина, и если ты думаешь, что сможешь от меня скрыться… Туман наливается металлическим, медным привкусом, пока в нос не ударяет резкий запах озона. Волна мурашек проходит по шее, и что-то крупное и металлическое с грохотом проносится мимо головы — ящик с инструментами, рассыпая сверкающие отвёртки и ключи по ступеням и за край, а он всё бежит. Вокруг него с оглушительным треском, словно выстрелы, расходятся трещины, пронизывая камень. Ступени под его ногами кренятся, уходя из-под него. Он пытается ухватиться за что-нибудь… …но под рукой — лишь гравий и пустота. Прежде чем он успевает понять, что происходит, его швыряет вниз по каменным ступеням, лишь удачные углы и слепая удача спасают его от падения в пропасть, бросая вместо этого в выступ изломанных скал. Голова ударяется о камень, и он с грохотом оседает на нечто вроде естественной площадки на полпути вниз, где ступени на несколько футов выравниваются, повторяя изгиб стены. Гравий сыплется по краям ступеней, пока он подтягивается к груде обломков — сталагмитам, бугристым и острым под его вслепую шарящей рукой. Вспышка — что-то яркое, что-то сильное, что-то явно от Дина, и он не понимает, в чём дело, пока ладонь не ложится точно в алую полосу — кровавые следы пылающие красным на расколотом камне. Кастиэль застывает, его израненная рука ложится поверх размазанного следа. Кровь едва успела подсохнуть под его пальцами. Это отзывается в его сердце, как удар барабана, как пульс, наложенный поверх его собственного, — и он поворачивается, чтобы посмотреть вниз, в тусклую глубину пещеры. Всё заволочено дымкой, клубящийся туман слабо преломляет тёплый свет, как от тлеющих углей, исходящий от краёв пещеры. С каждым шагом становится жарче — влажное тепло, даже более гнетущее, чем в коридорах бункера, окутывает его с головой. Прищурившись, Кастиэль различает нечто под этим всем: переливы, зыбь — то ли озеро, то ли бассейн, чья тёмная поверхность едва поблёскивает сквозь туман. Он напрягается, пытаясь отыскать Дина внизу, но чувства словно укутаны глухим коконом — он не находит ничего. Ни пульса, ни света, ни той привычной тяги в рёбрах… — Дин! Дин!! — Его голос отзывается от влажных стен только глухим эхом — и в ответ раздаётся знакомый, тёплый смех. — Он там, где ему и место, Кас, — голос фальшивого Дина прорезает воздух. Он смеётся, как будто рвётся натянутая нить. Кастиэль плотно сжимает губы и поднимает взгляд к разлому. Он больше не один на ступенях. Это всё ещё Дин, он спускается к нему — силуэт очерчен светом из гаража, что остался позади. Те же широкие плечи, тот самый узнаваемый, лёгкий шаг. Но в его взгляде — звериная жестокость. Теперь, когда всё стало ясно, в сжатых кулаках читается иное насилие. Кастиэль не понимает, как вообще мог подумать, что это был его Дин. Он хрипло стонет, пытаясь подняться, но конечности не слушаются. Он едва держится на ногах, тяжело привалившись к скальному выступу, когда фальшивый Дин замирает ступенью выше и улыбается. На этот раз он не прячется от него. Это Дин, но в то же время и не он, что-то в сознании Кастиэля подсказывает ему «она», но у него нет времени анализировать это. Рука фальшивого Дина — её рука — сильная и мозолистая — крепко хватается за воротник Кастиэля. Она рывком ставит его на ноги с нечеловеческой силой. Он задыхается, вцепляется в её предплечье, ноги едва касаются земли. — Можно было и догадаться, что небольшая встряска не поможет. В конце концов, вы, ангелы, должны быть крепкими орешками, да? — Что ты с ним сделала? — выдавливает из себя Кастиэль, с трудом выговаривая слова, каждое из которых требует слишком много усилий. — С Дином? О, Дина больше нет. — Её губы изгибаются в странной ухмылке, чуждой лицу Дина. — Скоро от него не останется ничего, кроме воды. Зато теперь, когда все печати сорваны, он наконец может стать частью этого забытого богом, проклятого места. Бункера, — последнее слово она почти выплёвывает. Вторая рука поднимается, и жёсткие, мозолистые пальцы медленно, почти нежно касаются щеки Кастиэля. Когда она отводит руку — на ней остаётся кровь. — Отпусти его, или я... Она прерывает его, грубо прижимая ладонь к его рту, но её взгляд не меняется. Уголки