Американский оракул

пневма//мания

Тёплая вода без конца стекает с волос Дина, льётся по голой шее — неприятное ощущение. Он чувствует её вкус, когда она подступает к горлу. Кастиэль не перестаёт смотреть на него. На лице — странное выражение чистой… утраты. У Дина по коже бегут мурашки. Хочется разорвать в клочья того, кто заставил Каса так смотреть, но — ведь этим кем-то сейчас, по сути, является он сам, да? Дин морщится от этой мысли, но берёт себя в руки. Он кладёт руки как можно точнее на плечи Кастиэля, глядя ему прямо в глаза. Говорить теперь мучительно сложно — нужно продумывать каждое слово, а не просто реагировать. — Я… Это сейчас неважно, ладно? Всё будет… я обещаю, всё будет хорошо, — говорит он. Это не совсем правда: ничего из того, что он видел в своих видениях будущего, не было хорошим. Но и мёртвыми прямо сейчас, в этой воде, они там тоже не были. Так что это вроде, как и не совсем ложь, верно? Дин вслепую тычет рукой в сторону воды, из которой только что вытащил их обоих. — Но, эм… — он резко прочищает горло, захлёбываясь, — Сперва… на дне лежит запертый ящик. Оказалось, что после всей этой чертовщины эта тварь — просто взбесившийся Каспер. Мы сжигаем то, что внутри, и бац, мы вне игры. — Слова звучат как его собственные, но вслух они кажутся искажёнными, будто пропущенными через аквариумный фильтр — глухими, влажными. Кастиэль наконец отрывает взгляд от его лица и смотрит в ту сторону, куда указывает палец Дина. Он колеблется. Всего на миг, но Дин сразу понимает почему: Кастиэль не сможет вернуться туда. Он едва пришёл в себя после первого раза. Второй раунд? Второй может оказаться смертельным. Он видит, как губы Кастиэля сжимаются в упрямую линию. Они говорят одновременно: Кастиэль произносит: — Я готов, — а Дин: — Ты не можешь. Проблема в том, что кто-то должен спуститься. А она, как только вернётся — а это может случиться с секунды на секунду — пойдёт за Дином. Так что идти должен Кас. Как бы то ни было — только он. Дин снова смотрит на поверхность. Он вспоминает покалывающее тепло в кончиках пальцев, когда сливался с её духом, как вырвался из хватки воды. То, как она могла управлять ею, чтобы снова затащить его обратно. Бункер был её частью — и всё, что в нём тоже. И если он просто… позволит себе почувствовать — он всё ещё ощущает это: как бункер дышит под его рукой, выдыхает силу через его пальцы. Усиливая. Ускоряя… И что бы сделал Сэм, имея в своём распоряжении весь этот невероятный потенциал? Дин медленно сжимает мерцающую ладонь, глядя на неё. Потом — на воду. Когда он говорит, его голос звучит тихо даже для него самого. Он мёртв. Он мёртв, и как, чёрт возьми, он раньше этого не понял? Он уставился на воду, чтобы не смотреть на лицо Кастиэля. Он пытается сосредоточиться на ощущении в своей руке. — Ящик, эм… Он со мной. Думаю. Или где-то поблизости. Он не знает, откуда эта уверенность, просто чувствует, что это правда. Вместо того чтобы сопротивляться связи, которая продолжает рваться к нему, он позволяет воде заливать его изнутри. Пропитывать его, обволакивать. Она же стачивала его под себя, да? Все эти ритуалы были не просто о том, чтобы он стал похож на неё — а чтобы он стал ею. Всё, что он сейчас чувствует, всё, что бурлит под его пальцами, — это её... И этот ящик прямо там. Прямо под слоем ила. Дин поднимает руку к туманной поверхности и сосредотачивается. Делает вдох. — Дин? Что ты делаешь? Нам нужен план… Это всего лишь ящик. Он его вскроет, вытащит содержимое наружу — и вуаля, «Чумовая пятница» окончена. Вокруг него статика бушует, треск эхом отражается в тяжёлом воздухе, тонкие голубые искры пробегают по коже. Дин силой воли приказывает ящику сдвинуться. Пустое, зачарованное пространство ящика ускользает сквозь его пальцы, как песок. Кастиэль хмурится, будто Дин совсем слетел с катушек, та самая дурацкая складка тревоги между бровей, но Дин упрямо игнорирует её. Если Дин занял её место, значит, это всё теперь принадлежит ему. Он так чертовски близок. Если она могла управлять водой, сбивать его с ног, утягивать его обратно, если какая-то сверхпризрачная сущность могла контролировать всё это… Ну