Американский оракул

пневма//мания

Он тонет в проводах. Чувствует, как становится всё тоньше, растворяется, рассеивается. Просачивается сквозь дыры и трещины, как семена, что распарываются, чтобы пустить корни и взметнуться вверх, чтобы пробиться сквозь треснувшую, искрящую защиту. Раньше ей не позволяли забираться так глубоко в бункер. Здесь всё кажется новым, свежим, едва тронутым. Ей нельзя было дать себе волю. Она была частью всего — и не имела права ни на что. Он чувствует это: отголоски её присутствия всё ещё затаились, будто за ним наблюдают из-за невидимых углов. Он распускается. ------------------------ Время теряет всякий смысл. Прошлое, настоящее, будущее — всего лишь аккуратный клубок ниток, в который Дин запускает пальцы, разматывая и запутывая его вокруг себя. Он чувствует, как бункер сжимается вокруг него. Трубы, провода, вентиляция смыкаются всё ближе. Он чувствует, как растворяется во всём этом, Дин ускользает. Безобразные полосы злости и раздражения, вины и ярости, огненная боль в рёбрах — всё это растворяется во что-то гораздо более спокойное. Чище. Просторнее. Ровная, мягкая дымка, что опускается на его сознание, как летняя ночь… Пока что-то не разрывает этот тёплый покров и не хватается за его плечо. Он дёргается прочь от этого слишком горячего — слишком холодного прикосновения, но оно не отступает. Напротив, оно точно совпадает с меткой, уже выжженной на нём, встаёт на своё место, вцепляется крепко… И это — как ядерный взрыв. Сознание Дина вспыхивает белым, тело выгибается дугой, как оголённый провод. Зрение сужается до чёрной точки — а потом резко расширяется, и Дин видит всё сразу. Всё, что было между ними, с того самого момента, как адский визг стих в вихре густых перьев, до ужасающей чёрной слизи, ползущей по залитой слезами улыбке, — всё сжимается в один-единственный миг, от которого Дина швыряет назад. Он судорожно хватает ртом воздух в обжигающей воде, отчаянно тянется к этому прикосновению — даже когда оно обжигает его. Он не может без него. Оно ему нужно. Он не думает, не знает, как или почему — просто делает это. Он не может отпустить… Кастиэль. Имя обрушивается на него, вышибая воздух из лёгких. Кастиэль. Кастиэль. Тёмный амбар, исчерченный знаками, запах озона, нож Дина в рёбрах Кастиэля, искры, обжигающие их руки. Кас. Протёртые до прозрачности простыни превращаются в саван в дрожащих руках Дина, вкус виски на языке. Он опускает голову и прижимает лоб к его лбу, молясь, чтобы тот понял, что это — прощание. Голос Каса, сдавленный слезами, разрывает Дина изнутри — слово за словом, когда он в мучительных подробностях рассказывает ему, как он любит его, ещё до того, как произносит эти самые слова. Слишком поздно Слишком поздно слишком поздно… Спираль видения распадается, и Дин выныривает на поверхность. Всё, что он видит, — это мутная пелена, достаточно густая, чтобы в ней утонуть. Его зрение затуманилось. Чёрная вода плещется у его лица, душит. Он всё ещё чувствует себя в ловушке, его тянет вниз, но дюйм за дюймом он пробивается к бурлящей поверхности, пока не оказывается над водой. Это как выбраться на замёрзшее озеро — хотя никакого льда нет. Это не должно иметь смысла, но он распластывается на поверхности, встаёт на четвереньки, склоняет голову и с трудом отхаркивает горькую воду. С его кожи поднимается пар. Именно тогда он находит Каса. Лицом вниз под пузырящейся поверхностью, словно обломок после крушения, Кастиэль уходит всё глубже. Тёмные волосы Кастиэля сливаются с водой. Кровь поднимается от него медленными спиралями, бледный полумесяц его затылка тускнеет, погружаясь всё дальше от странного света, преломляющегося над поверхностью. Всё дальше от Дина. — Нет… — задыхается Дин. Каждый их миг, всё, что связывает его с Касом, всё ещё одновременно прокручивается у него в голове, как кучка телевизоров, сбившихся с ритма и трещащих вразнобой. Этого не может быть. Не может быть слишком поздно. Дин снова опускает руки в воду. Он