её глаз чуть приподнимаются, почти тепло. — Я пыталась быть с тобой доброй, — тихо говорит она, — подарить тебе сказку. Ты сбежал от своего шанса. Я от своего не сбегу. Я выберусь отсюда… Она прерывается на совершенно не свойственном Дину визге, когда Кастиэль кусает её за ладонь до крови. Она резко отдёргивает руку и тут же бьёт его тыльной стороной ладони — так сильно, что у него звенит в ушах. Она не должна была быть способна на такое. Она всё ещё говорит, когда слух возвращается к Кастиэлю. Её хватка на его воротнике усилилась, с промокших ботинок Кастиэля капает на пыльные каменные ступени — и дальше, в чёрную пустоту, когда она делает шаг вперёд, так что Кастиэль теперь висит над пропастью, удерживаемый только её рукой. Её ботинки намертво стоят на камне. Под ним — только пустота, и быстро поднимающийся пар обжигает кожу, пока он дёргается в попытках вырваться. С каждым шагом вниз жар и влажность становились сильнее, поднимаясь из тусклой глубины. Пар ласкает кожу, пропитывает рубашку, охватывает крылья, тянет их вниз маслянистыми пальцами, утяжеляя их каждое мгновение. Под ним начинают падать вниз угольно-чёрные перья, растворяясь в тумане. Руки Кастиэля дрожат, когда он хватает её за плечи, не в силах найти в себе силы, чтобы разжать её неестественно крепкую хватку — словно вся сила, что в нём ещё оставалась, спала с него так же легко, как и его крылья. Она улыбается. — Не бойся. Я тебя не уроню. Не здесь. Ты уже и так достаточно пал, правда, Кастиэль? Её хватка усиливается, и борьба Кастиэля ничего не меняет. Она начинает тянуть его обратно от края, сила Кастиэля иссякла, истощилась до конца. И снова мир разрывается раскатом колокола, грохочущим, эхом, отражающимся вокруг. Здесь, внизу, звук становится ещё хуже — словно они оказались внутри Колокола Свободы, у которого однажды Сэм заставил их остановиться, чтобы показать ему. Она резко оборачивается — и зелёные глаза Дина становятся дикими и тёмными, как лес. Её хватка дрожит, и Кастиэль судорожно вздыхает, почувствовав, как давление ослабло хотя бы на эту короткую долю секунды. «Пока ритуал не завершён», прокричала она тогда. Значит, время ещё есть. И если она не хочет, чтобы он шёл дальше — значит, он двигался в верном направлении. И когда она вновь переводит своё внимание на него, притягивая его обратно на твёрдую землю, он бросается назад, за край. Она слишком поздно поворачивает к нему голову, её руки хватают воздух, а лицо искажается паникой и яростью, пока её фигура стремительно уменьшается в его глазах. Туман клубится вокруг, прорезая облака пара. Он жжёт кожу, обдирает крылья, чёрные перья плавятся и отрываются от него, пока он падает. Окутанный коконом тумана, он не ощущает ни падения, ни даже полёта. Только тихий гул ветра в ушах начинает нарастать, усиливаясь, становясь оглушительным… И даже ожидая удара, он всё равно застаёт его врасплох. Это вырывает из него всё одним ослепительно-белым всплеском: зрение, воздух, сознание. Кажется, проходят часы, пока сердце стучит у него в ушах, но он приходит в себя от звука яростного крика. Снова возникает это озоновое давление — и сразу за ним взрывная волна рассекает воздух, а камни сыплются на него градом, оглушительным и злым. Кастиэль перекатывается на бок, прикрывая голову руками, чтобы защититься, пока не стихает сокрушительный поток. Пыль оседает на его глазах, когда он пытается сморгнуть. Голова тяжёлая и медлительная, но времени приходить в себя нет. Высоко над ним разлом постепенно проступает в фокусе — едва различимая рваная щель. Над головой размытые звёзды на чернильном каменном своде ночи проясняются, превращаясь в тусклые сигилы, вырезанные прямо в камне. Защита, — думает он, прежде чем движение отвлекает его внимание — фигура, быстро спускающаяся по ступеням, тонкая тень едва различимая с того места, где он лежит распластанный на каменистом, усыпанном галькой берегу. Пар, а затем слишком горячая вода облизывает его плечо — ещё одна жгучая боль в копилку прочих, заставляющая его вздрогнуть и обернуться к чёрной воде. Дин. Огромный бассейн охватывает всю длину пещеры. По краям его тлеют угольки, отражая тёплый свет. Над всей поверхностью клубится