и чёрт с ним. Тогда у Дина есть новый план. Ладно, идея. Но отличная идея. Осталось только — как-то её реализовать. Но Кастиэль уже поднялся на ноги — когда он успел? Он сильно раскачивается, но в его глазах горит тот самый глупый фанатичный огонь самопожертвования. — Дин. Время на исходе. Задержи её, я пойду… — Да придержи ты своих грёбаных коней! — рявкает Дин, срываясь от злости — оттого, как Кас, даже не раздумывая, уже повернулся, чтобы снова нырнуть прямиком к чёртовым вратам смерти. Тишина сгущается. Кастиэль напрягся, но застыл на месте. Между ними клубится туман, цепляется за его ресницы, пока он смотрит на Дина. Дин вдруг чувствует себя совершенно вымотанным, опустошённым до предела, мёртвым во всех смыслах, и всё, чего он хочет в этот миг — это просто раствориться в нём. Он даже видит это, идеально чёткий стоп-кадр: тело Кастиэля, прижатое к его собственному, пока они оба тонут в иле. И теперь он знает, что произойдёт, если он потерпит неудачу. Дин вновь сосредотачивается, он чувствует сопротивление под пальцами, пристально глядя на воду. Воды почти не дрогнули. Он снова тянется, ищет хоть что-то физическое, за что можно ухватиться. Его пальцы сжимаются вокруг пустоты. Поверхность начинает дрожать. Затем, в судорожных толчках, вспенивается. Замирает. И вдруг снова становится безветренной, бесполезно ровной и гладкой. Дин раздражённо хмурится. Затем вода отступает, словно делая вдох, и начинает расходиться. Чёрный ил покрывает обнажившееся каменнистое дно, грязь блестит, скользкая и гладкая. Чувствуя себя яснее и бодрее, чем за все последние дни, Дин радостно вскрикивает, резко оборачиваясь к Касу: — Видал, Кас? Моисей пусть соснёт мой призрачный… Вода содрогается, угрожая рухнуть обратно. Дин быстро сосредотачивается, приходя в себя. Он даже выравнивает стенки одним взмахом руки. С довольной ухмылкой он указывает на грязевое дно перед ними: — Совсем неплохо для пяти минут на той стороне, да? — Кастиэль не выглядит впечатлённым. Дин пожимает плечами. Управлять водой — странное чувство, дикое ликование, что-то между колкими мурашками и отдалённым гулом надвигающейся мигрени. Он уже чувствует, как это начинает его истощать. Воздух вокруг начинает потрескивать от статического электричества, и они одновременно поднимают головы, прежде чем снова взглянуть друг на друга. — Я задержу её, — говорит Дин с мрачной решимостью. Суставы его пальцев не хрустят. Чёртова призрачная хрень. К слову, о ней — конечно, она почувствовала, как он сделал… что бы там он только что ни сделал. Кастиэль уже двинулся вперёд, цель у него перед глазами, но, когда он отворачивается, внутри у Дина что-то сжимается. Он тянется к его плечу — и рука проходит насквозь. Горло тут же сжимает резкой, болезненной судорогой. Он сжимает челюсти, напрягает хватку и сосредотачивается на точке соприкосновения, пока влажный воротник Каса не натягивается у него в руке. Кастиэль уже наполовину обернулся, настороженный, с вопросом во взгляде. Дин не может выдавить из себя ни слова. Вместо того чтобы пытаться объясниться, он просто наклоняется вперёд и целует Кастиэля так крепко, как только может. Даже если это ощущается не так как раньше, он знает, что Кастиэль чувствует его — по тому, как тот вздрагивает и тянется ближе. — Мы не закончим вот так, — выдыхает Дин, глядя ему прямо в глаза. Он откидывает руку назад к высокой стене воды и резко толкает Каса вперёд. — Иди! Позади них призрак снова обретает форму, сопровождаемый воем ветра, от которого у Дина пошли бы мурашки по коже, если бы он сейчас был способен их чувствовать. Сила искрит в тумане, сгущаясь в хаотично мерцающий, густой, как гороховый суп, серый смог. Сквозь него он ощущает, как её внимание сосредотачивается на нём, словно кинжалы, вонзающиеся в его спину, ощущает тяжесть этого безумного взгляда, когда он поворачивается в её сторону. Он усилием воли заставляет туман стянуться, сомкнуться позади него в плотную серую стену, чтобы закрыть Каса от её глаз. Туман подчиняется — и его накрывает головокружительным приливом слабости, от которого его шатает. Дин вжимает пятки в землю и удерживает позицию. Она