отчаянно тянется к нему, и тело Кастиэля словно всплывает навстречу, пока напряжённые пальцы Дина не касаются его. Его хватка ослабевает, зрение мутнеет, но он слепо цепляется за Кастиэля, пока не вытаскивает его голову над поверхностью. — Кас! Голова Кастиэля безвольно запрокидывается, почти снова уходит под воду, но Дин резко дёргает его обратно. Паника сжимает его грудь, когда Кастиэль не отвечает, и Дин трясёт его до тех пор, пока не видит, как глаза Кастиэля слабо двигаются под веками, и внезапно Дин снова может дышать. Глаза Каса приоткрываются узкой щелью, но внутри — только чёрные зрачки, бездонные и невидящие. Дин замирает — но Кастиэль всё ещё движется, всё ещё дышит, и этого должно хватить. Должно хватить. Всё, что Дин знает с внезапной, внутренней уверенностью, — вода его убивает. Дин не помнит, как ему удалось дотащить Каса до берега. К тому моменту, когда пятки Кастиэля волочатся по твёрдому камню, тот кажется тяжёлым, как свинец, будто сама вода не хочет отпускать ангела. По мере того, как Кастиэль оказывается всё дальше от воды, к его мертвенно-бледной коже медленно возвращается тепло — а у Дина всё рябит в глазах, он захлёбывается воздухом от усилия. Не должно быть так тяжело. Какого чёрта с ним происходит? Он падает на землю, распластавшись рядом с обмякшим телом Каса. Его пальцы всё ещё судорожно сжаты на расстёгнутом вороте рубашки, согнутые костяшки вдавливаются в расслабленную шею Кастиэля — и… — Какого хрена… — выдыхает Дин в пустоту, когда его зрение начинает двоиться, троиться, множиться. Всюду Кас — образы накладываются друг на друга, как рисунок восковыми мелками в кислотном трипе, расплывающийся в небеса и землю, петляющие шоссе, тысячу одинаковых забегаловок и паршивых мотелей — и всё это почему-то имеет смысл только потому, что там с ним — Дин. Так он думает, бессвязно, будто наблюдая со стороны. Этот вывернутый наизнанку шквал из мыслей, чувств и видений обрывает надрывный вой. Дина разносит во все стороны одновременно — ослепительная, головокружительная вспышка дробит его восприятие. И только потом расфокусированное зрение рывком возвращается к тому, что он, как ему кажется, может назвать настоящим. На инстинкте он бросается вперёд, заслоняя собой беззащитного Каса, его глаза мечутся в поисках надвигающейся угрозы. Искать долго не приходится: она медленно проступает из тумана прямо перед ними. Пар расслаивается с каждым шагом, открывая высокую фигуру, словно сложенную из широких, резких линий — очерченных самой жестокостью. Дин напрягается. Из тумана проступает его собственное лицо. Нет. Не он сам. Несмотря на сходство. Нет, не совсем. Внутри этой копии дрожит тонкая, мерцающая аура чего-то куда меньшего, лица и контуры расплываются в нечто неясное, но обутое в любимые ботинки, Дина. — Ты кто, чёрт возьми? — рычит Дин, так же красноречиво, как и всегда. Его двойник поднимает руку — движение размытое, приглушённое, эфемерное, словно во сне — и резко отводит её в сторону. Кастиэля с тем же жестом вырывает из-под Дина, его хватка оказывается бесполезной. Он вскакивает на ноги с криком. Имя Каса тонет в плотном тумане, даже когда его тело прорывает его, оставляя за собой широкий мазок пустоты. Сквозь него Дин успевает увидеть, как Кастиэль падает на камни, словно тряпичная кукла, прежде чем туман снова смыкается и поглощает его целиком. Фигура с лицом Дина выходит вперёд, заслоняя собой последний исчезающий клочок тёмных брюк Кастиэля. Что-то не так. Что-то странное, неустойчивое, будто ускользающее — и это сковывает Дина, не даёт ногам сдвинуться с места. Пульс должен бы греметь в висках. Во рту — вкус крови, в теле — всплеск адреналина. Вместо этого по его лбу течёт вода — бесконечным потоком, затмевая зрение, стекая с подбородка. Всё, что он чувствует на вкус, — это тина. Дина передёргивает от резкого кислого привкуса, он яростно моргает, смахивая воду из глаз. Неуклюже, будто рука ему не принадлежит, он поднимает её и проводит по лицу... Он