пар, извиваясь, словно живое, блуждающее существо. Из трещины наверху, сквозь защиту, просачивается свет, пробиваясь сквозь зыбкий туман — и на краткий миг Кастиэль что-то видит. Блик отражённого света, что-то бледное, едва различимое, исчезающее тут же. Кастиэль замирает, напрягаясь, чтобы разглядеть снова. Он уже сумел подняться на ноги — во время падения потерял ботинок, пальцы ног впиваются в скользкий камень, но он не обращает на это внимания. Следы крови и чёрного ила тянутся за ним, пока он шатаясь, вступает в мелководье. Поднимающийся пар наполняет его чувства запахами олеандра и жжёного мёда, обжигая его благодать, когда вода достигает лодыжек. Если прежде вода только истощала его, то теперь, касаясь кожи, будто высасывает всё до последней капли, вымывает из него силы. И всё же движение вперёд — это не вопрос выбора. Движение вперёд — это не вопрос размышлений. Его крылья волочатся по земле, когда он ускоряется, перья намокают и тянут его вниз, даже когда он погружается в чёрную воду. Он думал, головокружение — от падения, но когда вода цепляется за него и затягивает его по плечи, он понимает, что ошибался. Позади раздаётся звук ботинок, скользящих по узкому, каменистому берегу. — Нет! — завывает она, но не бросается за ним в воду, как он ожидал. Вся пещера содрогается, дрожит от ярости её голоса. Вода бурлит вокруг Кастиэля, пенясь и клокоча. Он резко подаётся вперёд, когда камни сыплются ему на плечи, царапая и оставляя ссадины, падают в воду вокруг него — и его голова уходит под поверхность. Камни проносятся сквозь воду, словно свинцовые стрелы, исчезая в темноте со шлейфами пузырей. Ему не нужно нырять — вода тянет его вниз, словно тяжёлая гиря. Но он всё равно работает ногами, уходит глубже, заставляя себя открыть глаза, невзирая на жжение, пытаясь отыскать Дина. Чёрнота просачивается в поле зрения, когтями впивается в сознание, но стрела в его груди уже начинает светиться. Она тянет его вперёд, даже когда нервы вспыхивают болью. Оно повсюду вокруг него — неправильное, разрывающее и высасывающее силы, одновременно отвергает и цепляется за него, потому что он не принадлежит этому месту. Оно пробирается по венам, проникает прямо в сердце. Но пока его зрение меркнет и вновь возвращается, он замечает бледную, обнажённую фигуру в иле, медленно поднимающуюся из теней под ним. Кастиэль бросается вниз, стремясь добраться до него, прежде чем тот снова исчезнет в бездне. Он не видит его лица, но точно знает — это Дин. Золотистые волосы струятся в воде вокруг его головы, в них играет слабый голубоватый отблеск. Бледный силуэт — это его рука, пальцы вяло согнуты, безжизненно покачиваются в воде. Ноги Кастиэля будто отказываются повиноваться, но он не позволяет этому остановить себя. Он ныряет глубже. Тянется к нему, к Дину, который всё ещё далеко внизу, на много ярдов. И вот течение наконец поворачивает его лицо к рассеянному свету. Его глаза открыты — мертвенно-белые и ничего не видящие. Сердце Кастиэля замирает. На секунду он лихорадочно проверяет свою связь с ним, убеждаясь, что она всё ещё есть. Стиснув зубы, он гребёт сильнее. Но чем глубже он опускается, тем острее становится жар, выжигающий его изнутри. Ангелам не предназначено погружаться так глубоко — они не оракулы, не люди. Но зрение Кастиэля сужается до одного лишь Дина, даже когда его лёгкие начинают кипеть, и он кричит от боли в воде. Ему не нужно дышать, но сосуд бьёт тревогу — вода обжигает его. Зрение стремительно затягивается чернотой, но ему не нужно видеть. Всё, что ему нужно, — прямо перед ним: рука, тянущаяся из мрака, и вспышка прохладного света в груди, растущая по мере того, как он приближается, погружается глубже, глубже. И этого достаточно. Этого должно быть достаточно. Он тянется вниз изо всех сил — и, наконец, пальцы касаются Дина. Он вцепляется в его руку и изо всех сил гребёт вверх, пытаясь преодолеть вдруг ставший свинцовым вес собственного тела. Вода цепляется за него, чем сильнее он сопротивляется, тем яростнее она тянет его вниз. Он сжимает безвольную руку Дина. Он гребёт, гребёт снова и снова — пока тёплый, солоноватый и постепенно темнеющий мир не смыкается над ним окончательно.