не сможет его убить — он уже мёртв, и ей необходимо, чтобы каждая его часть оказалась под водой, иначе её безумный план с обменом рухнет, так? Всё, что нужно Дину, — выиграть время. Вот так, сука. Смотри на меня. Прежде чем она успевает разглядеть Кастиэля сквозь клубящийся туман и раздвинутые воды, Дин стискивает зубы и бросается прямо на призрака. Воздух сгущается, он обволакивает их двоих, и всё пространство вокруг кажется меньше. Они сталкиваются, и Дин оттесняет её назад. Они прорезают туман, словно он физически осязаем. — Что, чёрт возьми, ты творишь?! — взвизгивает она, но в этом слышится истерика. Может, она не понимает, что именно он задумал, но явно ощущает, что что-то происходит. Он не должен дать ей осознать, как легко ей было бы сейчас раздавить Каса под обрушивающимися стенами. Он чувствует, как она тянется к водам, и отвечает, замахиваясь и выбрасывая кулак вперёд. Она отшатывается назад, и его кулак лишь скользит по её щеке, оставляя за собой рябь холодного воздуха. Он не останавливается. Он оттесняет её беспорядочными ударами. Ему наплевать, попадает он или нет — важен только натиск. Кто вообще знает, учитывается ли сила удара в призрачном бойцовском клубе? Главное — быть быстрым, отвоёвывать каждый дюйм, любой ценой. Впервые с самого начала этой истории он чувствует себя собой, мир сужается до ритма крови: удар — ответ — удар — снова, снова, снова… С каждым касанием, с каждым ударом, с каждым толчком она начинает… мерцать. Он улавливает тревожные, сменяющиеся образы: её лицо, лицо Кастиэля, калейдоскоп его воспоминаний, наложенных поверх её черт. Трудно понять, намеренно это или нет — может, она отчаянно ищет образ, перед которым он замешкается… ну, удачи, мать твою. Но с каждым мгновением она всё чаще становится просто собой — маленькой, хрупкой, худой. Дин, может, и пожалел бы её, если бы она, блядь, не убила его. На миг она принимает образ Сэма — и тут же жалеет об этом. Да, хреновый выбор. Он отбрасывает Сэма без единого колебания. Затем она снова становится Дином, её лицо приобретает его разъярённый оскал, когда она наконец-то собирается с силами и пытается ударить в ответ. Она отводит руку слишком далеко, с поджатым внутрь большим пальцем, с ужасной техникой, но он позволяет ей попасть — позволяет вернуть хоть крошечную долю того, что он обрушивал на неё. При ударе его должна бы пронзить знакомая вспышка боли, сужающееся зрение — но, к его разочарованию, это даже не рассеивает призрачную дымку. За её плечом резко вырастает тёмная каменная стена — массивная, уходящая вверх в туман, с высеченными в нёй ступенями. Отлично. Пора проверить, причинит ли удар о камень хоть какой-нибудь, чёртов урон. Кровавая ухмылка сама собой искривляет его губы — и тут он судорожно вздыхает, спотыкаясь, когда зрение вспыхивает белым и рассыпается статическим шумом. Вода, клубящиеся испарения обжигают ему нос, словно кислота, огромные стены воды возвышаются по обе стороны, дрожа, готовые вот-вот обрушиться. Он не знает, что их колебания совпадают с дыханием Дина, но всё равно нутром ощущает эту связь. Он пошатываясь идёт вперёд по узкой тропе, свежий ил засасывает каждый шаг, обжигая ступни и кожу там, куда попадают брызги. От земли поднимаются клубы пара. Его крылья — крылья?? — волочатся за ним: тяжёлые, распухшие, обожённые. Глаза тоже горят, он щурится от едкой дымки, но всё равно падает на колени и начинает копать, несмотря на то, что это обжигает его руки. Времени нет. У Дина нет времени... Дин возвращается в себя, когда что-то с силой врезается ему в висок. Холодные пальцы сжимают его челюсть с такой силой, что, кажется, оставят вмятины. В другой руке у неё окровавленный камень, занесённый высоко над головой, — и, чёрт, это было по-настоящему больно. Голова кружится, но всё, о чём он может думать, — Кас. Это был Кас, он точно знает. Здесь — нет, там и сейчас, и… Ещё один удар, и он давится вдохом, быстро моргая, пытаясь прояснить взгляд. Он чувствует, как вода дрожит вместе с его пошатнувшимся контролем, готовая сорваться с невидимых границ. И тут он видит, как в её глазах начинает зарождаться подозрение. Она ищет. Так