смотрит на свою руку — с неё стекает вода, рука мерцает, то проявляясь, то исчезая, будто заедающая киноплёнка в шуме помех. По краям зрения начинают расползаться цветные пятна — техноколорная плесень в ускоренном воспроизведении. Она проникает в его лёгкие, затхлая и удушающая. Двойник смотрит на Дина так, будто это он тут лишний. Но в его глазах — что-то дикое. Ярость в воздухе почти осязаема, медная на вкус, как будто он прокусил себе язык — и Дин дёргается, когда в голове что-то щёлкает, встаёт на место. Он вспоминает свою комнату. Бункер. Себя на кровати, покачивающегося на рябящем, чёрном, как знамя, море. Но он ведь был не один, не так ли? Это было часы назад. Годы. Минуты. Как он мог забыть? Сэм, превращающийся в кого-то другого. В… — Ты не я, — произносит Дин. Почти уверен. Голова кружится. — Ты — она. — А ты ещё не готов, — огрызается она в ответ, презрительно кривя губы. У неё даже голос — как у него. Та же поступь. Она идёт на него, и Дин отступает, спотыкаясь, скользит по мокрому камню, пытаясь удержать равновесие, найти пространство, глоток воздуха. У него нет ни секунды, чтобы понять, что, чёрт возьми, с ним происходит, и почему ноги не двигаются… — Вернись в воду, Дин. Ты не закончишь, пока не вернёшься. Непропечённый. Сырой внутри. Ты не доготовлен. Воздух вокруг неё дрожит, словно над раскалённым июльским асфальтом. Голос в его ушах становится странным — неестественная подделка, одновременно слишком высокий и слишком низкий, как будто вот-вот сорвётся. Трубы где-то наверху откликаются, гудят, дрожат в своих креплениях. Пыль сыплется вниз, превращая туман в грязную взвесь. Всё, что Дин знает — кем бы она ни была... чёрт, чем бы она ни была — она заряжена до предела. Призраки, двойники — у них нет такой силы. Это нечто другое. Потому что, конечно, именно у него всё должно быть по полной программе, да? Он даже не замечает, что пятится, пока пятка не соскальзывает к краю воды. Щёлк — будто переключатель сработал: воздух становится густым, вода тянет за ноги невидимыми руками, обжигает голени, старается утащить обратно в глубину. И как ни странно, даже когда он пытается вывернуться, это уже не кажется таким уж страшным. Вода зовёт его. Манит, как тёплая постель и ещё более тёплые голубые глаза, всё это залито золотой, сочащейся амброзией. Его колени глухо ударяются о гальку. Он чувствует запах жимолости… Но второй раз он из этой воды не выйдет — мысль тянется медленно, густо, как патока. Вода ползёт вверх по его бёдрам, встречает его, как пальцы любовника, скользит по позвоночнику. Но он знает. Знает, что единственная причина, по которой он смог вырваться тогда, — Кас. Кас, который, возможно, прямо сейчас тонет. Кто станет следующим, если Дин подведёт его. Он цепляется за эту тревожную мысль, за тусклый выброс адреналина, что она рождает, и собирает остатки решимости по крупицам, будто ногтями соскребает. Он вслепую тянется за оружием — за чем угодно. Руки хлюпают в воде, но под ними только галька и обломки камня. Вокруг тлеют угли, мерцая над поверхностью, пока по ней прокатывается туман. Всё это отражается в нечитаемых глазах его двойника — тусклый, багровый отсвет, горящий, как затаившееся пламя преисподней, пока тот смотрит на него сверху. Но даже с пустыми руками, растущая тревога где-то в глубине мозга начинает разгонять туман. Кас. И чёрт с тем, что без оружия. Он и сам оружие. Рёбра уже не болят — старый добрый адреналин разгоняет всё лишнее. Дин рывком поднимается в полный рост. Вода шепчет по его спине, обвивается вокруг шеи — и он, пригнув плечо, бросается на цель. Её глаза расширяются прямо перед столкновением — и в следующее мгновение они оба валятся на колени с глухим всплеском, сцепившись в борьбе. Вода с жадностью облизывает их обоих. Она рычит, выворачивается, ловчее в его теле, чем он сам. Он хватается за её плечи, чтобы сбить с ног — но стоит руке коснуться обнажённой кожи, как оба замирают. Зеркально-зелёные глаза ловят его взгляд — и тут же закатываются, обнажая белки: округлые точки мерцающего, глянцевого тумана, тлеющего, как бледные угли. Мир проваливается в водоворот образов, и внезапно Дин видит её. Отголосок его собственного силуэта по-прежнему колеблется вокруг неё, словно покрытая каплями воды плёнка, но теперь он отчётливо видит то, что скрывается под ней. Видит её такой, какой она была всего несколько дней назад: тёмные растрёпанные волосы, вишнёвые губы — и как он раньше не заметил, что её глаза точно такие же, как у Каса — пронзительно ясные, ледяного небесного цвета? Нет. Нет, это не могла быть она на самом деле. Она просто придумала это лицо для него, и теперь, когда он это понял, возможно, он сможет увидеть и то, что за ним. Потом она снова становится им. Она — Сэм, она — Кас, слои слетают с неё, как шелуха, в головокружительных рывках, пока не остаётся ничего, что Дин мог бы узнать. Пока не остаётся только она — худощавая, с жидкими каштановыми волосами и тёмными круглыми глазами, сверлящими его насквозь в этот бесконечно долгий миг без воздуха. А потом — внезапно и без предупреждения — поверхностное натяжение рвётся, и Дин проваливается в неё. Он читает её, как комикс. Как, наверное, и она читала его (что она тогда увидела?). Сцены перескакивают одна за другой, треск помех заполняет пробелы. Тогда она была просто девочкой, волосы едва доходили до ушей. Потенциал, ещё не нераскрытый. Стояла посреди бункера, застенчивая, утопающая в не по размеру жёлтом фартуке из забегаловки, пока вокруг неё суетились мужчины в деловых костюмах. Медиум. Эксперименты, бесконечные записи, прогнозы, бумажная волокита. Важный грант. Естественная пещера под бункером — превращённая в ступени, рабочие на лесах высекают проход в камне, к водам, что всегда жили там, глубоко внизу. В видении её глаза закатываются — те же мёртвые, мутно-белые. И спустя мгновение консоли наверху оживают. Лента начинает печатать, карандаши скребут по бумаге, механизмы гудят. Оракул. А потом — как будто киноплёнка сгорает у него за глазами — он видит её: лицом вниз в воде, подёргивающуюся в судорогах. Сирены пронзают уши, а затем обрываются. Лучи фонариков мечутся по дымящейся поверхности, преломляясь в тумане, пока они не находят её, не вытаскивают — слишком поздно. В настоящем она резко дёргается, вырываясь из его хватки, отползает назад, на камень. Часто и тяжело дышит, пока слои вновь не наслаиваются на неё дрожащей, тошнотворной рябью — и отделяют их. От женщины с хрупкой фигурой не остаётся ни следа — лишь оболочка Дина, которую она всё ещё носит, как броню. Чёрт подери. — Любопытные, бессердечные твари, — скрипит она. — Все до единого! Лезут, копаются… — выплёвывает она, но Дин лишь смотрит на неё. — Ты… ты правда всего лишь сраный призрак, — говорит он, ошеломлённо. — Господи… Она хмурится, но тут же резко трясёт головой — так резко, что Дину от этого становится не по себе. — Я оракул. Оракул Лебанона, — огрызается она, но Дин слышит нотку сомнения. В конце концов, она прячется за его копией — а он слишком хорошо знает, как выглядят его собственные уловки. — Ага, сначала они тебе красивый титул придумали, да? Типа с синей ленточкой. В их духе. Но ты всё равно призрак. — Я не какое-то жалкое преследующее… — Ага, конечно. Призраки? Они сами в упор не видят, что они призраки. С ними исторически эта проблема. Поверь мне, я в этом эксперт. Ты же в моей голове покопалась, сучка, — так что должна знать, я более чем квалифицирован в этих вопросах. Но даже пока рот Дина продолжает двигаться, мозги у него лихорадочно работают. Это бы всё объяснило — весь тот бред, на который призраки вообще-то не способны. Как она залезла к нему в голову. Морочила Касу мозги. Мёртвый оракул ставший полноценным полтергейстом, сросшийся с проводами бункера. Вся её пророческая дрянь перегонялась до концентрата в кислотном трипе, в котором она гнила, пока бункер тянул из неё силу, как из чёртовой батарейки. Ответа у неё, похоже, нет — лицо лишь