не пойдёт. Он выдавливает окровавленный смешок, расслабляя плечи достаточно, чтобы лениво развести руки в стороны. Добавляет ухмылку, от которой её, он точно знает, перекосит от злости. — И это всё, на что ты способна, маленькая мисс Счастье? Она заметно ощетинивается, отвлекается, но недостаточно. Дин делает ложный выпад — нарочито неуклюжий, такой, чтобы казалось, будто его легко парировать. Она заглатывает наживку: он выбивает камень из её руки и тем же плавным движением бьёт её головой о каменную стену. Хруст черепа о камень отзывается в ушах Дина почти сочувственным звоном, даже когда он прижимает её спиной к стене, вдавливая ей в горло предплечье. На этот раз, когда они соприкасаются, слияния не происходит, что-то в ней поспешно отгородилось от него, пока они напряжённо боролись друг с другом. Отлично. Если она занята тем, чтобы не впустить его, значит, она не сможет копаться внутри него. Ржавые распорки, уходящие в темноту над головой, начинают искривляясь отходить от болтов, вбитых в камень вокруг места их борьбы. Металл изгибается, словно высохшие на солнце листья, охранные печати тускнеют и гаснут. Дину приходится резко извернуться, чтобы не удариться боком об основание одной из распорок, она лишь слегка задевает его руку, но он тут же отшатывается от ледяного ожога. Железо...? Отвлёкшись, он не успевает нанести следующий удар достаточно быстро, и её зубы — её грёбаные призрачные зубы!! — оставляют кроваво-серые отметины на его руке. Он наваливается на неё с новой силой, сыплет проклятиями, обрушивая на неё весь свой вес. Он оказывается лицом к лицу с… ну, с самим собой. — Что ты скрываешь? — шипит она. Он не сможет долго её сдерживать. Возможно, он и не сможет нанести ей большой урон в честной рукопашке, но есть и другие способы её отвлечь. Всё срабатывает как на автопилоте — голова Дина чуть наклоняется вбок... — Слушай, знаешь, что меня больше всего поражает? — начинает он. — Я просто не могу поверить, что у тебя были десятки лет, чтобы вынашивать план побега, потом ты действительно выбралась благодаря какому-то чёртову землетрясению посреди Канзаса и после всего этого ты всё равно умудрилась всё запороть, выбрав меня своей маленькой музой? Ты вообще осознаёшь, что даже если тебе и удастся утащить меня с собой — и, чёрт возьми, поверь, ты об этом ты сильно пожалеешь, у тебя всё равно нет ни единого шанса выбраться отсюда? Может, ты сейчас и на коне, благодаря всей этой дряни, которой ты напичкала это место, но за порог ты не выйдешь, не говоря уже о каком-то круизе на Багамы. Она сверкает взглядом, его же собственные зелёные глаза горят ядовито ярко. — А ты уже привязан к пневме. Твой ангел утонул. — Она склоняет голову, её голос становится тёплым и низким: — Для тебя уже всё кончено. Мы просто танцуем, пока ты сам не поймёшь, что ты уже дома, Дин. — …Ага. Или... просто представь на секунду: я лично запихиваю твою задницу обратно под воду и замуровываю тебя здесь, как в «Амонтильядо», вместе со всей твоей стрёмной сауной. Она склоняет голову набок, и он видит, как её губы беззвучно шевелятся: Амонтильядо? — а потом она медленно, кроваво улыбается. Он отводит кулак назад, собираясь стереть с её лица эту самодовольную ухмылку. Но мир снова резко переворачивается с ног на голову: Жжение. Дин — нет, Кастиэль — стоит на коленях в центре расступившихся вод, погружённый в горящий ил, зрение темнеет на периферии. Он копает и копает, пока грязь не начинает забиваться под ногти и пальцы не задевают что-то мягкое — не старое дерево и не металл. Сердце Кастиэля замирает. Он ускоряется, судорожно разгребает чёрный ил, пока не обнаруживает плоть, кожу. Дина. Его призрак был там, снаружи, но тело всё это время было здесь, в грязи, в ловушке ритуала. Кастиэль позволяет себе один (эгоистичный) миг — дрожащими пальцами он откидывает мокрые волосы со лба Дина, убирает грязь с его лица там, где оно едва проступает над поверхностью. Оно неестественно бледное, глаза закрыты, обращены к тусклому свету. Остальная часть его тела всё ещё погребена под слоем ила. Дин пытается отстраниться, не желая задерживаться в этой пугающе обнажённой скорби по себе самому. Он пытается выкрикнуть имя Кастиэля, стереть с его лица это сломленное выражение, дать понять, что он всё ещё здесь, что он пытается, что Винчестеры не сдаются, верно? Только вот ещё как сдаются, и слишком часто. Они уходят молодыми, уходят в крови, и у Дина, если честно, билет уже весь в пробоинах. Но это его грёбаный билет, и он будет использовать его по максимуму. Будто Кастиэль слышит, как он мысленно кричит ему поторопиться, сосредоточиться на одной чёртовой проблеме за раз, — Кас отпускает его и продолжает разгребать грязь, движения становятся быстрее, напряжённее, будто подгоняемые злой решимостью. По пещере разносится угрожающий скрип, и оглушительный грохот возвращает его обратно. Теперь, когда Дин увидел своё собственное тело — Господи, — он наполовину ждёт, что его тут же снова затянет в жадный ил. Но вместо этого он резко возвращается к ней, лицом к лицу, к этой жуткой, чертовски зеркальной версии его самого, как будто он никуда и не уходил. Как бы ни было это странно, связь с Касом, похоже, длилась всего мгновение, потому что она всё ещё не вырвалась из его ослабевшей хватки. Рядом с ними лопнула балка, и пыль взметнулась в сырой воздух там, где она с грохотом упала на землю. Крепёж всё ещё наполовину вбит в стену, из него торчит зазубренный обломок металла, словно железный коготь, распустившийся из камня. — Что ты скрываешь? — повторяет она, на этот раз резче, и он чувствует, как её попытки пробиться становятся всё сильнее, барьеры между ними тают, превращаются в дым. У него нет времени... Вместо того чтобы оттолкнуть её, Дин притягивает её ближе, чтобы она оказалась в нужном положении. И толкает её со всей силы прямо на обломанный железный штырь. Металл пронзает её насквозь и едва не достаёт его самого, проходя в сантиметрах от дрожащей границы его тела. Но это ощущение отдаётся эхом в его груди, как клеймо, выбивая из него весь воздух. Оно накладывается рваными слоями на его видение смерти: запах прелого сена и застоявшейся крови наполняет ноздри — ему приходится моргать, чтобы прогнать лунный свет, льющийся сквозь щели в крыше амбара, когда они оба одновременно выдыхают. Она не исчезает, и это явно не сулит ничего хорошего. Вместо этого она частично растворяется вокруг железного штыря, который пробил её грудь. Ржавый металл раскаляется до вишнёво-красного и мерцает там, где касается её контуров. Дин стискивает зубы и подаётся вперёд, удерживая её на месте, упираясь рукой ей в плечи. Продолжительный контакт между ними ощущается странно, как будто они частично проходят сквозь друга друга, границы тел начинают размываться. Она не может вырваться — не может проскользнуть сквозь него, а он словно тает в ней — в себе — в магических жилах бункера. Он едва удерживает связь с реальностью. — Отпусти. Отпусти. Всё кончено, — выдавливает он сквозь зубы. Кас уже чертовски близко, дело должно быть в минутах, но любая грёбаная секунда сейчас была бы кстати. Дин с усилием пытается оглянуться — и… Он испытывает облегчение и радость, когда его руки нащупывают мягкое, отсыревшее дерево. Он разгребает вокруг, выдёргивает ящик из грязи. Зажимает его под мышкой, а потом наклоняется, просовывает руки под Дина и вырывает его из ила, волоча его к самой кромке воды. Он укладывает Дина на берегу и даже не пытается открыть ящик, а просто начинает с силой бить его о камни. Древесина вминается, трескается, проламывается. Его мысли — это закольцованное, единственное чувство. Тавтология. Держись, Дин. А что, по-твоему, Кас, чёрт побери, я сейчас делаю?? Боже... Дина выдёргивает из сознания Кастиэля, когда в воздухе раздаётся очередной удар колокола — от звука его атомы, кажется, распадаются. Когда звон стихает, и он вновь собирается в единое целое, он делает шаг вперёд — прямо в пустоту, туда где должно было быть её тело. Он резко выставляет руки и упирается в каменную стену, останавливаясь в миллиметре от зазубренной металлической распорки. Она всё ещё горячая, дымится там, где едва касается его груди — и он не знает, сгорит ли он или застрянет, как она, но проверять не торопится. Чёрт побери, Сэм, если бы ты мог хоть