каменеет. В глазах появляется нечто пустое, замершее, в теле — зажатость. Чёрт, у него самого челюсть потом неделями болела бы, если б он так сжимал зубы. Зачем он вообще пытается её переубедить? Призраки, опять же, если вспомнить историю Упрямые до невозможности. И, судя по ярости, затаившейся в подрагивающих плечах, мирным разговором тут ничего не решится. Надо просто занять её достаточно, чтобы успеть разобраться с ней — с её костями, или с чем там она привязана к этому месту. Это должно быть где-то здесь. Охранные печати, тлеющие угли — всё пропитано ритуалом… Дин оглядывается по сторонам, чтобы сориентироваться, но вокруг них сплошной туман. Всё, что он может сделать, — это выбрать направление и надеяться, что оно не приведёт его обратно к воде. Будто почувствовав его намерение, она вырывается из застывшей неподвижности и исчезает — лишь затем, чтобы вновь появиться прямо перед ним, наступая, загоняя его обратно в поджидающие водяные руки. Он скорее чувствует, чем видит, как вода поднимается за спиной, со всех сторон, отрезая пути к отступлению. Жаркий пот стекает по позвоночнику. Он не может идти через воду. Значит, через неё — единственный путь. Он переносит вес вперёд, упирается пятками в мокрую гальку, откидывается назад, чтобы разогнаться — и в этот момент раздаётся тот самый колокол. Оглушительный бас пронзает воздух, сотрясает камень — и, в отличие от прошлого раза, проносится и сквозь самого Дина. Это заставляет его снова упасть на колени, схватившись за голову, сдавленно вскрикнув. Его чёртовы глаза, кажется, вот-вот выскочат из орбит. Призрак-оракул вопит, и Дин понимает — не его одного уложил этот колокол. Он с трудом фокусирует взгляд: она на коленях, всего в нескольких футах, впилась руками в волосы — короткие, запутанные, — костяшки пальцев побелели, как будто она собирается содрать с себя скальп. Дин морщится и, покачиваясь, ползёт вперёд — едва-едва. Он должен пройти мимо неё. Подальше от воды... — Мне плевать, что ты думаешь, — выдавливает она сквозь стиснутые зубы, голос звучит глухо, теряясь в тумане.. — Ты один из них. А если я чему-то и научилась, после всего, что видела... Голова раскалывается. Дин не сразу замечает, как вода собирается вокруг него, оплетает конечности и резко сжимается. Он пытается закричать, но в тот же миг вода натягивается тонкой пленкой через его челюсть — наискось, — заглушая крик в пузырящейся струе. Правый глаз затянут слоем воды, всё размыто. Она резко поднимает голову и смотрит ему в глаза. — Вы все одинаковые, — скривив рот, шипит она. Видно, как она с усилием собирает себя обратно по частям. — …Раньше были. А теперь — нет. Теперь ты такой же, как я. — Она издаёт хриплый смешок. Она резко вскидывает ладони вверх — теперь уверенно, будто приняла решение. Белки её глаз становятся стеклянными, туман клубится и растекается, поглощая последние проблески зелёного, пока зрачки не исчезают совсем. Перед глазами Дина поднимается серая дымка, он едва различает её, а её украденный голос шепчет у него в ухе — низко, хрипло, так близко, что он чувствует двухдневную щетину на своей шее. Неужели он и правда так звучит? Боже, как всё кружится. — Я видела все свои варианты будущего, Дин. Теперь я создам своё. Ты должен это понять. Ты готов. Когда займёшь моё место… ничто уже не удержит меня здесь. Пока она говорит, вода поднимается к его губам. Заливает рот, стекает по языку — и он чувствует вкус увядших лепестков, запечённого теста… Сэм протягивает ему тарелку. Медовая амброзия мерцает в свете лампы, капает в ложбинку между пальцами Кастиэля и, оставляет чувственную блестящую медовую полоску на его запястье. — Ты должен быть благодарен. Это намного лучше, чем все остальные фатальные варианты твоего будущего. Я сделаю лучше. Она звучит так, будто находится в сотне миль отсюда. Горький дым облизывает его губы, клубится из ноздрей, пока будущее медленно ползёт вверх по его горлу, словно по зову. Просачивается через его мягкое нёбо, будто извивающиеся мотыльки. Выползает наружу сквозь его приоткрытый рот — крошечные лапки с жёсткими волосками, щекочущие крылья, оставляющие пыльцу на его пересохшем языке. Его передёргивает, он пытается сглотнуть, но дым только липнет к зубам мучнистыми комками. Он заполняет лёгкие. Оракульные ореолы вспыхивают на периферии зрения — выныривая и исчезая, сплетают прошлое, настоящее и будущее в прерывистые линии, в сны наяву о грядущих кошмарах. Его дыхание становится поверхностным, он в панике глотает воздух, который всё равно не наполняет лёгкие. Пальцы ног едва касаются земли, босые ноги скользят по илу — он вот-вот упадёт. Вода подбирается ближе, обещая забрать на себя весь его вес, пока он тщетно пытается вырваться. — Нет... — сипло срывается с его губ. Это ещё не всё. Он вонзает ногти в ладони, пытаясь ухватиться хоть за какое-то ощущение. Она просто играет с ним, не больше. Это ещё не конец. И… Фатальные варианты твоего будущего, сказала она. Он уже знает, когда умрёт. И это — не то самое место. Дин сглатывает, густой, кислый дым жжёт горло. Это осознание выжигает панику, возвращает силу в пальцы. Мозг лихорадочно работает. Он вытягивается, пытается снова упереться ступнями в камни. — Ты ведь... — он кашляет, качает головой, прежде чем хрипло выдавить: — Ты готовила меня, чтобы я стал тобой, да? — Он поднимает взгляд — и встречается с её глазами: зловещее, искажённое отражение собственного лица смотрит на него с безжизненной, акульей сосредоточенностью. Дин криво усмехается. — Все эти твои паршивые ритуальчики. И, чёрт побери, они ведь работают. Я уже навидался дерьма из будущего — с лихвой. Так что, если мы теперь с тобой одно и то же… то вот в чём дело… После того, что он увидел в её прошлом, Дин почти уверен: теперь эта экстрасенсорная связь работает в обе стороны. — Полагаю, у меня теперь тоже есть парочка новых фокусов. И он готов поставить на это. Он выдыхает густой, затуманивающий разум дым, стиснув зубы от напряжения, — и наваливается на воду, сдерживающую его. Та слабеет едва-едва, но этого хватает: она так чертовски близка. Рука Дина высвобождается. Он бьёт её по голове, вцепляясь в короткие волосы, когда она безуспешно пытается увернуться. Она отшатывается назад, но он крепче сжимает её, двигаясь вперёд вместе с ней. На этот раз ему легче высвободить другую руку и крепко схватить её за виски, используя как рычаг. Её зубы обнажаются, как клыки. Он чувствует, как колеблется воздух, как собирается её сила. — Где твои кости? Что бы там от тебя ни осталось. Где. — Он не просто спрашивает — он давит. На неё. В неё. Её попытки вырваться достигают пронзительного накала — короткие ногти впиваются в его руки, оставляя рваные полосы, но он лишь сжимает крепче — и вдруг мир замирает в полной тишине. Они вместе опрокидываются в мёртвую чёрную пустоту, где её воспоминания проступают с пугающей ясностью. Туман вокруг них рассеивается. Дин держится изо всех сил — цепляется пальцами — и копает глубже. Пещера. Безмолвная, гулкая — теперь опоясанная железом. Начертанные охранные печати загораются на нём, оживая, — и запирают то, что от неё осталось. Крупная фигура в старом водолазном снаряжении роется в иле на дне, безликая тень за стеклянной пластиной, вокруг поднимаются пузырьки, когда фигура опускает в воду маленький ящичек защищённый охранными печатями. Сознание Дина всё теснее переплетается с её, он чувствует то, что чувствует она, он словно растворяется, уносимый в ритмы и структуру бункера. И тут снова гремит этот проклятый колокол, сотрясая землю у них под ногами, их тела, содрогаются в унисон с костями бункера. Она знает, что вызывает это — он чувствует. И, легко и стремительно, как в стремнину, он просто… скользит за её мыслями, позволяет им утянуть себя вниз — мимо исписанных рунами проводов и панелей, пролистывая каналы, — и впервые за чёрт знает сколько времени он видит Сэма. Мелькнувшее изображение, дрожащая картинка с камеры наблюдения где-то над