на секунду поставить эту спасательную операцию на паузу, она, может, и не понадобилась бы вообще… Позади него воды обрушиваются, словно небеса разверзлись в яростный шторм, и Дин резко разворачивается на пятке, чувствуя, как живот падает куда-то к коленям — чёрт, она снова опустила их, имя Каса зациклено крутится у него в голове. Потом он слышит отголосок ревущей воды, плещущейся у лодыжек Кастиэля, чувствует, как она оставляет обжигающие полосы на его розоватой коже, и сам дёргается, чтобы отступить, но у него есть другие приоритеты. Точнее, один-единственный приоритет… — Хватит прятаться! — орёт Дин в туман, крутанувшись на босой пятке. — Испугалась подойти? Или только сейчас до тебя дошло, что ты ошибалась — что ты застряла здесь так же, как и я? Что мы с тобой будем соседями по камере в этой выгребной яме ещё очень долгое, чёрт тебя дери, время! — выкрикивает он. Она не должна заметить Каса — не так близко, не сейчас... Он едва не падает от облегчения, когда воздух перед ним трещит, оживает, и она появляется, словно мотылёк летящий на огонь. Правда, облегчение оказывается кратковременным — её глаза настолько переполнены яростью, что почти светятся. Пальцы её ног отрываются от пола, и она зависает в воздухе. Где-то наверху зловеще скрипит металл. Искры вспыхивают в клубах пара, воздух тяжелеет, как перед бурей. Дин понимает: она собирает силы, хватаясь за те же ресурсы, в которые он уже жадно вцепился, раздвигая воды. Она не заметила Каса — она просто рвалась к источнику силы. Она выбрасывает руки вперёд, и бункер снова содрогается. Сломанные металлические распорки наверху скрипят и стонут, крепления лопаются с треском, похожим на выстрелы. Обломки камней и огромные промышленные болты осыпаются вокруг, падая в мокрую грязь словно метеориты. А потом все повреждённые распорки одновременно загибаются внутрь, как лапы умирающего паука, и обрушиваются прямо на Дина. Дин валится обратно в ил, холодное и слишком тяжёлое железо врезается ему в грудь, придавливая к камню под ним. Она пригвоздила его, как сумасшедший коллекционер бабочек, и теперь это не грязь сдавливает ему лёгкие. Он думает отрешённо, что кажется, не истекает кровью. Разум не в силах сосредоточиться ни на чём, кроме ровной, затяжной ноты ужаса. Сырой, пронизывающий холод, сковывает его, как лёд. Сине-чёрная слизь сочится из него и растекается по камню, пока распорки давят сверху, поблёскивая почти угасшими охранными печатями. С потолка сыплется пыль и крошка камня, и он моргает, когда они сбиваются комками на его ресницах. Это должно быть больно. Это зияющая рана, раскалённое железо вонзается ему в рёбра и скребёт по камню. Это должно быть больно. И это почти больно — но совсем не так, как он ожидал. В основном же он чувствует только холод. Возможно, это шок. Могут ли призраки впадать в шок? Пока мысли крутятся по кругу, он вдруг замечает, что она говорит — рвано, сбивчиво, — но не Касу. И только это сейчас важно, верно? Она совсем рядом, стоит на коленях, склонившись над ним, когда он моргает и открывает глаза. — …и вот это всё, что удерживало меня здесь всё это время? Все металлы такие, или те шарлатаны наверху выбрали именно этот вариант как особенный? Дин пытается поднять руку, бессильно упираясь в ближайшую балку, но ладонь лишь искрит от жара, половина пальцев тут же рассыпается пеплом. Он резко выдыхает, едва сдерживая ужас. Она продолжает говорить, а он зажмуривается изо всех сил и тянется — туда, внутрь, к той самой части себя, откуда тогда подчинил себе воду. Он уже делал это. Он сможет снова. Он должен… — Что, Дин? Язык проглотил теперь, когда у тебя моё полное внимание? Просвети меня про призраков, раз ты такой эксперт. Ну давай, — насмешливо тянет она. Он не отвечает — только медленно, с усилием, поднимает всё ещё почти материальный средний палец. Ладонь продолжает дымиться по краям. Он хватается за концентрацию ещё сильнее. Это уже срабатывало. Ему нужно только… дотянуться. Но она сильнее, быстрее. Одного взмаха её руки хватает, и Дина оттаскивает назад шаркающая, паукообразная металлическая конструкция, что скрежещет, стонет и визжит в ответ на его