входом, в ряби помех — но этого Дину хватает. Вспышкой — воспоминание о сотне пропущенных уведомлений, когда телефон ушёл под воду. Сэм. Сэм. Сэм. Голубоватое свечение экрана гаснет в глубине, унося с собой тревогу… Она с силой вышвыривает его — и они падают на каменный пол. Слишком поздно. Теперь Дин понимает, что это за колокол, и это придаёт ему сил. Сэм. Это Сэм пытается прорваться сквозь резной белый камень, прорваться сквозь её барьеры — прямо сейчас, или раньше, или позже, и какая, чёрт возьми, разница? Сэм справится. Дин верит в упрямство своего младшего брата безоговорочно. И уже сейчас это приносит плоды, потому что что бы Сэм ни сделал, какую бы карту он ни разыграл на этот раз — это то, что нельзя просто заглушить железной хваткой оракула над бункером. В конце концов, Дин ведь слышал его всё это время, не так ли? Ещё один удар колокола — и зрение у Дина резко дрожит, как рябь по воде, но он не может злиться на Сэма за это: он видит, как по краям её иллюзии пробегают трещины. Если это расшатывает только что ставший экстрасенсорным мозг Дина, её должно буквально рвать в клочья. Она оседает, зажимает уши. Из висков течёт жуткая серо-чёрная кровь, размазываясь под её ладонями. — ХВАТИТ! Она мерцает и исчезает в синеватом колебании, сломанные охранные печати слабо вспыхивают, но не могут её остановить. В тот же миг Дин точно понимает, куда она направляется: к камню. Если она не укрепит его, ей придётся иметь дело и с ним, и с Сэмом. Она побывала у Дина в голове — она должна понимать, что тогда для неё всё будет кончено. Шанс невелик, но выжимать максимум из ничего — в этом вся, чёрт побери, жизнь Дина, разве не так? Он знает, где её кости. Сэм тоже взял её на прицел, так что её гусь, мать его, рано или поздно будет зажарен. Осталось только понять, как добраться туда, вниз… Дин бросается к воде, но замирает, завидев Кастиэля — тот лежит неподвижно, тёмным силуэтом в клубящемся тумане. Дин падает на колени рядом с ним, взметнув мокрый ил. Кас выглядит мёртвым: бледный, с синяками, будто распухшие от воды вены проступают под кожей. — Кас!! Его рука зависает над плечом Кастиэля — запоздалая нерешительность, — когда тот вдруг вскидывается, словно поражённый молнией. Дин отскакивает назад, рука падает на плечо, и вместе с ней — вырвавшийся сквозь зубы выдох чистейшего облегчения. Он откидывается на пятки, а напряжение с его плеч сходит, как тормозная жидкость из перерезанной магистрали. Кастиэль сначала смотрит сквозь него, мимо, а потом взгляд находит Дина. Он проясняется, лицо, и без того бледное, становится белым, как мел, а выражение лица — оно ошеломляет Дина. Он никогда не видел у него такого выражения. Как будто мир рушится, вот только мир рушился уже не раз, а Дин всё равно никогда не видел на его лице такого… опустошения. И тогда тревога и страх снова начинают подниматься в горле — медленно, параллельно, один за другим. — Кас…? — хрипит он. — Скажи мне, что с тобой всё в порядке, чувак. — Дин, — выдыхает Кастиэль. И в этом — безнадёжность. Такая, что Дин сразу оглядывается в поисках того, что он мог бы ударить, схватить, остановить — что бы это ни было. Но Кас не отводит от него взгляда. Смотрит на его руку — ту, что, казалось, должна лежать на его плече. Только вот не лежит, да? Она проходит сквозь Кастиэля. Словно они на разных частотах. — А, — глупо говорит Дин. И тут его собственные слова возвращаются к нему эхом, теперь уже в насмешку. Призраки? Они сами в упор не видят, что они призраки. И это почти смешно, когда до него доходит. На самом деле, это, мать его, многое объясняет. Почему он будто плывёт, почему отстаёт от реальности на три шага. Почему он… ладно, да, сейчас не время всё это раскладывать по полочкам — не до того, особенно если призрак — другой призрак, подсказывает мозг совершенно некстати — скоро закончит запирать Сэма снаружи и снова явится, чтобы утопить их обоих. — Всё будет хорошо, — слышит Дин собственный голос, — Наверное. Обещаю.