сбивчивые ругательства. Она оставляет глубокие борозды в камне, так же как его обмякшее тело прочерчивает широкий след из индиговой призрачной слизи — след, неумолимо, неизбежно ведущий обратно ко дну. Он изо всех сил бьётся в сдавливающей его конструкции, пинается и колотит, но она даже не шелохнётся. Он понимает с холодной, почти лёгкой ясностью, что не сможет вырваться, когда вода начинает подниматься по его коже. На короткий миг эта волочащая его конструкция превращается в металлические стены, точно подогнанные под его размер, дрожащие под давлением, когда он погружается на дно океана — и он мечется, пойманный в двойном утоплении. Мелководье облизывает ему голову, и он в панике вдыхает, когда вода заполняет уши. Чем глубже его тащит вниз, тем сильнее он чувствует, как снова вплетается в ритуалы, становится единым с пронизанными магией жилами бункера — вокруг, над ним, внутри него. Прямо перед тем, как его голова погружается под воду, напрягая шею, он встречается взглядом с Кастиэлем по другую сторону кромки воды. Даже отсюда он видит отчаяние в его глазах, ярко-голубых и блестящих, и крепко сжатый в руке чёрный ящик, с которого капает вода. Дин закрывает глаза, задерживает дыхание и едва не уходит под воду, вода заливается ему в нос, пока он тщетно пытается удержаться на поверхности. Медленное, погребающее давление начинается с его лодыжек и ползёт выше по голеням. Вскоре тяжесть ила оседает на него, и всё тело кажется проваливающимся внутрь, будто треснутые рёбра складываются под тяжестью воды. Балки наверху тихо скрипят, их эхо разносится под водой, как умирающий зов кита. Камешки сыплются вниз, острыми песчинками жаля его лицо. Его глаза закатываются. Всё вокруг начинает меркнуть: все сложности, все запутанные, мучительные детали сливаются в единое целое. Это дом, он часть его. Всё просто. Он — мигающие консоли. Затемнённый картографический стол. Он — охранные печати на десятке мёртвых языков, ровный гул электричества. Он вдыхает. Вентиляция выдыхает, дрожит и выдувает пар в затопленные коридоры, которые он знает как свои пять пальцев. Треснувшая плитка блестит от конденсата. Взгляд тонет в аварийном красном свете. Голова наполняется дымом олеандра, в уши медленно заползает ил, выталкивая его из собственного сознания. Он уже не может понять, темно ли вокруг, или это ил поднялся так высоко, что оттягивает веки вниз… Сознание Дина рассеивается, скользит, и, легко, как дыхание, погружается в сознание Кастиэля — в последний раз. Мысли Кастиэля упорядочены, полностью сосредоточены на действии — полная противоположность рассеянной, вялой отрешённости Дина. И потому Дин задерживается. Он следит за руками Каса, как если бы это были его собственные, когда те поднимают грязный деревянный ящик высоко вверх. Искры взвиваются, когда дерево раскалывается, разбиваясь о раскалённые стенки жаровни, пока не появляется трещина, достаточно широкая, чтобы Кастиэль мог просунуть внутрь руки. Он разламывает ящик плавным, резким движением, в стороны летят жидкая грязь и щепки. Череп пугающе сухой, почти крошащийся под пальцами, когда Кастиэль вытаскивает её наружу, мелкая пыль тут же растворяется во влажном паре. В отличие от сосредоточенных, точных движений Кастиэля, Дин воспринимает всё с вязкой медлительностью, будто в патоке. Он смотрит, как хватка Каса оставляет на черепе сотни тончайших трещин, прежде чем тот с глухим ударом падает в раскалённые докрасна угли. Искры взмывают в воздух, шипят и плюются. Пар обжигает им пальцы, но никто не вздрагивает, пока Кастиэль сгребает ещё больше углей, наваливая их горкой, пока от черепа не остаётся ничего, кроме тёмных впадин глазниц. Угли скатывается внутрь глазниц, словно собираясь в светящиеся глаза. Вспыхивает искра странного цвета: она разгорается. Яркая вспышка ослепляет их белым светом — и раздаётся крик, бесконечный крик, и это её голос. Дин видит всё глазами Кастиэля: как она взмывает вверх, охваченная пламенем, словно горящее кружево, а затем… Исчезает. Металлические зубья холодеют в груди Дина, становятся ломкими. Вода всё ещё жива — он чувствует, как она по-прежнему жадно тянет его вниз, ей нужен рупор, и он сгодится. Она хватается за него жадными пальцами, утягивая на дно, в илистую постель. Это холодное утешение, в котором он мог бы остаться. Забыть последние земные границы и ограничения своей смертности, всего лишь нависшие сверху, где очертания его тела мерцают, как блеклые звёзды, соединённые с этим новым Дином тысячей гниющих проводов. А над всем этим бункер светится и переливается, накопленной за десятилетия остаточной энергией. Он принадлежит ему. Это он сам. Он дома, в тепле и темноте. И свет оставлен включённым — специально для него. Тепло разливается по спине Дина. Кастиэль ложится рядом с телом в грязи, прижимаясь к нему. Ложится неуклюже, отчаянно, накрывая его собой — и в этой приглушённой пустоте Дин вдруг осознаёт: он едва-едва чувствует, как руки Кастиэля смахивают грязь с его кожи. Всё его существо тянется к этому ощущению, как к солнцу. Но так же внезапно, как оно пришло, оно вытекает из него — как кровь из артерии. Он старается дотянуться, обвить пальцами руку Кастиэля, просто ухватиться хоть за что-нибудь… И всего в нескольких ярдах и одновременно в милях отсюда — Кастиэль замирает. Он резко поднимает голову, вглядывается в туман — но никого не видит. Он хватается за руку Дина. Сжимает её крепко, грязные ногти впиваются в влажную, безжизненную кожу. — …Дин? Ощущение пробегает вверх по руке Дина, будто она принадлежит кому-то другому, поднимается покалыванием в грудь, когда Кастиэль прижимает его остывающую руку к своей щеке. А Дин пустой, это верно — топливо кончилось, он достиг плато, тонет, но Кастиэль такой тёплый рядом. Он — спокойная заводь посреди бури, что-то прохладное и умиротворяющее, в то время как давление нарастает, превращаясь в дрожащий алый туман за его веками. Кажется, если бы он только мог дотянуться, он смог бы наконец отдохнуть. Дин вздрагивает, пытается высвободится и тянется. — Кас… Обволакивающая, затягивающая хватка воды сменяется холодной, обжигающей болью, все ушибы и сломанные рёбра дают о себе знать разом, когда он рывком возвращается в своё тело. Дин выскальзывает из объятий Кастиэля на каменистый берег, захлёбываясь чёрной грязью, пока не начинает её отхаркивать, сотрясая всё тело, разбрызгивая ил и солоноватую застоявшуюся воду, пока, кажется, внутри не остаётся уже ничего и ему наконец удаётся сделать несколько рваных, влажных вдохов. Судорожная дрожь проходит по всему телу, медленно стихая. Из ноздрей капает мелкий, чёрный, песчаный ил, глаза зудят от песка. Он делает вдох — один раз, поверхностно, потом второй — и обессиленно падает вперёд. Лицо ударяется о что-то куда более мягкое, чем галька берега, которую он смутно ожидал. На мгновение Дин ничего не видит, тупая паника закручивается внутри, пока он не заставляет дрожащую руку подняться и яростно соскоблить грязь с век. Почти сразу за его рукой следует другая, более уверенная, пальцы мягко стирают темноту. Дин щурится на движущиеся силуэты Кастиэля — их с десяток, все одинаково размытые и все одинаково Кастиэль, но это не помогает. Он трёт глаза, чувствуя, как мелкие песчинки царапают кожу, зрение опасно плывёт. Это тоже не помогает. Он совсем не может сфокусироваться, но у всех этих многочисленных Кастиэлей — молодых, старых или окровавленных — есть одна общая черта: эта дурацкая морщинка тревоги на лбу. Дин срывается на сдавленный, дрожащий смех при её виде и зажмуривается крепко, когда желудок резко скручивает. — Дин? — раздаётся через мгновение один из голосов Кастиэля, тот самый низкий, хриплый, пронзающий влажный туман. Дин представляет, как эта морщинка становится ещё глубже. Может быть, правильный вопрос не в том, кто из них Кас. А в том, откуда он. Он снова щурится на склонившуюся фигуру Кастиэля, заслоняющую тусклый свет, на весь его силуэт целиком — и от этого у Дина в голове всё кружится, как в карусели. Песок режет ему глаза, когда он закрывает их предплечьем, но хотя бы так исчезает этот зеркальный лабиринт из множества Касов. После долгой, мучительной паузы он неуклюже тычет рукой куда-то в сторону Кастиэля. — Г-говорил же, всё будет хорошо, — хрипло выдыхает Дин, и тут же отключается.